Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление




НазваниеХудожник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление
страница4/79
Дата публикации29.09.2014
Размер8.12 Mb.
ТипСтатья
www.lit-yaz.ru > Литература > Статья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   79

29 Филиппов Б. Николай Клюев // Н. Клюев. Сочинения. Т. 1. С. 52 (курсив автора).

Семя Христово — пища верных. Про это и сказано: "Приимите, ядите..." и "Кто ест плоть мою, тот не умрет и на Суд не приидет, а перейдет из смерти в живот".

(Богословам нашим не открылось, что под плотью Христос разумел не тело, а семя, которое и в народе зовется плотью.)

Вот это <понимание> и должно прорезаться в сознании человеческом, особенно в наши времена, в век потрясенного сердца, и стать новым законом нравственности»30 (октябрь 1922 г.). Можно сказать, что этим Христом «оплодотворе­на» и сама клюевская поэзия.

Все до сих пор рассмотренное нами в космосе «Песносло-ва» — это пока еще только его «горний мир», царство добра и красоты, «берестяный рай». Однако имеются в нем силы, исконно враждебные человеку, преисподние глубины зла, пред­ставленные довольно обстоятельно и иерархично. Демоноло­гия Клюева включает, например, мир вовсе не таких уж и губительных пантеистических существ, близких некогда в язы­ческие времена человеку, но затем отторженных от него хри­стианской религией (с ними по этой причине следует быть все-таки настороже). Это некий Старик-Журавик, который может, хлестнув «черемушкой», испортить судьбу младенца, сдружить его с «горькой долюшкой» («Изба-богатырица...», 1914). Это лесовой, леший, домовой, «запечные бесенята», дед-дво-ровик, в обычае которого лишь твари показывать свой «мер­цающий лик», водяник, водяница. Это их жертвы из мира людей, насильственно приобщенные к природному миру: «Ве­резжит в осоке проклятый младенчик...» («Галка-старо­верка ходит в черной ряске...», 1915—1917). Но это также и демоны посерьезнее, уже подлинные исчадья ада из христиан­ской мифологии, назначение которых терзать людей за их грехи: некие «геенские лакомки» — бесы, для которых чело­веческая душа — «балык», сам «властелин ада, Сын Без­дны семирогий» («Улыбок и смехов есть тысяча тысяч...», 1916—1918).

Отчетливо проступает в «Песнослове» инфернальный мир в разных его ипостасях, начиная с образа преисподней как

Рукописный отдел ИРЛИ. Р. 1. Оп. 12. № 681. Л. 33.

вместилища бренного праха — горестного итога земного че­ловеческого существования, где из живого обитает один только «неусыпающий червь», где «стены из костей и своды из черепов» («Господи, опять звонят...», 1916 или 1917). Затем это как будто бы и то же самое, то есть состояние геенского уничтожения, но только уже в осмыслении христианской диа­лектики с ее взаимоотношением между духом и материей, жизнью и смертью, уничтожением и рождением. Наиболее показательно в этом отношении упомянутое уже стихотворе­ние «Эта девушка умрет в родах...» Умерла девушка. Ее похоронили, приобщив к преисподней. Однако ее духовная сущность бессмертна. Где и как? Можно ли это увидеть и показать? С этой целью поэт следует за умершей, спускаясь (подобно Данте) по своим «кругам» ада. Вот последний прон­зительный штрих еще живого облика героини, вызывающий острую боль сожаления о красоте, не успевшей насытиться радостью жизни и насытить собой других («Ненасытный девичий зрачок») — как бы первый круг юдольной скорби. Но тут же героиня предстает и уже на грани двух уделов земного и преисподнего: это и кладбищенский пейзаж («Ого­не/с в сторожке и подснежник...»), и картины «тайн» моги­лы («Но в гробу, червивом, как валежник, / Замерцает фосфором лобок...») — второй круг. Далее поэт воссоздает картину уже «загробного» бытия, в котором естественно-науч­ные формулы химических превращений материи соединяются с образами неразгаданно-темной символики («Есть в моги­лах роды и крестины, / В плесень кровь и сердце в мине­рал. / Нянин сказ и заводи перины / Вспенит львиный рыкающий шквал») — третий круг. И уже затем из этого, казалось бы, безвыходного плена кладбищенских метаморфоз образ героини стремительно взмывает в сферу собственно хри­стианского бессмертия:

И в белках заплещут кашалоты, Смерть — в моржовой лодке эскимос... Эту девушку, душистую, как соты. Приголубит радужный Христос.

Наконец, образ клюевской преисподней близок распростра­ненным представлениям об аде нравственных терзаний души за греховные помыслы и поступки. В данном случае здесь находит выражение мучительное преломление христианских заповедей в душе человека, исполненного мощного языческо­го «зова» земли, стихии, каким был и осознавал себя Клю­ев. Так, гармоничный, свободно опоэтизированный в антично­сти мир телесной красоты и физической любви подвергается в христианской этике суровому заключению в темницу заповеди «о непрелюбодеянии». Августин Блаженный с прискорбием, например, отмечал несовершенство физической любви и даже считал, что истинное ее предназначение должно осуществлять­ся только в служении единственной цели — продолжению человеческого рода и не сопровождаться никакими «низки­ми», побочными мотивами. Пока же эти последние существу­ют,— она греховна. Роковая обреченность человека неизбыв­ной страсти для Клюева в период «Песнослова» — несомненный грех, за который и обречена душа мукам ада. Но вместе с тем у него вовсе нет намерений избегнуть их,— наоборот, его тянет ими упиться, обнажив, тем самым, вполне в духе Достоевского и как это было свойственно символистам, душевное дно. На столкновении и пересечении этого рода запретов и побужде­ний и возникает еще одна ипостась инфернального мира, испол­ненного чудовищных видений, где из тел грешников «вьется... вервь», «в совокупленьи геенском / Корчится с отроком бес» и «Страсть многохоботным удом / Множит пыла­ющих чад» («Неугасимое пламя...» — из цикла «Спас»). Однако и здесь, как и в стихотворении «Эта девушка умрет в родах...», преисподнее состояние (там — тела, здесь — души) является лишь горнилом очищения для восстающего даже из ада человеческого духа. Порыв его к творчеству (после пере­житого падения) — верный признак спасения души. Не слу­чайно сопровождается он весьма распространенным в поэзии Клюева символом «горнего» мира — птицей:

Чрево мне выжгла геенна, Бесы гнездятся в костях. Птицей — волной белопенной Рею я в диких стихах.

Что же касается самого погружения в инфернальные без­дны, то глубоко верно утверждение исследователей о том, что

Клюев «принадлежит к редчайшему в мировой литературе разряду подлинных мистиков, сумевших воплотить свой сверх­чувственный опыт в людской речи, самою природою предназначенной для иных целей», что иные его образы, напо­минающие живопись Босха, «свидетельствуют об опыте демо­ническом» 31.

Инфернальное состояние раскрывается у Клюева, однако, не только в глубинах души лирического субъекта, но также и в самой реальной исторической действительности, и прежде все­го в ее угрожающих естественному, стихийному человеку го­родской цивилизации и техническом прогрессе. В негативном отношении ко все расширяющейся урбанизации Клюев и по­эты его круга (новокрестьянские) не представляли исключе­ния для своего времени (конца XIX — начала XX вв.). Уже Н. Федоровым жизнь людей в условиях города определялась как состояние «небратства», а Л. Толстой проповедовал мысль о том, что наиболее несчастными являются народы, «покинув­шие земледелие и... занятые в городах, на фабриках, произ­водством большею частью ненужных предметов»32, тогда как «одно из первых и всеми признаваемых условий счастья есть жизнь такая, при которой не нарушена связь человека с природой, то есть жизнь под открытым небом, при свете солнца, при свежем воздухе; общении с землей, растени­ями, животными»33. Как раз в годы создания Клюевым «избяного космоса» завершался О. Шпенглером его знаме­нитый труд «Закат Европы» (1917), в котором «закатом» называлось гибельное для человечества перерастание земле­дельческой зоны Европы в «мировой город». «Мировой» же город — это «космополитизм вместо отечества», холодный практический ум вместо благоговения перед преданием и укла­дом, научная иррелигиозность в качестве окаменелых остатков прежней «религии сердца» и т. д. Один за другим следуют в «Закате Европы» ряды прискорбных антитез: вместо

31 Райе Э. Николай Клюев // Николай Клюев. Сочинения. Т. 2. С. 84, 81.

32 Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1936. Т. 36. С. 296.

33 Там же. М., 1957. Т. 23. С. 418.

«души» — «мозг», вместо «мифа» (сельского феномена) — «городская» физика, превращающая «одушевленный мир в интеллектуальную систему», вместо «символов» — «поня­тия», вместо «божества» — «теории», вместо «предчув­ствия» — «гипотезы» и т. д. С порабощением «мировым городом» деревни незавидной становится участь крестьянина: им «пренебрегают, осмеивают, презирают и ненавидят его». Но он, продолжает Шпенглер, является «единственным органи­ческим человеком, единственным сохранившимся пережит­ком культуры. Для него нет места ни в стоическом, ни в социалистическом кругозоре»34. Таков и герой Клюева, стра­дающий в атмосфере всемерной урбанизации жизни, представ­ляющейся ему настоящим адом («/саженный ад», «ад элект­рический»). Полному живительных красок и звуков пейзажу «берестяного рая» противостоит здесь ущербный городской пейзаж. На образах клюевского города неизменно лежит пе­чать апокалипсической обреченности и гибельности: «Город­ские предбольничные березы / Захворали корью и гангре­ной» («Городские предбольничные березы...», 1917—1918); «Ад заводский и гиблый трактир...» («Господи, опять зво­нят...»); «И набрели на блеск столиц, / На ад, пылаю­щий во мраке...» (Поэту Сергею Есенину).

Высказанную А. Блоком антитезу между подлинной (на­родной) поэзией и ремесленнической, названной им «бумаж­ной» (в статье «Поэзия народных заговоров и заклинаний», 1906), Клюев превращает в универсальный образ «бумажного ада». Из блоковского «бумажного» зерна произрастает и рас­крывается у него целое соцветие антикнижных образов: «кни­ги — трупы», «прокаженны Стих, Газета», «сводня ста­рая — бумага», «газеты — блудницы». Это неприятие «письменности» вовсе не выпад против книгопечатания (хотя именно самому Гутенбергу, его изобретателю, принадлежит мно­гозначительное высказывание: «После изобретения печатного станка дьявол поселился в нем»), а лишь выражение неприя­тия поэтом бездуховного прогресса, породившего нынешнего человека с его мертвой, по определению В. Розанова, «техни­

34 Шпенглер О. Закат Европы. М.; Л., 1923. С. 32.

ческой душой», хорошо усвоившего достижения прогресса, но пренебрегшего духовным. Печатное слово тоже, по мысли Клюева, чаще всего служит этой же мертвой душе.

Город, технический прогресс разрастаются у Клюева до масштабов всесветного зла, несущего органическому человеку духовное и физическое оскудение, а природе гибель. «Песно-слов» — первая в русской поэзии книга, в которой прозвучал сигнал экологической тревоги. Еще в письме к В. Брюсову в 1911 г. Клюев упоминал о своем ощущении затравленности среди всеобщей технизации: «.. .мое бегство от повсюду прони­кающего красного света "новой звезды на востоке" есть бег­ство вымирающих пород животных в пущи, в пустыни и пещеры гор,— все дальше, все вперед... Но бежать дальше некуда. В пуще пыхтит лесопилка, в ущельях поет телеграфная проволока и лупеет зеленый глаз семафора»35, а через три года в письме к А. Ширяевцу (ноябрь 1914 г.) он заклинал: «О матерь пустыня! Рай душевный, рай мысленный! Как ненавистен и черен кажется весь так называемый цивилизо­ванный мир, и что бы дал, какой бы крест, какую бы Голгофу понес, — чтобы Америка не надвигалась на сизоперую зарю, на часовню в бору, на зайца у стога, на избу-сказку...»3*3 В стихотворении «Обозвал тишину глухоманью...» (1914— 1916) силы зла, несущие «берестяному раю» гибель, персони­фицируются в конкретном, хотя и безликом образе некоего «пиджачника» — горожанина с пренебрежительно-враждеб­ным отношением к природе; полное отсутствие каких-либо духовных признаков у этого «сына железа и каменной ску­ки» заменяется грубыми и циничными жестами: «В хвойный ладан дохнул папиросой / И плевком незабудку обжег...» Здесь природе («светлому отроку — лесному молчанью») остается еще возможность спастись, закатясь «в глухое ски-танье / До святых незапятнанных мест», но неотврати­мое вторжение зла достигает вскоре в поэзии Клюева самых заповедно-чистых тайников «берестяного рая»: «В Светло-яр изрыгает завод / Доменную отрыжку — шлаки» («Русь-Китеж», 1918).

35 Русская литература. 1989. № 3. С. 192.

36 De visu. 1993. № 3. С. 25.

Усложняется и углубляется образ клюевской России уни­кальным в отечественной поэзии совмещением реалий русско­го мира (природы, культуры) с реалиями других народов. Наметившаяся еще в стихах дореволюционного периода, эта тенденция ярко заявляет о себе в «Медном ките», «Песносло­ве» и свое наибольшее выражение находит в следующей книге стихов поэта «Львиный хлеб» (1922). Созвучность России с другими культурами осуществляется здесь как некий «свет­лый пир» народов, которым наконец-то предоставляется воз­можность соединиться в силу своего глубинного духовного родства (христианские иллюзии свершившейся в России рево­люции играют здесь, разумеется, не последнюю роль). «Сердце Клюева соединяет, — писал по этому поводу в статье «Песнь солнценосца» (1917) А. Белый, — пастушескую правду с магической мудростью; Запад с Востоком; соединяет воис­тину воздыхания четырех сторон Света» 37. Клюевский «ин­тернационализм», несомненно, был созвучен получившей хож­дение у «скифов» «евразийской» идее «Третьего Рима», относительно которой Иванов-Разумник тогда же высказы­вался: «"Москва" нашла свой конец в Петербурге 27 февраля 1917 года. Так погиб "Третий Рим" идеи самодержавия, "а четвертому не быть..." Мир вступает ныне в новую полосу истории, новый Рим зарождается на новой основе, и с новым правом повторяем мы теперь старую формулу XVI века, толь­ко относим ее к идее не автократии, а демократии, не самодер­жавия, а народодержавия... В папе, патриархе, в царе выража­лась идея "старого Рима", старого мира; в идее Интернационала выражается социальная идея демократии, идея мира ново-го...»38

Отвлекаясь же от эпохально-теоретических идей, касатель­но клюевского «интернационализма» следует сказать, что в своих образах России, помноженной на Восток и Запад, поэт предстает пророком победительной силы «избяной Руси». В период зловещего провозглашения всего механического и

37 Скифы. Сб. 2. Пг.. 1918. С. 10.

38 Иванов-Разумник Р. Третий Рим // Новый путь. 1917. № 2. С. 3.

железного и, наоборот, ниспровержения норм естественного, природного, исконного бытия, а также его поэзии, Клюев наби­рается смелости заявить: «Грянет час, и к мужицкой лире / Припадут пролетарские дети...» («Миновав житейские версты...», 1920). Но ему и этого мало, его подмывает разыг­рать утопическую идиллию между еще более несовместимыми явлениями: «Уж загрезил пасмурный Чикаго / О коньке над пудожскою хатой» (там же). Клюевская поэтическая мысль приобретет теперь преимущественно полемический ха­рактер, поскольку ее целью становится защита дорогих поэту, безжалостно сокрушаемых «железной» эпохой ценностей.

Именно то, что объявляется отсталым, воспринимается с пренебрежением или, в лучшем случае, со снисходительной усмешкой, таит, по логике клюевской «защиты», непреходящие, общечеловеческого масштаба ценности. Что может стоить какая-то там жалкая русская «бабья слезинка»? А у Клюева она, «созвездием став, /В Медину ведет караваны...» («Древ­ний новгородский ветер...», 1921). По этой логике, все богат­ство и роскошь обоих полушарий поэт находит не просто в тех или иных особенностях русского быта, а преимущественно в совершенно непрезентабельных деталях скромной, зачастую убогой крестьянской жизни — как целого мира, растоптанно­го победительной пятой бездуховной современной цивилиза­ции. Своим оппонентам — прогрессистам и «культуртреге­рам» он языком столь диковинных образных доказательств как бы отвечает: «Вам кажется, что замкнувшаяся в своей косности крестьянская Россия далека-де от представлений о культурах Запада и Востока и пора теперь через Интернаци­онализм ее, темную, просветить,— так вот же: в одном только "липовом бабьем корыте / Плещет лагуною Бах"» («Сол­нце верхом на овине...», 1921);

Есть в плотничьих звонких артелях Отгулы арабской стоянки, Зареет в лапландских метелях Коралловый пляс негритянки.

(«Запах имбиря и мяты...»).

Какое-нибудь русское липовое корыто, плотничья артель превращаются у Клюева в каплю росы, отражающую в себе весь мир в его самых отдаленных глубинных уголках. Таким воссоздает он, например, облик своей матери: «Салоп и с про­седью бровь I Таят цареградские сны» (Мать, 1921). Таков и образ «парня» в цитируемом выше стихотворении. Красота и тайна его биологического существа сопряжены с потаенной энергией единой мировой жизни, в силу которой на «ладож­ской юфти» проступают кораллы южных морей, а на русской вербе прозябают «имбирь и чилийская мята». Явленная в физической красоте сущность русского парня вся планетарна и исполнена благ земли: «Запах имбиря и мяты / От парня с зелеными глазами...», кровь в его жилах протекает путями неведомых «Припятей и Евфратов», наконец, в сво­ей грандиозности она космична:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   79

Похожие:

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconЯрычев
Я71 Безмолвное эхо: стихотворения и поэма [Текст]. / Насрудин Ярычев; составление и вступительная статья д-ра филол наук, проф. С....

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconШмелев И. С. Ш 72 Сочинения. В 2-х т. Т. Повести и рассказы/Вступ...
Ш 72 Сочинения. В 2-х т. Т. Повести и рассказы/Вступ статья, сост., подгот текста и коммент. О. Михайлова. М.: Худож лит., 1989....

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление icon«В сердце светит Русь…» (115 лет со дня рождения С. А. Есенина)
Есенин, С. О русь, взмахни крылами: Стихотворения, поэмы / С. Есенин. М. Альпари, 1995. 653с

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconСведения взяты из книги “Погодой год припоминается” состав и вступительная...
Погодой год припоминается” состав и вступительная статья Б. Ховратовича. Красноярск. Книжное издательство, 1992 205 с

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconИосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)
Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание) Этот файл часть электронного собрания сочинений И. Бродского

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconПодборка переводов и вступительная статья
У истоков стоит провозвестник восточного Предвозрождения,"Адам поэтов" Рудаки. Вот один из характерных фрагментов его творчества

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconИм Иисуса Христа оглавлени е. Благовествование вечного евангелии предисловие
Стихи 1,1-18. Вступительная речь двенадцати учеников, Иисуса Христа, бывших с Ним от начала

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconКнига Мертвых
Дизайн книги А. Пшпенко Составление, перевод, предисловие и комментарии А. К. Шапошникова Поэтические переводы И. Евсы



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница