Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление




НазваниеХудожник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление
страница3/79
Дата публикации29.09.2014
Размер8.12 Mb.
ТипСтатья
www.lit-yaz.ru > Литература > Статья
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   79

Тесно населено поэтическое мироздание Клюева и образа­ми домашних животных. С одной стороны, в них живопису­ется гармонический мир природы, заставляющий и любоваться сосунком-жеребенком, которого «дразнит вешняя синь», и прислушиваться к «коровьим вздохам», что «снотворней бабкиных речей», или к «овечьей молве», что «плачевнее ветра». С другой стороны, в этих образах поэт восстанавли­

23 Север. 1992. № 6. С. 157.

вает особый строй чувствования некогда как бы у человека существовавших, но затем утраченных возможностей едине­ния с миром природы: «К весне пошло, на речке глыбко, / Буренка чует водополь...» («Зима изгрызла бок у стога...», 1915) — человек этого уже лишен, а также утверждает за сопредельным ему миром такую же духовную равноправность: «У розвальней — норов, в телеге же — ум, / У карего много невыржанных дум; / За конскою думой кому уследить? / Она тишиною спрядается в нить» («У розвальней — норов, в телеге же — ум...», 1916). Клюевский бестиарий — это мир загадочно-особый, где обретаются свой «куриный Царъград», свои в хлевушке «Китежи и Римы». Но как и мир челове­ческий, он тоже жаждет всеобщего «преображения», исполнен надежды, что «буренка станет львом крылатым...» («Так немного нужно человеку...», 1918).

Восхищает поэта и сам человек в его «берестяном раю», и прежде всего молодость с ее красотою и «событиями». При этом в любовании им он явное предпочтение отдает юноше­ской стати, физической притягательности и природной мощи крестьянского парня. Описывая жителей села («В селе Крас­ный Волок пригожий народ...», 1916—1918), девушек он опре­деляет весьма рядовым эпитетом: они — «лебедушки», парни же — «как мед», «с малиновой речью на крепких губах» Подобное соотношение присуще не только «Песнослову», но и всей клюевской поэзии, в которой красота юноши запечат­лена с наибольшей полнотой и с нескрываемым любованием: «Есть в отроках хмель винограда, / Брак солнца с над-губным пушком» («Осенние сумерки— шуба...», 1916— 1918), «Запах имбиря и мяты / От парня с зелеными глазами...» («Запах имбиря и мяты...», 1921), «Кудрявый парень, береста — зубы, / Плечистым дядям племянник любый!» (Погорельщина, 1928), «Густой шиповник на ще­ках, / И пчелка в гречневых кудрях...» (Годы, 1933). Даже появление на свет первенца значится здесь прежде всего как событие отцовства, того, что парень становится отцом:

Зыбку, с чепцом одеяльце Прочит болезная мать,—

Знай, что кудрявому мальцу Тятькой по осени стать.

(«Рыжее жнивье — как книга...», 1915).

Впрочем, мужская сущность определяется у Клюева в ос­новном лишь как явление физического свойства, выступая неиссякаемым кладом физического бытия нации. По-иному раскрывается женское начало и красота. На облике первой клюевской героини (сб. «Сосен перезвон») лежит явная пе­чать жертвенности, и весь он зыбок, анемичен. В дальнейшем, правда, появляются и довольно полнокровные образы женской стати: «С того ль у Маланъи груди / Брыкасты, как оленята?» («Вернуться с оленьего извоза...», 1921 или 1922); «А уж бабы на Заозерье — / Крутозады, титьки как пни...» (Заозерье, 1926). И все же в целом женская сущ­ность выступает у Клюева под знаком трагического, не случай­но любовные сюжеты в его поэзии чаще всего завершаются гибелью именно героини. Но вместе с тем самой этой трагич­ностью предопределяется и сложность женских образов, име­ющих глубокое развитие, чего в общем-то лишены образы мужские. Таково, например, завершающееся гибелью героини стихотворение «На малиновом кусту...» (1912). И если ге­рой, выступающий здесь единственно лишь в роли соблазните­ля, довольно статичен, то образ героини раскрывается значи­тельно богаче, а главное, созвучно с развитием природы, проходя все ее стадии от зреющих ягод малины (народно-поэтический эпитет юной девушки) до их полного «созревания»: «Ах, в утробе по зазнобе / Зреет ягода густа». Героине, подобно растению, расцветающему весной и завязывающему плод летом, предстоит еще встреча с осенью — периодом увядания или, в данной любовной ситуации, — сроком расплаты за кратко­временное счастье:

Белый саван, синий ладан — Светлый девичий зарок.

В иных случаях трагичностью героини предопределяются ее уже не земные, а мистические пути, как, например, в стихо­творении «Эта девушка умрет в родах...» (1918), о чем не­сколько ниже.

Что же касается личных отношений Клюева с женщинами, то они исчерпывались в основном дружескими,— как к еди­номышленницам и духовным сестрам, что, вероятно, можно было наблюдать и в его общении с Марией Добролюбовой (сестрой ушедшего в народ поэта-символиста А. М. Добро­любова), участвовавшей вместе с ним в 1905—1906 гг. в деятельности Крестьянского союза (она-то и послужила про­образом героини «Сосен перезвона), и, несомненно, относится к Н. Ф. Христофоровой-Садомовой — одному из последних адресатов сосланного в Сибирь Клюева24.

Уместно также отметить, что в числе особенных зол циви­лизации выделяет поэт городских женщин, встречаемых им во время скитаний по столицам России: «Но больше всего ужа­сался я женщин; они мне всегда напоминали кондоров на пустынной падали, с томным запахом духов, с голыми шеями и руками; с бездушным, лживым голосом. Они пугали меня, как бесы солончаковых аральских балок» (Гага­рья судьбина) 25.

Однако при всей конкретности и вещности мировосприя­тия (чем так пришелся по душе акмеистам) Клюев в «Пес­нослове» выступал все-таки еще и «символистом», с его кон­цепцией двоемирия, согласно которой видимая реальность рассматривалась лишь как тень или отражение, по словам Вяч. Иванова, «более реальной реальности, внутренней и со­кровеннейшей»26 или, по его же терминологии, как «дол реальности низшей», в противоположность «глубинным слоям духовной жизни». Соответствие этому собственного поэти­ческого образа Клюев часто подчеркивает напоминанием о том, что в его стихах имеются «строк преисподние глуби». Тема духовной глубины явления или предмета последовательно развивается им на протяжении всего «Песнослова»: «Есть, как в могилах, душа у бумаги...» («"Умерла мама" — два шелестных слова...», 1916—1918); «брачная подушка» пред­ставляется поэту «бездонной» (Белая повесть, 1916—1918);

24 О их перепике см.: Михайлов А. «Простите. Не забывайте...» // Север. 1994. № 9.

25 Север. 1992. № 6. С. 153.

26 Иванов Вяч. По звездам. СПб., 1909. С. 305.

«в веретенце», оказывается, можно «нырнуть», и «нитка — леха / Тебя поведет в Золотую Орду» (Белая Индия, 1916—1918); в глазах Есенина ему видится «дымок от хат, / Глубинный сон речного ила» (Поэту Сергею Есенину); его собственный творческий дух обречен «кануть» в чернильни­цу, чтобы стать затем «буквенным сирином»; «Моря мир­ского калача / Без берега и дна» (Февраль, 1917); злое предназначение пулемета состоит в том, чтобы «ранить Глубь, на божнице вербу, / Белый сон купальских березок» (Пу­лемет, 1918).

Деревню он видит не только как «дол реальности низ­шей», но и в ее недоступной для разрушительных сил, неуяз­вимой сокровенности, чем вполне утверждалась духовно-не­преходящая ценность мира, которому в историческом плане как раз суждено было исчезнуть; создавалась легенда о новой Неопалимой Купине, о крестьянском Китеж-граде, который и после гибели останется пребывать нетленным в лоне спаса­ющей мир красоты, в «преисподних глубях» его, клюевских строк.

Самое простое явление деревенского быта обнаруживается как нечто нераздельное с высоким и вечным: «От печного дыма ладан пущ сладимый...»; «Привкус моря в пахотной рубашке /Ив лаптях мозольных пенный звон» («Потные, предпахотные думы...», 1916—1918); «Овин — пшеничный государь / В венце из хлебных звезд» (Февраль). Но вот что уж действительно предстает у Клюева космосом «нетленной красоты», так это крестьянская изба, в которой опоэтизиро­вано абсолютно все — от «дедовского» ставня, что «провидяще грустит», до «дышащей теплынью» печки («ночной избы лицо»). Здесь и блюдущий «печной дозор» заслон, и чулан, откуда «в лицо тебе солнцем пахнёт», и печурка, в которой «созвездья встают», и «распятье окна», и «задремавшая тайной» половица. Основное настроение, которым сопровож­даются эти образы — покой, уют, умиротворенность: «Изба дремлива, словно зыбка, / Где смолкли горести и боль» («Зима изгрызла бок у стога...»). И даже при катастрофиче­ском неистовстве возобладавших в мире сил зла «лишь в избе, в затишье вековом, / Поет сверчок, и древен сон пола­тей» («Громовые, владычные шаги...», 1916—1918). Стати­кой, однако, поэт в изображении избы не ограничивается. Под­линная сущность ее раскрывается ему в динамике превращений, в сотворении избяного космоса из материи «дола реальности низшей»:

В избу Бледный конь прискакал, И свежестью горной вершины Пахнуло от гривы на печь...

Конь лавку копытом задел, И дерево стало дорогой...

(Белая повесть, 1916—1918)

Изба развертывается в мироздание. В «красном углу» ясновидящий обретает Индию, «И мнится за пенью седое Поморье, I Гусиные дали и просырь мереж» («Печные при­бои пьянящи и гулки...», 1916—1918). «Чрез сердце избы» проходит дорога «с Соловков на Тибет» (Белая Индия), а лежанка — «караванный аравийский шлях» («Не хочу Коммуны без лежанки...», 1918). В реальных деталях избы поэт находит знаки, по которым разгадывается ее вселенский смысл: «Узнайте же ныне: на кровле конёк / Есть знак молчаливый, что путь наш далек» («Есть горькая супесь, глухой чернозем...», 1916). Изба откочевывает в космос: «И Русь избяная — несметный обоз! — / Вспарит на рас­путье взывающих гроз...» (Там же). Но космическая пред­назначенность избы — это только разгаданная часть ее непости­жимой судьбы. Для выражения же других ее сторон поэт прибегает к образам, исполненным ощущения и светлой тайны: Изба — святилище земли / С запечной тайною и раем...» (Поэту Сергею Есенину), и тревожных предчувствий по пово­ду ее покрытого мраком неизвестности будущего: «...лесная изба / Глядится в столетья, темна как судьба...» («За­печных потемок чурается день...», 1914—1916), и, наконец, намека на какое-то большое ожидающее ее несчастье: «Есть в избе, в сверчковой панихиде / Стены Плача, Жертвен­ник Обиды» («Нила Сорского глас...», 1918 или 1919). Не предсказание ли здесь ее гибели, к несчастью, сбывшееся?

Подыскивая этому миру наиболее исчерпывающее опреде­ление, Клюев чаще всего останавливается на эпитетах: «ржа­ной Назарет», «ржаной град», «хлебный Спасов рай», «бревенчатая страна», «берестяный рай», который и ста­новится его наиболее употребительной эмблемой.

Избяная Русь «Песнослова» — это, конечно, также и Россия историческая, с целым созвездием героев, творцов и деятелей. Здесь, правда, нет специально посвященных им стихотворений (Клюев не описатель), но их имена вместе с деяниями и эпохой входят единым орнаментом в образную ткань стихо­творных строк. Так, Есенин у Клюева приходит в столицу не просто с рязанских полей, но с «рязанских полей коловрато-вых». Образы Бориса Годунова и «убиенного» им царевича Димитрия употребляет поэт для выражения взаимоотношений с Есениным. Подчеркивая же бунтарский и дерзкий смысл собственной поэзии, обращается он к Пугачеву: «Я пугачев­скою веревкой /Перевязал искусства воз» («Меня Распу­тиным назвали...», 1917). На этом же ассоциативном уровне насыщаются его стихи именами Мономаха, Грозного, русских старцев и патриархов, «керженской игуменьи Манефы», «бу­рунного Разина», Ломоносова и других. Особенно ярко на небосводе клюевской России сияют имена творцов ее художе­ственного мира: Глинки, в музыке которого «ныряет душа с незапамятных пор», «лъдяного» Врубеля, «горючего» Григо­рьева, Достоевского с его «бездонным криком» человеческой боли, «велесова первенца» Кольцова, «яровчатого» Мея, «жасминного» Фета.

И все-таки при всей полноте достоверных черт клюевская Россия — это, как и деревня, более всего страна сокровенная, прозреваемая душой поэта, поднятая в звездную высь таких эпитетов, как Русь «бездонная», «живых дрем», «светля­ком» теплящаяся во мраке, отмеченная «звездоглазой судь­бой» и особенно часто — «рублевская». Рублев у Клюева — один из существеннейших символов России, соединяющий идею святости и идею красоты — двух основных ценностей в аксиологической системе поэта, касательно чего исследователь отмечает: «Святая Русь <...> являет себя иногда у Клюева как рублевская Русь. В этом случае великий иконописец символизирует не эпоху, а всю Русь, во всем ее историческом развитии, но не внешнем, государственном, а внутреннем, духов­ном... "Рублевский нетленный сад" для Клюева цветет по всей Руси, нужно только его увидеть, узреть духовными оча­ми...» 27

Освящается весь космос «избяной» России Клюева ду­хом православия, его святынями. Поистине «Песнослов» можно рассматривать и как поэтические Святцы, обильно насыщен­ные образами православных, византийских и русских подвиж­ников. Но прежде всего это, конечно, Богородица, понимаемая здесь в духе некоторых мистических сект как «душа мира», «София» и даже отождествляемая с «Матерью-Землей», и сам Спас, еще более сближаемый поэтом с родной ему «зем­ляной» сущностью. Он наделен такими исключительно «кре­стьянскими» эпитетами, как «запечный Христос», «загу­менный Христос», Христос, принявший «мужицкий... зрак». У Клюева он чаще всего выступает не в литературно-еван­гельской, а в более понятной народу иконописной ипостаси (не каждый умел читать, но видеть образ мог всякий). Атрибуты иконописного изображения в нем проступают прежде всего: «Лик пшеничный с брадой солнцевласой», «раскосый вы­лущенный Спас», «кумачневый Спас» и т. д. Вот с этим-то Спасом и связывается у Клюева мир крестьянского бытия, мужицкая судьба, вплоть до полного отождествления Христа с крестьянином, что наиболее полное выражение находит в цикле стихотворений «Спас» (1916—1918): «Спас за со-шенькой-горбушей / Потом праведным потел...» В кре­стьянские корни внедряется у Клюева и самая главная, соб­ственно, «спасительная» сущность этого образа: «Снова голубь Иорданский / Над землею воспарил: / В зыбке липовой крестьянской / Сын спасенья опочил». Мысль о крестьян­ском происхождении грядущего «спасителя» самого кресть­янства звучит в «Песнослове» (цикл «Спас») весьма опреде­ленно. Так, деревенский малец Ерема, что «как олень белоног», и становится как бы «мужицким Спасом»:

У мужицкого Спаса Крылья в ярых крестцах,

27 Лепахин В. Иконописец и поэт (Рублев в творческом сознании и поэзии Клюева) / / Вестник русского христианского движения. Париж — Нью-Йорк — Москва. 1989. № 155. С. 154.

В пупе перьев запасы, Чтоб парить в небесах.

И если это пророчество не сбылось в главном («спасите­лем» русского крестьянства никто не стал), то мысль о «па­рении» крестьянского сына в небесах все-таки оправдалась в судьбе родившегося как раз в деревенской избе первого в мире космонавта Ю. Гагарина.

В сближении Христа с крестьянским, земледельческим ми­ром Клюев доходит и до крайних уже пределов отождествле­ния духовного с материальным, выявления божественной сущ­ности через физическую, плотскую ипостась. «Это подлинный «плотяный» Христос»1*— высказывался о клюевском Христе Иванов-Разумник. Более поздний исследователь, вы­водя эту тенденцию поэта из его хлыстовства, писал: «У Клю­ева, как и у русских мистических сект, до физиологической осязательности даны и женское <...> начало Бого- и духо-воплощения, и мужское начало зарождения; два нераздель­ных и неслиянных начала оплодотворения и плодовынаши-вания — порождения» 29. Наконец, и сам Клюев не преминул оставить истолкование Христа, соотнося его образ с вырази­тельнейшей картиной «физиологизации» космоса и попутно дерзко развенчивая умозрительно-бесплотного, тем более бес­полого Христа «интеллигентского»: «Мой Христос не похож на Христа Андрея Белого. Если для Белого Христос только монада, гиацинт, преломляющий мир и тем самым творящий его в прозрачности, только лилия, самодовлеющая в белизне, и если жизнь — то жизнь пляшущего кристалла, то для меня Христос — вечная, неиссякаемая удойная сила, член, рас­секающий миры во влагалище, и в нашем мире прорезавший­ся залупкой — вещественным солнцем, золотым семенем непрерывно оплодотворяющий корову и бабу, пихту и пчелу, мир воздушный и преисподний — огненный.

28 Иванов-Разумник. Три богатыря // Летопись Дома Литерато­ров. 1922. № 3. С. 5.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   79

Похожие:

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconЯрычев
Я71 Безмолвное эхо: стихотворения и поэма [Текст]. / Насрудин Ярычев; составление и вступительная статья д-ра филол наук, проф. С....

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconШмелев И. С. Ш 72 Сочинения. В 2-х т. Т. Повести и рассказы/Вступ...
Ш 72 Сочинения. В 2-х т. Т. Повести и рассказы/Вступ статья, сост., подгот текста и коммент. О. Михайлова. М.: Худож лит., 1989....

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление icon«В сердце светит Русь…» (115 лет со дня рождения С. А. Есенина)
Есенин, С. О русь, взмахни крылами: Стихотворения, поэмы / С. Есенин. М. Альпари, 1995. 653с

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconСведения взяты из книги “Погодой год припоминается” состав и вступительная...
Погодой год припоминается” состав и вступительная статья Б. Ховратовича. Красноярск. Книжное издательство, 1992 205 с

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconИосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)
Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание) Этот файл часть электронного собрания сочинений И. Бродского

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconПодборка переводов и вступительная статья
У истоков стоит провозвестник восточного Предвозрождения,"Адам поэтов" Рудаки. Вот один из характерных фрагментов его творчества

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconВступительная статья и комментарии: Н. Вильмонт
Великий национальный поэт пламенный патриот, воспитатель своего народа в духе гуманизма и безграничной веры в лучшее будущее на нашей...

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconИм Иисуса Христа оглавлени е. Благовествование вечного евангелии предисловие
Стихи 1,1-18. Вступительная речь двенадцати учеников, Иисуса Христа, бывших с Ним от начала

Художник Ю. К. Люкшин Клюев Н. А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы / Предисловие Н. Н. Скатова, вступительная статья А. И. Михайлова; составление iconКнига Мертвых
Дизайн книги А. Пшпенко Составление, перевод, предисловие и комментарии А. К. Шапошникова Поэтические переводы И. Евсы



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница