Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление




НазваниеХудожник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление
страница5/79
Дата публикации29.09.2014
Размер8.12 Mb.
ТипСтатья
www.lit-yaz.ru > Литература > Статья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   79

У парня в глазницах, как в звездах, Ночное, зеленое пламя.

Таков клюевский интернационализм, художественно убеди­тельный, поскольку в нем находит выражение редкостная спо­собность поэта к беспредельно многообразному и масштабному восприятию красоты — сквозь неизменный, однако, «магиче­ский кристалл» «избяной Руси», ставшей центром его по­этического мироздания. Поэтом именно ее, отражающей в себе весь мир, считал он себя и возражал тем, кто хотел бы видеть в нем певца только сугубо крестьянской России — без мира:

Я не серый и не сирый,

Не Маланъин и не Дарьин,—

Особливый тонкий барин,

В чьем цилиндре, строгом банте

Капюшоном веет Данте,

А в глазах, где синь метели,

Серебрится Марк Аврелий.

(«Ночь со своднею луной...», 1932) * * *

Революционный пафос в поэзии Клюева иссякает доволь­но быстро. Надежды поэта на то, что «возлюбит грозовый Ленин / Пестрядинный клюевский стих» («Родина, я гре­шен, грешен...», 1919), не оправдываются, и он теряет всякий интерес к вождю мирового пролетариата, так и не пожелавше­му стать крестьянским патриархом, и противопоставляет свои идеалы ленинским: «Мы верим в братьев многоочитых, / А Ленин в железо и красный ум» ("«Мы верим в братьев многоочитых...», 1919). Отчуждение Клюева от революции намечается сразу по нескольким пунктам. И прежде всего по вопросу о религии. Искоренение в народе «религиозного дур­мана» становится важнейшей задачей победившего больше­визма. В качестве одного из первых мероприятий антирелиги­озной программы была не имевшая прецедента практика «разоблачения» мощей святых подвижников, проводившая­ся в порядке осторожной, но показательной кампании. С 1918 по 1920 гг. были вскрыты мощи Артемия Веркольского, Авраамия Мученика, князя Глеба, Петра и Февронии Муром­ских, князя Константина с «чадами его» и их матерью Ириной, Тихона Задонского, князя Владимира, Нила Столбенского, Евфросинии Полоцкой и многих других — более шестидеся­ти святых в четырнадцати губерниях. В прессе эту кампанию «сверху» подавали с неизменной демагогической ссылкой на «требования трудящихся масс»: «Более тысячелетия прошло с того времени, как совершился в русском народе переворот, закабаливший его под гнет духовный, который преподнесла нашим предкам Византия в лице своих комендантов — свя­щеннослужителей <...> Теперь на заре новой жизни русско­го народа сознательные товарищи-пролетарии громко требуют раскрытия этой тайны, тайны векового обмана. Мы не хотим, чтобы после нас оставалось это зло — мы должны разобла­чить его; это — наш долг»39. Саму акцию вскрытия произ­водили со всей ее «разоблачительной» показательностью. Вскрытие мощей Сергия Радонежского (11 апреля 1919 г.) сопровождала киносъемка, при которой на гроб святого и ра­зоблачаемые в ней «тайны» направлялись мощные усилитель­ные лампы («юпитеры»). Обязательным было присутствие (с назидательной целью) крестьян из окрестных деревень. Пе­чать давала своевременную информацию с описанием, не оста­

39 Революция и церковь. 1919. № 2. С. 36.

навливающимся перед кощунственными подробностями. Так, при вскрытии раки того же Сергия Радонежского сообща­лось: «В области лобка пучок рыжих волос без седины. Всюду масса мертвой моли, бабочек, и личинок» 40. Вероятно, под впе­чатлением этого или подобного факта и вырвется позже у поэта исполненное горечи и боли признание за допущенное своим народом позорное деяние: «Мы расстались с Саров­ским звоном — / Утолением плача и ран. / Мы новго­родскому Никите/ Оголили трухлявый срам...» (Деревня, 1926).

Требованиям «трудящихся масс» Клюев, еще пребывав­ший в рядах ВКП(б), противопоставляет свой очерк «Само­цветная кровь» с уточнением: «Из Золотого Письма Брать­ям-Коммунистам» (1919). «Мощи» определяются им здесь как некое материальное напоминание («Лапоточное берес-тышко, Клюшка белая, волжаная...») о деяниях и «власти слова» праведника, не побеждаемых гробом. Память же о нем нужна как основа духовно-нравственных заветов народной жизни. Поэтому посягательство на эту память Клюев называ­ет в «Письме» «хулой на Духа жизни». В «Письме» Клюев развивал также мысль о том, что недопустимо ниспро­вергать и разрушать, как это делают «братья-коммунисты», народные понятия о вере и красоте, пронесенные через страш­ные исторические испытания: «Направляя жало пулемета на жар-птицу, объявляя ее подлежащей уничтожению, следует призадуматься над отысканием пути к созданию такого искус­ства, которое могло бы утолить художественный голод дрему­чей, черносошной России»41.

Неприемлем для Клюева и жесткий курс большевиков на всемерную индустриализацию России, сопровождаемую целе­направленным разрушением веками складывавшейся кресть­янской цивилизации. Железо становится теперь едва ли не доминирующим в его поэзии символом зла. Осознавая обре­ченность «избяной» России, он тем не менее вовсе не намерен

40 Там же. № 6/8. С. 59.

41 Клюев Н. Самоцветная кровь // Записки Передвижного Общедо ступного театра. 1919. № 22—23. С. 3-4.

уступать чудовищам внедряемой в жизнь машинизации свет­лые и чистые родники своего «берестяного рая». Теперь уже с апологетами «железа» в поэзии у него нет примирения, он отвергает их «чугунное искусство». «Паровому котлу нечего сказать на языке искусства и религии. Его глуби­ны могут с успехом исчерпать такие поэты как Бердников или Арский. Мы же помолчим до времени»41, — записывает высказывание поэта его друг Н. И. Архипов 20 июня 1923 г. В 1918 г. Клюев полемически откликается стихотворением «Железо» на «Песнь о железе» (1917) пролеткультовского поэта М. Герасимова, с ее вполне пародийно звучащими стро­ками: «В железе есть чистость, / Призывность, лучистость / Мимозово-нежных ресниц...» Этому легкомысленно вальси­рующему амфибрахическому заимствованному у Бальмонта стиху Клюев противопоставляет тяжеловесный ход своего мрачнова­то-замедленного анапеста, несущего не хвалу, а проклятие «без­головым владыкам» железного мира,

Что на зори плетут власяничный башлык,

Плащаницу уныния, скуки покров,

Невод тусклых дождей и весну без цветов.

Позже в слове, произнесенном на литературном вечере в Ленинграде 1 октября 1927 г., Клюев страстно выскажется в защиту «берестяного Сирина Скифии», насмерть сейчас «про­стуженного» от «железного сквозняка, который вот уже третье столетие дует из пресловутого окна, прорубленного в Европу»43. Но «не железом, а красотой купится рус­ская радость» — такую надпись сделал поэт через год Пана-иту Истрати на книге стихов «Изба и поле» (1928). В 1920-е годы другом поэта Н. И. Архиповым были записаны следу­ющие его слова о «железе»: «Только в союзе с землей благословенное любовью железо перестанет быть демо­ном, становясь слугой и страдающим братом человека... Ис­тинная культура — это жертвенник из земли. Колосья и гроздь винограда — жертва Авеля за освобождение мира от власти железа»4А.

42 Рукописный отдел ИРЛИ. Р. 1. Оп. 12. № 681. Л. 95 об.

43 Там же. Л. 147 об.

44 Там же. Л. 35 об.

Однако протест Клюева и других новокрестьянских поэтов против «железа» прозвучал трагически одиноко. Правовер­ной советской литературой, принявшей идеалы «пролетарской революции», а вместе с ними рационализм и машинизацию, оно, как раз наоборот, выдвигалось как самый положительный сим­вол борьбы со старой Россией, символ конструктивной эпохи. Это прежде всего подобные М. Герасимову поэты Пролет­культа, давшие повод теоретику литературы В. Фриче назвать их продукцию «поэзией железной расы». Действительно, «же­лезный» эпитет здесь превалировал: «железные пеленки», «железные руки», сады «железа», «железный храм». От по­этов Пролеткульта с тою же патетикой и еще большим уси­лением (через связанный с именем вождя синоним) он пере­ходит к комсомольским поэтам: «Мы Октября стальные дети», «поэт из стали» (А. Безыменский), «Русь — стальная зазно­бушка», «железный гармонист» (И. Доронин), «стальное по­коленье» (М. Светлов). Особенно старались писатели этой ориентации включить столь значительный символ эпохи в заглавия своих произведений: «Мы растем из железа» (сти­хотворение в прозе А. Гастева, 1918), «Железные цветы», «Железное цветенье» (сборники стихотворений М. Герасимова, 1919 и 1923 гг.), «Стальной соловей» (сборник стихотворений Н. Асеева, 1922), «Железный поток» (роман А. Серафимови­ча, 1924), «Как закалялась сталь» (роман Н. Островского, 1934). Крайнюю гипертрофию этого понятия-образа в стан­дартизированном сознании своего времени Клюев имел все основания назвать «железной грыжей». И не случайно по­этому свой очередной сборник стихов «Львиный хлеб» (1922), в котором находил отражение существенный переход в миро­воззрении поэта от иллюзии 1917—1918 гг. к трагическим мотивам поэзии 1920-х гг., он завершал стихотворением, сви­детельствующим о победе «безголовых карлов» железа над «серебристой слезкой» одуванчика и тишиной «василькового утра»:

Поле, усеянное костями, Черепами с беззубой зевотой, И над ними гремящий маховиками Безымянный и безликий кто-то.

(«Поле, усеянное костями...», 1920)

Это не что иное, как апокалипсическая картина конца мира, где поэт видит себя кружащейся над страшным полем «душой-вороном», узнающей «чужих и милых скелеты», «демонов с дрекольем», «в железных тучах», и «серные кареты», от­правляющие в ад грешников. Как это, увы, теперь уже знакомо и понятно человеку конца XX века, пережившему фашистские душегубки («серные кареты»), воздушные бомбардировки, кис­лотные дожди, трагедию Чернобыля.

Выступая против чреватой такими «благами» современности, Клюев не рассчитывает на взаимопонимание со своей эпохой. Полемика в «Львином хлебе» с поэтами-урбанистами (Ма­яковским и пролеткультовцами) чередуется с мрачными кар­тинами гибели России и самого поэта («По мне Пролет­культ не заплачет...», 1919; «Меня хоронят, хоронят...», 1921).

В сентябре 1922 г. «Правда» (№ 224) печатает статью Л. Троцкого о Клюеве в числе статей под общим названием «Внеоктябрьская литература», в которой автор, отдав должное «крупной» индивидуальности поэта, «пессимистически» обоб­щал: «Духовная замкнутость и эстетическая самобытность деревни <...> явно на ущербе. На ущербе как будто и Клюев»45. В этом же году в рецензии Н. Павлович (под псевдонимом Михаил Павлов) на только что вышедшую отдельной книгой поэму Клюева «Четвертый Рим» впервые появляется и слово «криминальной» характеристики Клюева, которая на долгие годы становится для официальной критики основополагающей: «За песни его об этой темной лесной стихии мы должны быть Клюеву благодарны — врага нуж­но знать и смотреть ему прямо в лицо» 46. С целью разобла­чить мистицизм «пахотной идеологии» поэта выходит в 1924 г. написанная в духе жесткого социального заказа книга В. Князева «Ржаные апостолы (Клюев и клюевщина)». За­ранее знавший о работе над нею Клюев в письме к Есенину 28 января 1922 г. по этому поводу пишет: «...порывая с нами, Советская власть порывает с самым нежным, с самым глу­боким в народе».

45 Троцкий Л. Литература и революция. М., 1991. С. 62.

46 См.: Книга и революция. 1922. № 4. С. 48-49.

Между ними к тому времени обозначился существенный разрыв, обусловленный отходом Есенина от идеалов клюев-ской Святой Руси и его неприемлемым для Клюева имажи­низмом, но даже и теперь все еще старший поэт вновь повто­ряет в письме к младшему прежние слова о своей радости быть его предшественником: «И так сладостно знать мне, бедному, не приласканному никем, за свое русское в песнях твоих». И теперь все еще Есенин видится Клюеву в образе национально­го мессии. И более того, в соответствии с представлением об образе Христа, предрекает он ему судьбу искупительной жер­твы не только за русскую поэзию, но и за саму Россию. Эти исполненные загадочно-сакраментального смысла слова зву­чат сейчас для нас едва ли не сбывшимся пророчеством в связи с неразгаданной тайной гибели Есенина и его посмерт­ной судьбой для России: «Семь покрывал выткала Матерь-Жизнь для тебя, чтобы ты был не показным, а заветным. Камень драгоценный — душа твоя, выкуп за красоту и правду родимого народа, змеиный калым за Невесту-песню.

Страшная клятва на тебе, смертный зарок! Ты обречен­ный на заклание за Россию, за Ерусалим, сошедший с неба.

Молюсь лику твоему невещественному <...>

Радуйся, возлюбленный, красоте свой, радуйся, об­ретший жемчужину родимого слова, радуйся закланию своему за мать ковригу» 41.

В 1923 г. Клюев переезжает из Вытегры в Петроград. Здесь для него наступает некоторая передышка перед последу­ющим путем на Голгофу. Печатают его уже мало, и большей частью приходится писать без всякой надежды на публикацию, а также размышлять о собственном и чужом творчестве в беседах с другом Николаем Ильичом Архиповым, записывав­шим все сказанное в особую тетрадь, начатую еще в Вытегре, хранящуюся ныне в Рукописном отделе Пушкинского Дома.

Он неспроста высказывается о своих «трудах» «на рус­ских путях» как о «песнях, где каждое слово оправдано опытом...» («Из записей 1919 года»). «Опыт» же земного пути человека, по Клюеву, как вообще по мировоззрению рас­

47 Вопросы литературы. 1988. № 2. С. 278, 277, 276, 280.

кольников и разных мистических сект, печален и горек. Это Клюев втайне осознавал и как инициированный (через хлыс­товское учение о сораспятии с Христом) в «план Бога», и как «посвященный от народа», то есть от крестьянства с его траги­ческой судьбой, и как, наконец, вообще рожденный «от семени Адама», которому уже заранее предрешался скорбный путь.

Исходя из этого, осознает Клюев трудной и собственную творческую работу. В поисках поэтической аналогии ей он останавливается на весьма убедительной метафоре: «У меня не лира какая-нибудь и не свирель, как у других поэтов, а жернова, да и то тысячепудовые. Напружишь себя, так что кости зат­рещат, — двинешь эти жернова малость. Пока в движении камень, есть и помол — стихи; приотдал малость — и остано­вятся жернова, замолчат на год, на два, а то и больше.

Тяжек труд мельника}.» Разумеется, такая тяжесть не имеет ничего общего с потугами выдать нечто из псевдотвор­ческих глубин. Наоборот, эту тяжесть поэт осознает как груз нерастраченных поэтических сокровищ: «Чувствую, что я, как баржа пшеницей, нагружен народным словесным бисером. И тяжело мне подчас, распирает певчий груз мои обочины, и плыву я, как баржа по русскому Евфрату — Волге в море Хвалынское, в персидское царство, в бирюзовый камень. Судьба моя — стать столпом в храме Бога моего и уже не выйти из него, пока не исполнится все». «Уж слишком тя­жел стихотворный крест»,— признается он в другой за­писи.

С нелегким трудом поэзии Клюев в известной степени сопрягает и трудность ее восприятия,— точнее говоря, от чи­тателя его стихов требуется определенное понимание того глубинного бытия духа, из которого исходил сам поэт: «Чтобы полюбить и наслаждаться моими стихами, надо войти в при­роду русского слова, в его стихию...»

Начальный стих Евангелия от Иоанна с его апологией Бога-Слова являлся для Клюева неизменной путеводной звез­дой. «Прядильня слова человеческого» (если только это не лживое «бумажное» слово человеческого суемудрия) всегда находится для него на «мудром небе», в пределах Боже­ственной Софии. Нещадно трудясь для постижения именно такого слова, поэт решительно отвергал слова слабые и фальши­вые, недостойные божественной сущности, слова без глубины: «Н. Тихонов довольствуется одним зерном, а само словесное дерево для него не существует. Да он и не подозревает вечного бытия слова». Сохранилось высказывание Клюева об особого рода пытке— пытке фальшивым словом, посягающим на изоб­ражение божественной гармонии мира: «Разные есть муки: от цвета, от звука, от форм, синий загнивший ноготь, смрадная тря­пица на больной человеческой шее — это мука верхняя.

Из внутренних же болей есть боль от слова, от тряпичного человеческого слова, пролитого шрифтом на бумагу.

Часто я испытываю такую подкожную боль, когда читаю прозу, вроде: "Когда зашло солнце, то вода в реке стала черной, как аспидная доска, камыши сделались жесткими, серыми и большими, и ближе пододвинул лес свои сучья, похожие на лохматые лапы..." (Сергеев-Ценский).

Перекось и ложь образо-созвучий в этих строках гасят вечерний свет, какой он есть в природе, и порождают в читателе лишь черный каменный привкус, тяжесть и холод, вероятнее всего, аспидного пресс-папье, а не окунью дрему поречного русского вечера».
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   79

Похожие:

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconЯрычев
Я71 Безмолвное эхо: стихотворения и поэма [Текст]. / Насрудин Ярычев; составление и вступительная статья д-ра филол наук, проф. С....

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconШмелев И. С. Ш 72 Сочинения. В 2-х т. Т. Повести и рассказы/Вступ...
Ш 72 Сочинения. В 2-х т. Т. Повести и рассказы/Вступ статья, сост., подгот текста и коммент. О. Михайлова. М.: Худож лит., 1989....

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление icon«В сердце светит Русь…» (115 лет со дня рождения С. А. Есенина)
Есенин, С. О русь, взмахни крылами: Стихотворения, поэмы / С. Есенин. М. Альпари, 1995. 653с

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconСведения взяты из книги “Погодой год припоминается” состав и вступительная...
Погодой год припоминается” состав и вступительная статья Б. Ховратовича. Красноярск. Книжное издательство, 1992 205 с

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconИосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)
Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание) Этот файл часть электронного собрания сочинений И. Бродского

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconПодборка переводов и вступительная статья
У истоков стоит провозвестник восточного Предвозрождения,"Адам поэтов" Рудаки. Вот один из характерных фрагментов его творчества

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconИм Иисуса Христа оглавлени е. Благовествование вечного евангелии предисловие
Стихи 1,1-18. Вступительная речь двенадцати учеников, Иисуса Христа, бывших с Ним от начала

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconКнига Мертвых
Дизайн книги А. Пшпенко Составление, перевод, предисловие и комментарии А. К. Шапошникова Поэтические переводы И. Евсы



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница