Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте




НазваниеНиколай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте
страница11/12
Дата публикации26.09.2014
Размер2.13 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Литература > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Но когда их гость, «совершенно отчаявшись в по­исках... повернул к даче и стал подходить к ней со сторо­ны поляны, как Леля (так автор называет ее впервые) подбежала изнутри к забору и, дав ему подойти вплотную, быстро проговорила:

— Мы больше не можем. Спаси! Найди его. Это твой сын.

Когда же он схватил ее руку, она вырвалась и убежа­л а, а когда он перелез в сад, то нигде уже не мог ее найти».

Но Пастернак не скрывает от читателя, что ему, как автору, все известно: «Ведь лучше всякого другого знает он, что лишь только в поселке откроют булочные и раз­минутся первые поезда, как слух о печальном происшест-

вии облетит все дачи и укажет наконец близнецам-гимназистам с Ольгиной, куда им доставить своего безы­менного знакомца и трофей вчерашней победы».

Этот краткий абзац всего в несколько строк, выписан­ный мною из рассказа, осведомляет читателя о счастли­вом исходе происшедшего. От огласки каких-либо допол­нительных подробностей автор воздерживается. Они ему не нужны — не в подробностях дело.

Лишь на предпоследней странице рассказа мы узнаем, что Леля — «без ума от радости, что мальчик нашел­ся» — отступилась от своих слов, сказанных ею там, у за­бора: будто он, мичман, отец пропавшего ребенка. Теперь она, не желая усложнять жизнь свою и мужа и его, мич­мана, выдает все случившееся за расчетливый обман, что­бы он тем усерднее старался спасти ее сына. Тот и на сей раз ей поверил. Или хотел поверить? О, как были ему ненавистны все эти женские уловки!

Они встретились вновь лишь спустя долгих пятнад­цать лет. И каких лет! В самый разгар гражданской войны. О, как все изменилось в стране и в судьбах каждо­го! Он, бывший морской офицер, а теперь член губкома товарищ Поливанов. У Лели же умер муж и девочка, о существовании которой ни читателям, ни Поливанову ни­чего не известно. А ее сыну грозит новая беда.

Но она знает, что в неком городе живет и действует он, его доподлинный отец. Там-то сын ее и был аресто­ван.

В переполненном поезде она едет в этот город и такая, какой она вышла из вокзала, «грязная, давно не умывав­шаяся женщина», пошла на улицу, где помещался губ-ком. И вот уже в третий раз спрашивает солдата, можно ли пройти к Поливанову, каждый раз получая в ответ, что Поливанов еще не ворочался.

«Скука трех родов слышалась в его голосе. Это была скука существа, привыкшего к жидкой грязи и очутивше­гося в сухой пыли. Это была скука человека, сжившегося

в заградительных и реквизиционных отрядах с тем, что вопросы задает он, а отвечает, сбиваясь и робея, такая вот барыня, и скучавшего оттого, что порядок образцово­го собеседования тут перевернут и нарушен. Это была, на­конец, и та напускная скучливость, которою придают вид сущей обыкновенности чему-нибудь совершенно небыва­лому. И, превосходно зная, каким неслыханным должен был казаться барыне порядок последнего времени, он напускал на себя дурь, точно о ее чувствах и не догады­вался и отродясь ничем другим, как диктатурой, и не дышал».

Я и это выписал из текста рассказа не только потому, что он сам по себе так замечателен, и уж тем менее отто­го, что к тому же приему обращались виднейшие писате­ли и критики, говоря о прозе Пастернака, а скорее по той причине, что и до меня иные из них отмечали, как свежо и по-новому преломлялось в его прозе властное воздей­ствие Толстого. Приведенный же абзац в этом смысле особенно наглядно это подтверждает.

Я и так уже посвятил краткому рассказу более двух страниц. Но еще несколько слов необходимо к сказанно­му добавить. Ведь я, как ни скупо, все же начал его пере­сказывать (своими и его словами).

Уже сгущались сумерки, а она пришла в губком рано утром. Поливанов не сразу узнает ее, называет ее товари­щем. Но когда засветили жалкую масленку, сам не свой, вскричал: «Леля!.. Не может быть — виноват. Да нет же — Леля?!»

Они стояли друг против друга. Она такая, какой при­шла с вокзала. Он «съеденный острым недосыпаньем мужчина». «Молодости и моря как не бывало».

Опущу, вернее, скомкаю их трагический диалог:

Она начинает его: «Если вам дорог ваш ребенок...» «Опять! — мгновенно вспыхнул Поливанов и пошел гово­рить, говорить, говорить — быстро и безостановочно».

Уже он кончал свое бурное словоизвержение: «Так что даже если бы времена потекли вспять... и снова стало бы нужно искать одного из членов ее семейства, то и в таком случае он стал бы себя беспокоить только ради нее, или игрека, или зета, а никак не для себя или ее смехо­творных... »

Тут она его перебила. И вдруг назвала фамилию Не-плошаева. «Поливанов встал как вкопанный». И только спросил: «Он действовал не под своей фамилией?» Она подтверждает вопрос. И начинает еще что-то говорить. Но он перестал ее слушать. «Он знал это дело. Оно было безнадежно для обвиняемых».

Еще он куда-то звонил. Кого-то спрашивал. Что-то узнавал, пока не добился «последней и окончательно правильной информации».

Он взглянул в сторону Лели. В комнате ее не было. «Потом он нашел ее. Она громадною неразбившеюся куклой лежала между тумбочкой стола и стулом на том самом слое опилок и сора, который, в темноте и пока бы­ла в памяти, приняла за ковер».

Но что можно сказать о фрагментах, когда они остаются только фрагментами, не обладающими какой-либо целостностью, какой в полной мере обладает «Дет­ство Люверс» и, не без оговорки, «Повесть» Пастернака, оборвавшаяся на разговоре Сережи со старшим Лемо-хом? Но ведь, надо думать, я один только и знаю со слов Пастернака, что он хотел ее продолжить и даже сообщил мне, очень кратко, два-три мотива из некогда предпола­гавшегося им продолжения, о чем говорилось выше.

Правда, бывают и другие особые случаи. Сошлюсь на «Посмертные записки старца Федора Кузьмича». Тол­стой начал их писать, неколебимо веруя, что Федор Кузь­мич был не кто иной, как император Александр Первый. Тем более что этому верили не только в народе, но и «в высших кругах и даже в царской семье в царствование

Александра Третьего. Верил этому и историк царствова­ния Александра Первого, ученый Шильдер». Историкам удалось опровергнуть эту легенду, и Толстой не стал работать над продолжением «Записок». Но он успел написать начало задуманного произведения и довести первые его страницы до истинного совершенства.

Один и ныне здравствующий виднейший исследова­тель, комментатор и текстолог Гёте высказал суждение, что иные фрагменты (он приводил примеры) не поддают­ся художественной оценке. Ими вправе интересоваться разве только литературоведы-специалисты, если у них есть что сказать о них.

Вполне возможно, что сказанное верно. Но это ни­сколько не относится к фрагментам, включенным в книгу «Прозы разных лет» Бориса Пастернака. Они читаются с возрастающим интересом и вполне позволяют судить о них также и с эстетической стороны, х о т я они, конечно, не отличаются художественной цельностью, к досаде читателей.

В книге «Воздушные пути» представлены три озаглав­ленных фрагмента: «Безлюбье», «Три главы из повести» и «Начало прозы 1936 года». Объединяет их только одно — каждый фрагмент, в какие бы годы он ни был написан, представляет собою если не начало, так подступ к боль­шой повести или роману; словом — «тоскою по эпосу».

«Безлюбье» я вскользь упомянул в пятой главе моих воспоминаний, не называя даже его заглавия, начисто мною позабытого. Последнее отчасти объяснимо — фрагмент еще не успел оправдать своего названия — «Безлюбье» — ни на столбцах газеты левых эсеров («Во­ля труда», 1918), ни в тексте фрагмента книги прозы Б. Пастернака. Мне помнится, но я, конечно, скорее всего ошибаюсь, что в газете более подробно говорилось о двух дорогах, верхней и нижней. Допускаю, да так оно, верно, и было, что Борис Леонидович, дав мне почитать, помнится, две газеты, потом заговорил о своей поездке в

Москву, а я оплошно кое-что мысленно перенес из его слов в текст фрагмента. Память все удерживает, но, возможно, не всегда с протокольной точностью...

В свою очередь, и я заметил одну смутившую меня неточность во втором автобиографическом очерке Пас­тернака «Люди и положения». Борис Леонидович пишет: «Весною 1922 года, когда она (Марина Ц в е т а е в а . — Н. В.) была уже за границей, я в Москве купил маленькую книжечку ее «Верст». Меня сразу покорило могущество цветаевской формы... »

На самом же деле все это происходило иначе. Не Пастернак, а я купил «Версты» Цветаевой в какой-то жалкой лавчонке близ памятника Плевны. Целый день читал ее, а на следующий поспешил зайти к Пастернаку, сунув в карман пиджака тоненькую книжечку, и сразу же возгласил:

— Я купил книжечку стихов Цветаевой. Она мне понравилась. Очень. Особенно одно стихотворение. Я хо­чу прочесть его, не заглядывая в книгу.

— Н у - н у , — сказал Пастернак довольно небрежно.

Знаю, умру на заре! На которой из двух, Вместе с которой из двух — не решить по заказу! Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух! Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Пляшущим шагом прошла по земле! — Неба дочь! С полным передником роз! — Ни ростка не наруша! Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь Бог не пошлет по мою лебединую душу!

Нежной рукой отведя нецелованный крест, В щедрое небо рванусь за последним приветом. Прорезь зари — и ответной улыбки прорез... — Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

— Замечательно! Превосходно! Знаете, Коля, оставь­те мне эту книжицу на несколько дней. Я ее тоже по­читаю.

— Нет, Борис Леонидович. Я вам ее дарю.

— Не пожалеете?

Я просто не мог поступить иначе. Борис Леонидович меня столько задаривал и нужными книжками и загра­ничными рубашками.

— Никогда! — сказал я. — К тому же я завтра сбе­гаю в ту лавочку и куплю другой экземпляр.

— Ну, большое вам спасибо!

Как я сказал, так и поступил, то есть сбегал-таки в лавочку и спросил «Версты» Цветаевой. Таковых, одна­ко, не оказалось. Я остался только с одним запомнившим­ся стихотворением. Долго знал его наизусть. Но потом стал забывать отдельные слова и даже строки. Позднее моя дочь приобрела Цветаеву, изданную «Библиотекой поэта». Теперь я смог прочесть любимое стихотворение в непокалеченном виде.

Пастернак писал очерк «Люди и положения» в 1956 году. За тридцать четыре года иной кто мог бы и позабыть столь несущественные обстоятельства. Но никак не Пас­тернак, запоминавший значительные события до самой ничтожной частности. А его увлечение поэзией Марины Цветаевой было для него таким событием. Вполне по­нятно, что он в письме к ней, «полном восторгов и удивле­ния по поводу того, что (он) так долго прозевывал ее и так поздно узнал», мог, краткости ради, просто сказать, что купил ее сам. Признаться, я тоже не раз поступал так же, и по той же причине. Я нисколько не удивился и не обиделся. Мне просто захотелось воскресить живую сцену моего общения с Пастернаком.

Я и теперь, когда прочел замечательный очерк «Люди и положения», нисколько не удивился и тем менее не обиделся, что мое имя нигде не мелькнуло на его страни­цах, хотя я был в течение ряда долгих лет его ближай­шим другом.

Автобиографический очерк Пастернака — отнюдь не книга о дружбах, а о встречах с людьми, формировавши­ми его как художника, иногда и в ущерб его искусству (Бобров, о котором сказано, что он «неусыпно следил за моей футуристической чистотой»), а также и о его миро­воззрении, поэтическом, но и этическом. Если б речь шла о дружбах, Пастернак не мог бы не назвать имен Генриха Нейгауза и профессора В. Ф. Асмуса; первым он восторгался, называл его своим братом, а с Асмусом до конца своих дней поддерживал незамутненные дру­жеские отношения.

Со мной дело обстояло иначе. Установившиеся было между мною и Пастернаком уже не дружеские, а всего лишь доброприятельские отношения омрачились в начале 1931 года. Случилось это так.

В предыдущей главе я рассказал, как в сердце поэта зажглась самая большая его любовь — к Зинаиде Нико­лаевне Нейгауз, урожденной Еремеевой. Все в нашем кругу, а потом и в нашей Москве знали, что она на его любовь всецело откликнулась. Но еще она колебалась. Надо ли ей уже сейчас развестись с Нейгаузом и выйти за Бориса? Она знала, что я к ней дружески расположен и, дружески же, люблю ее. Словом, она меня прямо спро­сила, могу ли я поручиться, что это «всерьез и навечно».

— Зинаида Николаевна, вы поставили мне тягчайший вопрос. Я знаю только, что он никогда никого так сильно не любил, как любит вас.

На этом бы и кончить. Но я, по глупой правдивости, мне присущей, прибавил:

— А ручаться? Я ни за кого не могу поручиться, даже и за себя самого. Но что это «всерьез», очень «всерьез», вы и сами знаете. А будущее в «руцех господних», как

и все на свете.

Утром она окликнула меня по телефону, пригласила зайти к ней. Но не на Волхонку, где она тогда проживала с детьми у Бориса Леонидовича 1, а в свою квартиру в

Евгения Владимировна с сыном гостили в Берлине у родителей рнака.

переулке, выходящем на Поварскую (ныне улицу Воров­ского). Там же помещалось и учреждение ВОКС, в Отде­ле печати которого я тогда работал.

Зинаида Николаевна мне тут же сообщила о своем разговоре с Боринькой о нашей вчерашней беседе. Пас­тернак страшно на меня разгневался. «Значит, Коля не хочет мне счастья» и т. д. и т. д. «Не буду с ним больше общаться». Тут она горячо за меня заступилась. Сказала, что об этом и речи быть не может, что я вовсе ее не отговаривал, а «просто пофилософствовал». «Я с лестни­цы спущу этого философа!» — выкрикнул он. «Тогда и я не буду к тебе х о д и т ь » . — «Ах, так?! Ты на его стороне!» Тут она будто бы несколько его успокоила, сказав, что ничего не изменилось, что она будет его женой. Он и впрямь немного поуспокоился, перестал кричать. Я верил и верю в ее заступничество. Но в то, что он совсем успоко­ился, что ничего не изменилось, я не мог поверить.

— Боже мой, боже мой! Что вы наделали!

— Приходите к нам завтра к ужину. Он обещал мне больше не говорить об этом.

— Нет, ни сегодня, ни завтра я к вам не приду. Мало ли что он вам обещал. Нет, сперва должны пройти еще три-четыре дня в полном спокойствии. Сказать по правде, я очень боюсь нашей встречи. Ведь я-то его знаю.

— Увидите, все будет хорошо.

Прошло три дня. На четвертый, помню точно, что в пять часов пополудни, я позвонил на Волхонку. Зага­дал — от страха начинаешь верить в п р и м е т ы , — что если подойдет Зинаида Николаевна, то все сойдет благо­получно. Большая квартира была «уплотнена», то есть в ней проживали три семейства. Мог подойти любой из жильцов, за исключением Бориса Леонидовича — он ни­когда не откликался на телефонные звонки. Его всегда вызывали. Но нет, подошла она, Зинаида Николаевна.

— Могу ли я сегодня быть у вас?

— Да, да! У нас все в порядке.

— Значит, встретимся вечерком. Еще несколько слов, и мы оба в разных точках Моск­вы повесили телефонные трубки.

Я пришел со значительным запозданием. Нарочно, чтобы могли подумать, что я и вовсе не приду. Но стол был накрыт на три прибора. Очевидно, полагали, что я еще подойду. Пастернак был молчалив. Но потом все-таки заговорил. Он при наличии гостей, особенно когда их было много, привык произносить большие монологи, которыми все восторгались.

На сей раз он скуповато поведал о своей встрече с бывшим студентом философского отделения филологи­ческого факультета. В университетские годы Пастернака тот был учеником и рьяным почитателем Г. Г. Шпета, значительного философа-идеалиста начала века. Теперь он философией не занимался, а где-то преподавал латин­ский и древнегреческий языки (тут Борис Леонидович на­звал его фамилию, мне ничего не сказавшую).

— Я, — сказал П а с т е р н а к , — признался в ответ и как бы ему в утешение, что тоже забросил философию и теперь пишу стихи.

Чтобы слова Пастернака не повисли в воздухе, я в свою очередь сказал, что повстречался только с одним учеником Густава Густавовича, с неким Кенигсбергом, Максимом Максимовичем, если не ошибаюсь. Видел его всего лишь два раза. Второй раз мы с ним повстречались на Пречистенском (ныне Гоголевском) бульваре и, разго­ворившись, даже сели на скамеечку. Он мне очень понравился. Но вскорости он умер. Книга Шпета «Внут­ренняя форма слова», по-моему, замечательная, посвя­щена его памяти. Уже это одно говорило не только об их духовной близости, но и о его незаурядной одарен­ности. Кстати уж, об этой книге Асмус в 1929 году напи­сал весьма положительную статью «Философия Виль­гельма Гумбольдта в интерпретации проф. Г. Г. Шпе-та».

Только я это произнес, как Зинаида Николаевна ска­зала, что должна уйти.

— Сегодня пришло письмо. Родители Гаррика (Ней-гауза) приедут навсегда в Москву из Елизаветграда. Быть может, даже завтра или послезавтра — из письма не поймешь. Я должна там хорошенько прибраться. Квар­тира в полном запущении. Очень печально, но я вас по­кину.

Вот уж разодолжила! Я останусь с ним один. Объяс­нение неизбежно, сколько бы он ни клялся ей, что не будет говорить на эту тему.

Дверь хлопнула. Она ушла. Борис Леонидович молчал минуты три с плотно закрытым ртом. Но потом загово­рил, быстро и безостановочно. Это была обвинительная речь, почти такая, какую передавала мне Зина. Правда, он не сказал, что спустит меня с лестницы. Но то, что он «от меня этого не ждал», «что я не желаю ему счастья» и т. д., было сказано. Было сказано и то, о чем Зинаида Николаевна мне не говорила из женской стыдливости: что я-де «сам в нее влюблен, сам хочу на ней женить­ся».

Не перебивая его, я дал ему вполне уходиться. Но услыхав два последних его обвинения, не мог сдержать невольной улыбки.

Пастернак снова вспыхнул, но заметно сбавил звуч­ность своего голоса.

— «Да можно и с улыбкой»...

— «Быть подлецом...» — подхватил я. — Так, кажет­ся, у Шекспира?

Пастернак молчал, видимо, не решаясь ни подтвер­дить, ни отклонить моей догадки.

— Нет, дражайший Борис Леонидович! Позвольте и мне сказать несколько слов себе в защиту. Существует такой сомнительный философский термин «логическая совесть», над которым вдосталь потешался все тот же Г. Г. Шпет. Но я воспользуюсь этим термином в моей

защитительной речи. Здесь он, пожалуй, сгодится. Так вот: «логическая совесть» благоразумно запрещает мне жениться на матери с двумя детьми-малолетками, пое­лику я сам почти еще голодранец. Так — по «логической совести». А просто по совести — я никогда и ни при каких обстоятельствах не разрешу себе посягнуть на что-либо вам дорогое. Меня поразило разве то, что вы, достаточно долго меня зная, допустили мысль, в моем случае вполне невозможную, будто я «вам не желаю счастья». Странно, но я на вас не слишком даже обиделся: именно потому, что в вас несколько разбираюсь. Знаю, что вы, при всем вашем уме, не всегда бываете прозорливы. Мы все живем под своей звездой, а вы под своей кометой.

— Как вы красиво умеете говорить.

— Вы, конечно, съязвили? Но поскольку это как-ни­как все же комплимент, хотя и не мною заслуженный,

я тем поспешнее должен от него отмежеваться. Так Герцен когда-то отозвался о Бакунине: «Все мы живем под своей звездой, а он под своей кометой». Мне неволь­но вспомнилось это «bon mot» (удачное словцо) под гра­дом вашей филиппики.

— Выходит, я должен перед вами извиняться?

— Нисколько. Вина на мне. Я, видимо, недостаточно осторожно повел себя в разговоре с Зинаидой Николаев­ной. Истомившаяся сомнениями, она прямо спросила ме­ня, могу ли я поручиться за то, что ваша любовь «всерьез и навечно» (ее слова). Конечно, было бы куда проще отрапортовать: «Ну, разумеется, могу». Но так сказать язык не повернулся. Я высказался, однако, не менее твердо: «Дорогая Зинаида Николаевна, я знаю только одно, что Борис Леонидович никогда и никого не любил так сильно, как любит вас. А ручаться «навечно» по­сильно разве богу и вашему ответному чувству на его чрезвычайную любовь». Похоже это на отговаривание? Судите сами. Но простите, Борис Леонидович, я все же изрядно утомился от нашего сегодняшнего общения. Не

лучше ли для обеих сторон, не засиживаясь, попро­щаться?

Мы простились. И тут Борис Леонидович нежданно поцеловал меня. Но эта непредвиденная ласка меня не утешила. Я остался при убеждении: то, что между нами произошло, было трещиной. И она всегда может углу­биться при первом же нелепом недоразумении.

Но хватит об этом — до поры до времени.

4

Как-то раз, в самую раннюю пору нашей б л и з о с т и , — ба, да я отлично помню, что в начале или середине мая 1922 года, за несколько дней или недель до отбытия молодой четы Пастернаков в Германию, где уже прожи­вали родители и сестры поэта, меня окликнул по теле­фону привычный голос любимого друга:

— Скажите, Коля, но по-честному, в чем я сильнее — в стихах или в прозе?

Этот в упор поставленный вопрос не мог не смутить меня. Изо всей пастернаковской прозы я знал к тому времени только два рассказа: «Апеллесову черту» и «Письма из Тулы», да и то без ведома автора, как я понял. Их дал мне Александр Леонидович, отозвавшись о них как о первых шагах брата в области прозы. Не лучше ли будет и вовсе не поминать о них, чтобы не вызвать не­довольства Пастернака?

— Простите, Борис Л е о н и д о в и ч , — так начал я свою р е л я ц и ю , — но я в толк не возьму, о чем вы говорите. Ведь вы никогда не показывали мне вашей прозы. Правда, обещали дать. Но так ведь и не дали.

— Не давал? Быть не может! Да нет, нет! Ваша правда! Видимо, я и впрямь рехнулся от всех этих сборов и споров. Путаю все, что поддается путанью. Позавче­рашний день от послезавтрашнего не отличаю. Словом,

все, за исключением Москвы и Берлина. Типичный слу­чай спорадического умопомешательства.

И вдруг звонок! И входит Костя Локс. Вся наша жил­площадь дыбом! Везде расставлены чемоданы, почти уло­женные, но с подъятыми крышками. Ничего этого не замечая, Локс прямиком идет в мою комнату, садится за письменный стол, уже освобожденный от творческого хлама, и начинает говорить о чем-то у м н о м . — Я — ему, что спешу в Наркоминдел за билетами. Локс стал было подниматься с кресла, но тут же прочно на него опустил­ся, обнаружив на столе копию «Детства Люверс», возвра­щенную Сашей Штихом вчера, поздним вечером. Я еще не успел сунуть ее в стол или в шкаф, а то и просто в му­сорное ведро, за полной ее ненадобностью.

«Это мне-то предназначавшуюся?»

«Да, да. Но было глупо давать машинописную копию, когда на днях моя повесть выйдет в Вересаевском альма­нахе».

Но Костя ни с места. Он впился в первую, нет, уже во вторую страницу копии.

« К о с т я , — сказал я е м у , — если вас так уже разбирает нетерпеж, то забирайте перестуканную рукопись. Никто вам не помешает (вот уже в который раз!) перечитать мою повесть у себя на Пречистенке, а не в нашем предотъездном бедламе. А я побегу за билетами».

Под натиском всех приведенных доводов Локс и впрямь ушел восвояси с обретенным трофеем, не преми­нув лишний раз заверить меня, что проза — мое истинное поприще.

Это он твердит с 1918 года, когда я ему впервые читал «Детство Люверс», думая, что знакомлю его с двумя начальными главами широко задуманного романа, с кото­рым я так и не справился. Недоставало должного опыта, не столько даже литературного, сколько широкого пони­мания окружающей нас действительности.

Но еще вот что я хотел бы вам сказать: как ни вздо­рен мой звонок, вопрос, к вам обращенный, остается в полной силе и по прочтении «Детства Люверс». Как знать, может, Константин Григорьевич и дело говорил.

— Бог знает, что вы говорите, Борис Леонидович! Как бы я ни восхитился вашей прозой, я никогда не утрачу веры в то, что вы поэт божьей милостью. Почему вам не быть прекрасным поэтом и вместе с тем и превосходным прозаиком? Такое, как известно, бывает. Достаточно вспомнить Пушкина и Лермонтова.

— Ну хорошо, поживем — увидим. Прощайте, Коля! Вернее: до свидания на предотъездном вечере.

Я был восхищен и очарован прозой «Детства Люверс». Более того, я и теперь считаю «эту самую замечательную и свежую русскую прозу за последние три-четыре года», как о ней отзывался М. А. Кузмин в своей статье «Говоря­щие», чуть ли не лучшим прозаическим произведением Пастернака.

То, что Кузмин предпочел эту повесть, «делающую событие в искусстве», вышедшей в том же году книге сти­хов Б. Пастернака «Сестра моя жизнь», меня не удивило, но и не огорчило. Я все это отнес к тому обстоятельству, что М. А. Кузмин принадлежал к старшему поколению русских писателей, еще не привыкших к «посторонней остроте», которая привносилась в стихотворение, иногда вопреки его логической, тем самым и поэтической смыс­ловой его сути. Этот довод, ссылка на принадлежность автора (Пастернака) и читателя (Кузмина) к разным по­колениям, служил мне достаточным утешением их до­садных художественных разногласий.

В том, что Борис Пастернак по природе большой поэт, я никогда не сомневался. Ни до прочтения «Детства Люверс», ни по прочтении замечательной, убедительней­шей статьи М. А. Кузмина. Тому порукой бесспорный талант поэта и его великое, беспощадное к себе трудо­любие:

Но кто он? На какой арене Стяжал он поздний опыт свой? С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой.

И все же в глубине моей души, моего легко поддающе­гося вкуса при встрече с истинным талантом, хотя бы еще не полностью открывшимся и еще не достигшим безоб­лачной красоты совершенства, которая, казалось, так лег­ко давалась поэту-стихотворцу в его повести, написанной прозой, жила уверенность в том, что его дар позволит ему добиться столь же безусловного, если не большего, «события в искусстве» в области поэзии.

Где-то у Толстого — помню только, что ближе к на­чалу первой части «Войны и мира», сказано, что и в са­мых лучших, дружественных и простых отношениях лесть и похвала необходимы, как подмазка для колес, чтобы они ехали.

Я всегда помнил эти слова Толстого и пользовался ими особенно часто — мысленно, конечно, и в общении с Борисом Леонидовичем. Сам я никогда не затрагивал этой темы — о «переломе» в поэтике Пастернака, об упрощении его поэтического языка (обо всем этом по­дробнее — в 6-й главе моих воспоминаний). Я предпочи­тал дождаться, чтобы он сам заговорил на эту тему. Ждать пришлось долго, очень долго. Вплоть до 12 апре­ля 1930 года. Сам он, конечно, начал думать о решитель­ном «переломе» своей поэтики, о достижении высшей простоты, значительно раньше.

5

Вот когда пристало время заговорить о долгом твор­ческом пути, пройденном Б. Пастернаком, начиная с его «первых поэтических дерзаний», говоря словами самого поэта! Так какова же была тогда констелляция созвез­дий на небе русской поэзии?

В последнюю четверть прошлого столетия сошли в

могилу все лучшие и именитые поэты второй половины века: Ф. И. Тютчев, П. А. Вяземский, А. К. Толстой, Н. А. Некрасов, а двумя десятилетиями позже Аф. Аф. Фет (Шеншин), Я. К. Полонский, А. И. Майков.

Наступила тоскливая пора почти полного поэтическо­го безветрия. Перешагнули порог двадцатого века К. К. Случевский (умер в 1904 г.) и К. К. Фофанов (умер в 1911 г.). Первого почитали своим предтечей русские символисты; второй удостоился сдержанной по­хвалы Л. Н. Толстого.

Разраставшаяся группа русских символистов громко о себе заявила на рубеже XIX и XX веков. Главою этой новаторской группы был Валерий Брюсов (1873—1924), ее неутомимый организатор и, поначалу, виднейший иде­олог. Он поставил себе задачу пересадить на русскую почву утонченные достижения французских символистов, в свою очередь много перенявших у замечательных английских поэтов, которыми так богата их родина.

Будь Брюсов единовластным вершителем судеб рус­ского символизма, ему, быть может, и удалось бы свести русский символизм к одному течению, а именно к чисто поэтическому, чисто художественному. Как то и случи­лось во Франции — метрополии европейского, а там и всемирного символизма.

То, что было вполне возможно во Франции, никак не могло произойти в России (в годы 1904—1909). Пора­жаешься слепоте нашей историко-литературоведческой критики, допустившей в отношении символизма крупней­шую ошибку, признав это течение исключительно худо­жественным, далеким от общественной жизни и борьбы. Плохо же наши ученые филологи и журналисты читали центральный орган русских символистов — журнал «Ве­сы». Полную ясность внес в этот вопрос покойный про­фессор Асмус 1.

1 Философия и эстетика русского с и м в о л и з м а. — Литературное наследство, № 27—28. М., 1937.

Я не намерен подробно вникать в содержание пре­восходной работы известного советского философа. Ог­раничусь лишь несколькими цитатами.

« Все направление журнала «Весы», развивавшегося в годы первой русской революции и в годы послереволю­ционной реакции, было не только антипролетарское, антисоциалистическое, но и антидемократическое. К «Ве­сам» в полной мере применима ленинская характеристи­ка веховского либерализма. «...в данное в р е м я , — писал Ленин о « В е х а х » , — либеральной буржуазии в России страшно и ненавистно не столько социалистическое движение рабочего класса в России, сколько демократи­ческое движение и рабочих и крестьян, т. е. страшно и ненавистно то, что есть общего у народничества и марк­сизма, их защита демократии путем обращения к мас­сам» 1.

Именно эту линию — борьбы против демократии — проводили и «Весы». «Для нас, представителей симво­лизма, как стройного м и р о с о з е р ц а н и я . . . — писал Э л л и с , — нет внутреннего пути индивидуума — внешнему усовер­шенствованию форм общежития. Д л я нас не может быть и речи о примирении пути отдельного героического индивидуума с инстинктивными движениями масс, всегда подчиненными узко эгоистическим, материаль­ным мотивам».

Устами Андрея Белого журнал «Весы» высказал едва ли не самую страстную положительную оценку сборника статей «Вехи». «Поднялась и н с и н у а ц и я , — так писал Бе­лый в ответ на обвинения, выдвинутые честной демокра­тической печатью против авторов « В е х » . — «Вехи»-де шаг направо, тут-де замаскированное черносотенство; печать не ответила авторам «Вех» добросовестным раз­бором их положений, а военно-полевым расстрелом сбор­ника; тем не м е н е е , — продолжает Андрей Б е л ы й , —

Л е н и н В. И. Полн. собр. соч. Т. 19. С. 172.

«Вехи» читаются интеллигенцией; русская интеллиген­ция не может не видеть явной правдивости авторов и красноречивой правды слов о себе самой, но устами своих глашатаев интеллигенция перенесла центр обвине­ний с себя, как целого, на семь злополучных авторов. ... И н т е л л и г е н ц и я, — писал далее Андрей Б е л ы й , — эта ду­ховная буржуазия — давно осознала себя как класс; остается думать, что идеологи ее часто бывают ею ин­спирированы; ведь она пишет себе самой о себе самой; пресса — угодливое зеркало русской интеллигенции — в негодовании прессы по поводу выхода «Вех» слышатся иногда те же ноты, какие слышатся в негодовании лице­мерных развратников при виде наготы; нагота, в которой предстают нам подчас слова авторов «Вех», должна раз­дражать развратных любителей прикровенного слова: прикровенное слово сперва извратило смысл статей Бер­дяева, Гершензона, Струве и др., а потом совершило над ними варварскую расправу».

Но Андрей Белый был вовсе не единственным писателем символизма, который, ведя борьбу против де­мократического крыла тогдашней русской литературы, выдавал эту борьбу за борьбу против «буржуазности».

Так, в частности, и Валерий Брюсов в своей полеми­ке против Ленина по вопросу о свободе печати уверял, что символисты более ненавидят буржуазную культуру, чем революционеры:

«Валерий Брюсов... держал курс на теорию, которая стремилась представить символизм как чисто художест­венное течение... » «В статье «О речи рабской», в защиту поэзии» он характеризовал символизм как «определенное историческое явление, связанное с определенными дата­ми и именами», «Возникшее как литературная школа, в конце XIX века, во Франции, «символистическое» движе­ние нашло последователей во всех литературах Европы, оплодотворило своими идеями другие искусства и не мог­ло не отразиться на миросозерцании эпохи. Но все же оно всегда развивалось исключительно в области искусства».

Поэтому Валерий Брюсов отрицал подчинение искус­ства науке, общественности и мистике. « С и м в о л и з м , — писал о н , — есть метод искусства, осознанный в той шко­ле, которая получила название «символической». Этим своим методом искусство отличается от рационалисти­ческого познания мира в науке и от внерассудочного проникновения в его тайны в мистике. Искусство авто­номно, у него свой метод и свои задачи. Когда же мож­но б у д е т , — восклицал Б р ю с о в , — не повторять этой исти­ны, которую давно пора считать азбучной. Неужели после того, как искусство заставляли служить науке и общест­венности, теперь его будут заставлять обслуживать рели­гию! Дайте же ему, наконец, свободу!»

Не все символисты, в том числе и виднейшие их представители, как-то Андрей Белый и Вячеслав Иванов, были согласны с идеей автономии искусства, которую исповедовал Валерий Брюсов. Они противопоставляли ей взгляд на искусство как на средство переделки и пере­создания жизни в духе и смысле, в каком трактовал эту проблему Шиллер в его «Письмах об эстетическом воспи­тании человека».

В. Ф. Асмус с полной правотой утверждает, что в эстетике Достоевского тезис Шиллера не просто воспроизводится в формуле «красота спасет мир», но и превращается в боевой лозунг реакции, в прямое, пол­ное ненависти к революции отрицание всех форм револю­ционной борьбы. Эстетикой наряду с религией великий романист пытается поразить ненавистный ему дух рево­люции. В прямой преемственности с эстетикой Шиллера и Достоевского стоит и тезис символистов, под чем они представляли себе что угодно другое, кроме действитель­ного социально-революционного преображения русского общества». Но довольно цитат из монументальной статьи В. Ф. Асмуса с привнесением крайней малости моих слов.

Борис Пастернак вступил на путь поэта и, чуть позд­нее, на путь прозаика, в 1912 году. До этого он мечтал стать композитором. В «Охранной грамоте» мы читаем, что его более чем горячо поощрил Скрябин, выслушав три его сочинения: «Я поспешил кончить. Он сразу пустился уверять меня, что о музыкальных способностях говорить нелепо, когда налицо несравненно большее, и мне в музыке дано сказать свое слово».

И все же Пастернак стал поэтом, не композитором.

Наверно, была права французская почитательница и друг Бориса Леонидовича, сказавшая, что Пастернак был «предназначен судьбою стать не кем иным, как рус­ским поэтом».

Тем не менее мне довелось услышать от Бориса Леонидовича в начале пятидесятых годов, что он призна­ет своим только написанное им начиная с сороковых го­дов, а также (тут он з а п н у л с я . — Н. В.) и свои юношеские музыкальные произведения. В архиве Пастернака хра­нятся три законченных опуса, из которых один был из­дан — его соната — Госмузиздатом в 1975 году и не раз исполнялся в концертных залах.

Пастернак встречался с поэтами-символистами в име­нии Балтрушайтиса и в московских кругах и кружках, знал Брюсова, Андрея Белого, Ходасевича, Вячеслава Иванова. Идеологией символизма никогда не интересо­вался, да толком и не знал ее. Блоку был представлен впервые в коридоре или на лестнице Политехнического музея. «Блок был приветлив, но жаловался на самочув­ствие, просил отложить встречу до улучшения его здо­ровья». Оно не восстанавливалось. Спустя несколько ме­сяцев он умер.

« У Блока было все, что создает великого п о э т а , — писал Пастернак в своей второй — предсмертной — а в т о б и о г р а ф и и , — огонь, нежность, проникновение, свой образ мира, свой дар особого, все претворяющего при­косновения... Из этих качеств и еще многих других остановлюсь на одной стороне, может быть наложившей

на меня наибольший отпечаток и потому кажущейся мне преимущественной, на блоковской стремитель­ности, на его блуждающей пристальности, на беглости его наблюдений.

Свет в окошке шатался, В полумраке — один — У подъезда шептался С темнотой арлекин.

По улицам метель метет, Свивается, шатается. Мне кто-то руку подает И кто-то улыбается.

Там кто-то машет, дразнит светом. Так зимней ночью на крыльцо Тень чья-то глянет силуэтом И быстро скроется лицо.

Этот город, этот Петербург Блока — наиболее реаль­ный из Петербургов, нарисованных художниками но­вейшего времени».

В 1910 году, двумя годами ранее Пастернака, вы­ступила более молодая группа поэтов, самонадеянно име­новавших себя акмеистами (от греческого слова акмэ — высшая степень чего-либо — в их случае: поэзии). Крупнейшими представителями этого течения по праву признавались Н. Гумилев, О. Мандельштам и Анна Ахматова. Мандельштам в двадцатых годах (то ли себе в похвалу, то ли в самоуничижение) сказал мне, что вся его поэзия состоит из изощренных цитат великих русских классических поэтов (точные его с л о в а . — Н. В.). Я не стал его оспаривать, хотя не был с ним согласен, считая его выдающимся, оригинальным поэтом. Позднее он сильно изменил свой поэтический стиль. Его верный друг и поклонник поэт Г. Шенгели предпочитал стихи его ранней поры.

Тогда же, если не ошибаюсь, в 1921 году, состоялся

вечер в московском Политехническом музее. В первом отделении читал новые для меня стихи Гумилев, во вто­ром Кузмин прочитал свою итальянскую новеллу о двух братьях, мне показавшуюся незначительной. Во время антракта я зашел в артистическую, хотя не знал ни Куз-мина, ни Гумилева. Тут меня удивил Маяковский, с ко­торым я встречался в квартире главного врача Кремлев­ской больницы. Маяковский подошел к Гумилеву. Тот сказал ему: «Я сегодня не в голосе и скверно читал свои с т и х и » . — «Неправда! И стихи прекрасные, особенно о цыганах, и читали прекрасно». Вот уж не ждал услы­шать от Маяковского такого отзыва! Я думал, он только себя считает кем-то.

Что еще сказать об акмеистах? Как относился к ним Пастернак? Его слова: «Легкость пера, легкость задачи. Никто из них не был большим поэтом». Позднее — полное признание Анны Ахматовой истым поэтом, вы­дающейся, глубоко содержательной женщиной. Он по­свящает ей стихи, едва ли не лучший стихотворный порт­рет, когда-либо им н а п и с а н н ы й , — «Анне Ахматовой»:

Мне кажется, я подберу слова, Похожие на вашу первозданность. А о ш и б у с ь, — мне это трын-трава, Я все равно с ошибкой не расстанусь.

Я слышу мокрых кровель говорок, Торцовых плит заглохшие эклоги. Какой-то город, явный с первых строк, Растет и отдается в каждом слоге.

Кругом весна, но за город нельзя. Еще строга заказчица скупая. Глаза шитьем за лампою слезя, Горит заря, спины не разгибая.

Вдыхая дали ладожскую гладь, Спешит к воде, смиряя сил упадок. С таких гулянок ничего не взять. Каналы пахнут затхлостью укладок.

По ним ныряет, как пустой орех, Горячий ветер и колышет веки Ветвей, и звезд, и фонарей, и вех, И с моста вдаль глядящей белошвейки.

Бывает глаз по-разному остер, По-разному бывает образ точен. Но самой страшной крепости раствор — Ночная даль под взглядом белой ночи.

Таким я вижу облик ваш и взгляд. Он мне внушен не тем столбом из соли, Которым вы пять лет тому назад Испуг оглядки к рифме прикололи,

Но, исходив от ваших первых книг, Где крепли прозы пристальной крупицы, Он и во всех, как искры проводник, Событья былью заставляет биться.

Кого он недолюбливал, так это Мандельштама. И все же, несмотря на свою нелюбовь к Мандель­штаму, не кто другой, как Пастернак, решился по­хлопотать за него перед высшей властью. Обратиться к самому Сталину он не решался. Немыслимо! Стихи, написанные Мандельштамом о Сталине, были невозмож­но, немыслимо резки и грубы. Он читал их ближайшим друзьям. Читал — увы! — и Борису Леонидовичу. Тот знал их. Пастернак утверждал всегда и неизменно об­ратное, что, мол, никогда их не слышал. Тем не менее он обратился к Бухарину с просьбой заступиться за Ман­дельштама, не спасти его, а хотя бы смягчить его участь.

Бухарин спросил:

— А что он себе напозволял?

— В том-то и дело, что я ничего не знаю. Говорят, написал какие-то антисоветские стихи. Он арестован.

— Постараюсь узнать. И обещаю сделать возможное, вернее, что смогу сделать.

Через несколько дней я обедал у Пастернаков. Пом­нится, в четвертом часу пополудни раздался длительный телефонный звонок. Вызывали «товарища Пастернака». Какой-то молодой мужской голос, не поздоровавшись, произнес:

— С вами будет говорить товарищ Сталин.

— Что за чепуха! Не может быть! Не говорите вздору! Молодой человек: — Повторяю: с вами будет говорить

товарищ Сталин.

— Не дурите! Не разыгрывайте меня! Молодой человек: Даю телефонный номер. Наби­райте!

Пастернак, побледнев, стал набирать номер. Сталин: Говорит Сталин. Вы хлопочете за вашего друга Мандельштама?

— Дружбы между нами, собственно, никогда не было. Скорее наоборот. Я тяготился общением с ним. Но поговорить с вами — об этом я всегда мечтал.

Сталин: Мы, старые большевики, никогда не отрека­лись от своих друзей. А вести с вами посторонние разго­воры мне незачем.

На этом разговор оборвался.

Конечно, я слышал только то, что говорил Пастернак, сказанное Сталиным до меня не доходило. Но его слова тут же передал мне Борис Леонидович. И сгоряча поведал обо всем, что было ему известно. И немедленно ринулся к названному ему телефону, чтобы уверить Сталина в том, что Мандельштам и впрямь никогда не был его другом, что он отнюдь не из трусости «отрекся от никогда не существовавшей дружбы». Это разъяснение ему казалось необходимым, самым важным. Телефон не ответил.

«Смягчение участи», однако, состоялось: Мандель­штам не сразу расплатился кровью за свою безумную неосторожность.

Пастернак был совершенно уверен, что Бухарин ниче­го не выяснил. Иначе, зная смертоносный текст доку­мента, никогда бы не посмел просить Сталина о смягче­нии. В том, что и Сталин не знал «оригинала», Пастер­нак тоже не сомневался. Допускал, что и доносчик изло­жил событие только в обобщенной форме, чтобы на него не пала тень распространителя пагубного пасквиля.

Видимо, Мандельштам был — по слову Сталина — выслан без суда и следствия в Воронеж за его «антисо­ветские проказы», в сути которых власти тогда не ра­зобрались.

После смерти Сталина я не раз слыхал эти стихи Мандельштама из уст многих литераторов. От кого имен­но, совершенно не помню. Это и неудивительно: я каждый раз приходил в «апостериорное» волнение — из-за воз­можной, даже, казалось бы, непременной гибели и Пас­тернака тоже. Скорее всего Борис Леонидович был прав: ни суда, ни следствия не было, просто власть распоряди­лась сослать Мандельштама за какую-то антисоветчину в Воронеж. «Антисоветчиной» называлось многое. Так, покойный критик Перцов, автор книги о Маяковском, назвал «антисоветским» четверостишие Пастернака (из стихотворения «Другу»):

Напрасно в дни великого совета, Где высшей страсти отданы места, Оставлена вакансия поэта: Она опасна, если не пуста.

Перцов высказал свое суждение за обедом в Голицы­не. Никто не спорил. Только Ермилов откликнулся: «Это, конечно, очень неверно сказано. Но в конце концов оно бьет поэтов, а не «высшую страсть великого совета». Перцов безмолвствовал. Я молчал вместе со всеми. А теперь, «апостериорно», злюсь на критика и по сей день.

Об отношении Пастернака к символистам и ак­меистам все же кое-что сказано. Не избежать разговора и о «третьей волне русского модернизма», то есть о футу­ризме. Футуризм я знал в основном по слухам. Был толь­ко на одном вечере футуристов, где какой-то дюжий парень с нерусской фамилией ломал на голове тяжелен­ные доски. Он не был даже поэтом, а просто, как было сказано, «новоселом Будущего», для коих надо было ло­мать старую русскую поэтику и, конечно, обновить ее.

Я был убежден, что толстые доски подпилены — слишком быстро ломались, а голова «новосела Будуще­го», на глаз зрителя, нисколько не утомлялась.

Кто-то спросил Маяковского, признает ли он рифмы. «Затасканных не признаю, но убежден, что к каждому слову или словообороту можно подыскать убедительную рифму».

Из зала крикнул кто-то: «Осел!» — «Ну, это слишком просто: осел — осёл». Общий хохот. Началось коллектив­ное творчество. Маяковский чаще отбивался очень удач­но. Но раздраженность меня не покидала. Я поспешил уйти, о чем сожалею.

Маяковский по просьбе публики прочел что-то из прежних (ранних) своих творений, в его чтении имевших большой успех. Ему удалось многих околдовать.

«Мне кажется, Маяковский застрелился из гордости, оттого, что он осудил что-то в себе или около себя, с чем не могло мириться его с а м о л ю б и е » , — писал о нем Па­стернак во второй своей автобиографии. В Москве го­ворили (но что в Москве только не говорят и не болтают), будто его растревожил разговор с художником-эмигран­том Костей Коровиным. Я этому не верю. Где-то в моих записках я назвал его последнюю поэму «переходной» только потому, что думал: это начало нового периода и что воспоследуют еще более мощные произведения. Судьба меня обманула. Мог обмануться и сам Маяков­ский: не увидел в поэме достойного начала новой эпохи творчества. Это возможно, и это очень горестно. Одно скажу: поэма «Во весь голос» — не только произведение поэта, но и произведение поэзии, как вслед за мной гово­рил и Пастернак.

...Когда-то Борис Пильняк сказал, что писатель дол­жен выступать, имея за спиной учеников, подражателей и единомышленников; иначе он не прославится, словом, надо «выступать гуртом», как выразился Пильняк. И на­чинающий Пастернак выбирал себе «школу», хотя всегда был оригинален. Существует такое стихотворение Бори­са Леонидовича: «Нас мало. Нас может быть трое».

Кто же были эти трое?

Мне теперь достоверно известно, что под этой «трой­кой» подразумевались три сотрудника «Центрифуги», а именно И. А. Аксенов, С. П. Бобров и сам Пастернак.

Борис Леонидович имел обыкновение складывать свою работу и покрывать ее пустым листом. Записан­ную страницу клал сверху только в том случае, когда хо­тел о ней поговорить. Я перенял от него эту привычку. На сей раз сверху лежала записанная.

— Вот видите, я без правки, только чтобы не оста­лось и следа от первоначального посвящения. Прочитай­те стихи и попробуйте догадаться.

Стихи были, как мне показалось, прекрасны, хотелось их переписать. Я так и поступил.

Нас мало. Нас может быть трое Донецких, горючих и адских Под серой бегущей корою Дождей, облаков и солдатских Советов, стихов и дискуссий О транспорте и об искусстве.

Мы были людьми. Мы эпохи. Нас сбило, и мчит в караване, Как тундру под тендера вздохи И поршней и шпал порыванье. Слетимся, ворвемся и тронем, Закружимся вихрем вороньим.

И — мимо! — Вы поздно поймете. Так, утром ударивши в ворох Соломы — с момент на н а м е т е ,

След ветра живет в разговорах Идущего бурно собранья Деревьев над кровельной дранью.

— Чудесные стихи!

— А кому я их в свое время посвятил?

— Боюсь, что Сергею Павловичу Боброву. Хотя он того совсем не заслуживает.

— А второй?

— Тот, кого я должен был назвать п е р в ы м , — вы сами.

— Самому себе стихов не посвящают. Но вы правы. Я и себя имел в виду. А третий?

— Не могу угадать.

— И правда — угадать невозможно — Аксенов... Но и то, что вы назвали Б о б р о в а , — чудеса в решете.

— Ну, Бобров «все же не дурак»; ум его покидает, только когда он начинает стихотворствовать.

— Ха-ха-ха! Это вы здорово сказали! Хорошо, что он не слыхал в а с , — тут же бы умер от огорчения и злости.

— Ошибаетесь. Он предпочел бы счесть меня круг­лым идиотом.

— Да, это бескровнее. Ха-ха-ха!

— Но Аксенов? У него дело обстоит еще хуже. Он бегает по литераторам и объявляет вас «дачником»: «пишете-де о природе».

— Это и до меня дошло. Но то, что я посвятил им стихи, по моему тогдашнему положению понятно. Они оба неусыпно следили за моей «футуристической чисто­той». Брик оказался прозорливей: он называл меня квазифутуристом. Кстати, мое «Нас мало. Нас может быть трое» я сочинил в 1918 году; дата 1921 — дата, когда я решил снять это дурацкое посвящение, так ска­зать, «дата нашего разрыва». Но, конечно, их слежка за моей «футуристической чистотой» в какой-то мере

вторглась в мою поэтику. Надеюсь от нее избавиться, когда возмужаю.

— В 1918-м? В год написания «Детства Люверс»?

— Как видите. Проза помогла, то бишь живая действительность. Да что только не писалось в 1918 году!

Разговор происходил, если не ошибаюсь, осенью 1925 года, не сразу после возвращения Пастернаков из Германии.

— Вы признались, что прочли за срок моего выбытия из Москвы два моих рассказа: «Апеллесову черту»

и «Письма из Тулы». Ну что? Не понравилось?

— Ну что вы, Борис Леонидович, как это могло бы случиться. Понравилось, но очень по-разному. И, конеч­но, «Детство Люверс», прочитанное тогда, больше тех двух. Итак, об «Апеллесовой черте», а затем о «Пись­мах из Тулы». Обе вещи густо насыщены вашим уди­вительным талантом.

Так что же сказать вам о вашей «Апеллесовой чер­те»? Спору нет, ее проза прекрасна, блистательна.

О прозе «Детства Люверс» так не скажешь. Она — блестяща, она «самая замечательная свежая русская проза». Как ни схожи оба эпитета (блестящая и блис­тательная), а разница между ними есть. Блестящая вещь — духовная, прекрасная во всех отношениях и от­личается истинной художественной глубиной. Блиста­тельная же лишь внешне совершенна, «без сучка и задо­ринки», но доподлинной глубиной не наделена. Вызывает этот недобор глубины преднамеренно выбранная тема, имеющая не меньшие, свои особые артистические труд­ности и достоинства... 1

1 Седьмая глава осталась неоконченной. Завершать книгу должна была восьмая глава, целиком посвященная роману «Доктор Живаго». Скоропостижная смерть Н. Вильмонта 19 июля 1986 года не дала осуществиться этому замыслу. (Ред.)

Вильмонт H. H.

В 46 О Борисе Пастернаке: Воспоминания и мысли. М.: Советский писатель, 1989. — 224 с.

ISBN 5—265—00925—6

В своих воспоминаниях Н. Вильмонт (1901—1986) не только рассказы­вает о событиях тех, теперь уже далеких, лет, о людях, близких тогда Пастер­наку, но и интересно комментирует многие произведения поэта.

4603020ООО— ЮЛ

В 444—89

Ю<*1>—W9

В книге в качестве иллюстративного материала, наряду с фото­графиями последних лет, используются архивные и любительские, плохо сохранившиеся фотографии. Публикуя их, издательство стре­мится показать читателям редкий фотоматериал из жизни писателя.

Николай Николаевич Вильмонт О БОРИСЕ ПАСТЕРНАКЕ

Редактор М. И. Самойлова Художественный редактор Ф. С. Меркуров Технические редакторы Р. Я. Соколова, H. Н. Талько Корректор А. В. Муравьева

ИБ № 7079

Сдано в набор 19.08.88. Подписано к печати 01.02.89. А 05418. Формат 70Х Ю81/32. Бумага кн. журн. Гарнитура «Таймс». Высокая печать. Усл. печ. л. 9,8 + 0,7 вкл.

Уч.-изд. л. 10,46. Тираж 200 000 экз. Заказ № 623. Цена 50 к. Ордена Дружбы народов издательство «Советский писатель», 121069, Москва, ул. Во­ровского, 11

Тульская типография Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

Похожие:

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconР. Штайнер Естественно-научные труды Гете
Естественнонаучные труды Гете с вводными статьями, пояснительными заметками и комментариями в тексте, изданы Рудольфом Штейнером,...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconВаня (в кучерском армячке). Папаша! Кто строил эту дорогу? Папаша
Некрасов Николай Алексеевич великий русский поэт, писатель, публицист, признанный классик мировой литературы. Стихотворения и поэмы...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconКраткое содержание проекта Некрасов Николай Алексеевич великий русский...
Современники говорили, что он был «человек мягкий, добрый, независтливый, щедрый, гостеприимный и совершенно простой… человек с настоящею…...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconРазработка урока : “ Тема семьи в русской литературе ” Работа
Тема семьи – одна из сквозных тем как в мировой, так и в русской литературе. Благодаря ей раскрываются и взаимоотношения поколений,и...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconНиколай Александрович Бердяев Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого
Николай Бердяев – один из виднейших представителей русской религиозной философии ХХ столетия, но прежде всего – первый в нашей стране...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconНиколай Александрович Бердяев Истоки и смысл русского коммунизма
Николай Бердяев – один из виднейших представителей русской религиозной философии XX столетия, но прежде всего – первый в нашей стране...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconВ. А. Сухомлинский Вступительное слово учителя
Именно поэтому с образом женщины тесно связана одна из «сквозных тем» в русской литературе – тема дома и семьи. Вот почему так важен...

Николай Николаевич Вильмонт (1901-1986) одна из интереснейших фигур в нашей литературе. Исследователь немецкой и русской литературы, признанный знаток Гёте iconЕстественнонаучные труды Гете с вводными статьями, пояснительными...
Естественнонаучные труды Гете с вводными статьями, пояснительными заметками и комментариями в тексте, изданы Рудольфом Штейнером,...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница