М. Л. Големба черкесы и кабарда




НазваниеМ. Л. Големба черкесы и кабарда
страница13/20
Дата публикации14.06.2013
Размер2.92 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20

^ АДЫГИ И КАБАРДИНЦЫ

Развитость феодальных отношений в Кабарде историки отмечали давно, но ничем не объясняли – так, мол, вышло. Удовлетвориться таким ответом, точнее, констатацией факта, мы не можем, поэтому предложим свое объяснение. Нельзя ссылаться и на близость могущественного Крыма, поскольку у адыгейских племен связи с Крымом были более тесными. Прежде всего исследователям надо было обратить внимание на сильные отличия кабардинцев от остальных адыгов. У первых – ярко выраженная феодальная иерархия: князья-пши, дворяне-уорки трех или четырех степеней, свободные крестьяне-тфокотли, крепостные-пшитли и рабы-унауты; у большинства вторых – демократический строй (военная демократия).

Джемс Белл писал о порядках в Кабарде (1838 г.): «… В провинциях на востоке князья и высший класс дворян до сих пор еще обладают большой властью над своими рабами, которая заходит так далеко, что дает им право жизни и смерти над ними». Белл не доверял утверждениям простолюдинов о том, что знать в Абадзехии, Шапсугии и Натухае никогда не пользовалась такими привилегиями, как на востоке. «Нет сомнения, однако, - продолжает он, - что какой бы властью ни обладали вожди, в особенности двух последних провинций, в течение уже значительного времени власть эта все более и более приходила в упадок, чему в значительной мере должен содействовать анапский паша своими увещаниями следовать примеру турецких мусульман и установить полное равенство в согласии с учением Корана о том, что все люди равны перед Богом». Об отношенииях между знатью и народом у западных адыгов Белл говорит: «Почти единственными следами прежней власти высших сословий, сохранившимися до настоящего времени, является, как я уже говорил, некоторое проявление почета, которым их окружают». Белл отмечает, что под влиянием ислама различия между сословиями постепенно стираются». «Так, например, один богатый токав (простолюдин. – К., Г.) из Шамтоача женился на дочери одного пшэ, или князя» (АБКИЕА, с. 496; с. 500).

Кабардинские уздени-уорки, согласно мнению большинства авторов, делились на три или четыре разряда (степени), первые два, высшие, назывались тлякотлеш и дижиниго. «В Кабарде известны три фамилии тлякотлешей: Анзоровы, Куденетовы, Тамбиевы – и две дижиниго: Астемировы, Даутоковы» (иногда к тлякотлешам причисляют Каголкиных и Нардоковых. – К., Г.). По мнению С. Броневского, первую степень составляли коренные, старинные дворяне (Унежев, с. 112). Вероятно, эти пять фамильных имен образованы от имен родоначальников, ближайших сподвижников Инал-тегина; среди них нет ни одного адыгского имени – все тюркские. Коренные адыги, скорее всего, составили в кабардинском обществе сословие свободных крестьян-тфокотлей и крепостных, а рабы были потомками людей, купленных или захваченных в плен. Кроме того, обращает на себя внимание многочисленность кабардинского дворянства, ничем, кроме набегов, незанятого, и жившего за счет крепостного крестьянства, что не могло не приводить к обострению классовой борьбы (известно о нескольких крестьянских восстаниях).

Касаясь этого вопроса, И. Ф. Бларамберг писал, что «кабардинцы, бесленеевцы, хатукаи, бжедухи и жане находятся под властью князей («пши») или дворян, а прочие имеют демократическую форму правления» (АБКИЕА, с. 395). В отличие от Кабарды и Джиляхстанея, у западных адыгов завоеватели-черкесы не сумели сохранить своих привилегий; княжеское и дворянское звания были просто почетными и обязывало вести себя соответствующим образом, особенно в сражениях. Западные крестьяне-адыги имели оружие и коней и защиту своей земли считали обязанностью всего вооруженного народа (в отличие от Кабарды, где крестьян брали в пешее войско, да и то в редчайших случаях).

На основании имеющихся данных мы можем прийти к выводу, что к определенному периоду времени (второй половине 18 века) все адыгские племена по образу правления делились на три группы:

1. Потомки абазов-абазин (шапсуги, натухайцы, абадзехи), имевшие «демократическое правление» и управлявшиеся выборными старшинами.

2. Племена с «аристократическим правлением» (кабардинцы, бесленеевцы, бжедуги).

3. Жанеевцы, мохошевцы и другие, дворянство которых не имело особых привилегий и не отличалось по образу жизни от свободных крестьян (льфокотлей).

Но, стало быть, должна была иметься причина такой дифференциации. К сожалению, мы не нашли работ, посвященных анализу вопроса о классообразовании у адыгов. Б. Х. Бгажноков об этом говорит в самых общих чертах, не замечая различий в социальном строе кабардинцев и адыгейцев: «Переход от родового, бесклассового общества к обществу феодальному, неизбежно порождающему оппозицию такого типа («благородный – неблагородный». – К., Г.), был обусловлен развитием производительных сил и производственных отношений Черкесии, подготовившим превращение родовых старейшин и военных предводителей – в привилегированное сословие, не занятое производительным трудом».

И, далее: «То же самое касается и постепенного выделения сословия профессиональных воинов (уорков второй, третьей, четвертой степени), через посредство которых феодализирующаяся знать осуществляла свое господство над народными массами. Простой народ феодальной Черкесии трудился в поте лица на полях, на пастбищах, в домах высшего сословия. В отличие от этого князья и дворяне высших степеней, совершенно не занимаясь производительным трудом, удерживали за собой право управлять народом и защищать его от нападений врагов» (Бгажноков, с. 79). (Последнее утверждение относится только к кабардинцам).

Но это слишком общая схема, чтобы считать ее соответствующей действительности; к тому же автор ничего не говорит о характере производительных сил и производственных отношений в стране адыгов, как и о том, чем было вызвано изменение в их развитии, приведшее к появлению привилегированных сословий. При анализе подобных, достаточно конкретных, вопросов всегда надо иметь в виду одну важнейшую черту, присущую каждому народу и его историю – их уникальность; при опоре на общие схемы эта уникальность не учитывается, поэтому нет и конкретности в полученном ответе. Все эти племена (как и другие народы Северного Кавказа) жили примерно в одинаковых условиях, на относительно небольшой территории и в тесном контакте друг с другом. Не было такой пропасти между классами даже у кумыков, имевших свое государство и столицу (Тарковское шамхальство). Откуда же такие различия? Заметим, что к «демократическому правлению» вернулись именно те племена, предки которых (авазги-абазины) пришли с юга; полновластие князей и дворян наблюдалось у адыгов восточных; социальный строй промежуточного типа отмечается у адыгов западных. Отсюда еще раз можно сделать заключение, что переход к феодализму у адыгов совершился не столько в силу внутренних причин, сколько внешних.

Чтение источников наталкивает на мысль, что ни социальный строй, ни образ жизни что феодальной знати, что простонародья у кабардинцев почему-то практически не менялись от времен Интериано до XIX века, т. е. на протяжении трех веков; придется тогда сделать вывод, что развитие производственных сил и производственных отношений, в ранний период рванув с места в каръер, затем почему-то остановилось; и опять-таки причин этого никто не выяснял. Показательно, что Б. Х. Бгажноков описывает образ жизни адыгской феодальной знати за все время ее существования именно как сугубо статичный, не претерпевший никаких существенных изменений. «Кажется,- пишет он, - в этом плане Черкесия не претерпела каких-либо кардинальных изменений в течение трех последующих столетий. По прежнему добрый конь, богатое оружие и дерзкие набеги на соседние племена составляют все содержание жизни князей и уорков» (Бгажноков, с. 81, с. 85), если не считать предполагаемых им эволюции рыцарской морали и появления «так называемого уэркъ хабзэ – рыцарско-дворянского этикета», отличавшегося от общеадыгских традиций (адыгэ хабзэ) и превращения дворян из воинов «в богачей, держателей земли с подвластным населением». Но письменные источники не дают оснований говорить о подобном превращении – уже с самого начала адыгской истории господствующий класс полностью отделен от народа, который его кормит, чужд ему, но в мирных помещиков превращаться не желает. (Более того, отказывались кабардинские князья и дворяне превращаться в помещиков не желали даже в конце 18 века, предпочитая сражаться с русскими войсками, гибнуть в боях или бежать в Турцию).

Кодекс чести дворян поэтому есть только еще один признак, по которому элита отделяет себя от простонародья (наряду с образом жизни, заключением браков только внутри своего сословия, одеждой, обладанием оружием и конями, и пр.); и уже у Интериано взаимная отчужденность дворян и народа описаны ярко и ясно. На наш взгляд, это свидетельствует о том, что адыги были завоеваны, подчинены другим этносом, который превратился в элиту, заитересованную не в развитии, а в сохранении устраивающего его статус-кво, чем и была вызвана последующая стагнация адыгского общества.

Если в Западной Черкесии отношения между элитой и крестьянством были вполне толерантными, на основе общепринятых норм и традиций, то, как пишет Б. Х. Бгажноков, «в Кабарде, где народ угнетался в наиболее явной, неприкрытой форме, князья и дворяне легко переступали через традиционные моральные нормы». Это касалось, «например, древней традиции почитания старших, беспрекословного подчинения их воле». Историк Т. Х. Кумыков писал об этом: «В частности, на празднествах, как было сказано, очень часто безусого князя или дворянина сажали на почетное место, а старец из числа низшего сословия в лучшем случае стоял в углу, принимая и поедая все, что подадут гости. Дело доходило иногда до того, что при ритуале дележа бараньей головы ухо, по традиции принадлежавшее младшему в компании, протягивали седобородому старцу, который не смел воспротивиться этой унизительной для него процедуре» (Бгажноков, с. 101). Таким образом, соблюдение требований общенародного устного кодекса «адыгэ хабзэ» дворяне вовсе не считали для себя обязательным, тем самым подчеркивая свою избранность, свой намного более высокий статус.

«Как правило, черкесы не любят работу, и их главными занятиями являются война, охота и разбой: те, кто в этом отличается, пользуется среди них самым большим уважением», - пишет И. Ф. Бларамберг (АБКИЕА, с. 375). Конечно же, это относится к князьям и узденям, а не к крестьянам.

«В 1721 г. астраханский губернатор А. Волынский, пораженный своеобразием социальной и культурной жизни адыгов (кабардинцев. – К., Г.), в донесении Петру 1 писал: «…между ними вовеки миру не бывает, ибо, государь, житье их самое зверское и не токмо посторонние, но и родные друг друга за безделицу режут» (Бгажноков, с. 93). Заметим, что это характеристика нравов не всех кабардинцев, и не адыгов, а только их князей и дворян, что и подчеркнуто Б. Х. Бгажноковым: «Весьма характерной была, особенно для Кабарды, борьба между князьями за власть, наследственные права на землю и подвластных крестьян. Претенденты на наследство, то есть ближайшие родственники, родные братья, племянники и дядья, нередко истребляли друг друга самым жестоким образом». И далее: «Междоусобные стычки князей и дворян тяжелым бременем ложились на плечи трудового народа, шаг за шагом истощали Черкесию. Даже в период русско-кавказской войны, оказавшись перед лицом покорения (? – К., Г.) русским царизмом, они не могли изменить привычке к братоубийственным войнам» (Бгажноков, с. 93).

Мы могли подумать, что Волынский, судивший со стороны, сгущал краски. Но Хан-Гирей, которого трудно обвинить в незнании своей среды, дает еще более яркую картину нравов уходящей эпохи, причем здесь он говорит не о всей Черкесии (как он именует страну адыгов, в которой многие племена имели так называемое «народное правление»), а именно о кабардинцах: «Народные предания представляют в Кабарде все ужасы междоусобных войн: брат проливал кровь брата, отец не щадил детей. В минуту моления Богу многие были поражаемы кинжалами убийц. Даже невинные младенцы безжалостно были побиваемы каменьями, и женский пол, столь много уважаемый черкесами, в это пагубное время не был щадим. Словом, ничего не было священного. Села пылали и пустели, и нивы земледельцев обагрялись их кровью. Княжеские и многие дворянские фамилии вовсе были истреблены, а другие, покинув свое отечество, где все было жертвою меча и мщения, искали спасения под чужим небом и в покровительстве иноплеменников» (Хан-Гирей, с. 157).

Этнограф отмечал в своей книге, что те адыгские племена, в которых имело место «народное правление», избежали страшных последствий междоусобиц; происходя из высшего сословия, Хан-Гирей прекрасно понимал, кто повинен в раздорах и кровавых конфликтах. Иначе и быть не могло, в условиях жесточайшей конкуренции верхов в борьбе за власть и право угнетать подданных. Кроме того, подобное положение вполне устраивало феодалов-рыцарей, с их непомерной спесью и готовностью сражаться насмерть с кем угодно и когда угодно, по любому поводу, рассматривая это как способ отличиться, выделиться, приобрести славу храброго воина. Чем еще могли заполнять свою жизнь люди, чьи предки никогда не занимались созидательным трудом?

Отношения между классами, подобные тем, что царили в Кабарде, могли сложиться только в том случае, если феодальные порядки были принесены извне, т. е. если верхи общества происходили из одного этноса, а низы – из другого. Классовые протворечия, в этом случае, будут усугублены несходством национальных стереотипов поведения и образа жизни, что и приведет к полному отчуждению элиты и народа, который будет помнить об иностранном происхождении «своей» аристократии. Это и случилось в Кабарде (как и во многих других землях).

«Тебу де Мариньи, автор начала Х1Х в., - говорит Б. Х. Бгажноков, - имея в виду князей, уорков и тфокотлей западной Черкесии, писал: «Представители этих трех классов мало чем отличались друг от друга в одежде и домашнем быту; даже можно сказать, что между ними царит полное равенство» (Бгажноков, с. 96).

Это, на наш взгляд, и предопределило разницу в поведении восточных (кабардинцы) и западных адыгов во время Русско-Кавказской войны (см. ниже).

КРЕСТЬЯНЕ-РЫЦАРИ

И здесь, знакомясь с исследованиями, посвящеными истории адыгов и кабардинцев, мы, в очередной раз наткнулись на очередную странность. Как русские, так и иностранные авторы, знакомясь с бытом, нравами, страной черкесов, почти не обращали внимания на народ – говоря о черкесах и кабардинцах, они все время имеют в виду князей и дворян. Но точно также поступают и все известные нам кабардинские исследователи, обильно цитируя и комментируя этих авторов, и внушая читателю, что таковы были облик, нравы и образ жизни всех кабардинцев, представлявших собой невиданно монолитное общество, состоявшее только из рыцарей-дворян.

Казалось бы, читая все эти сведения, кабардинские историки должны были всесторонне изучить вопрос о происхождении дворянства у адыгов; к сожалению, мимоходом упомянув о существании еще и крестьян, они тут же о них забывают, и вновь обильно цитируют похвалы аристократии. Такая аберрация зрения свойственна не им одним; нам приходилось встречать людей, которые, говоря о России XVIII-го или XIX-го веков, представляли себе только высшее общество, Андреев Болконских и Наташ Ростовых, графов, баронесс и князей, гусаров, их поездки к цыганам, шампанское, медвежьи охоты и пр.; одним словом, «как упоительны в России вечера». То, что русское дворянство было малочисленным, что была совсем иная, огромная и гораздо более подлинная Россия, и что их предки ходили за сохой, тянули солдатскую лямку, работали в копях, торговали в лавках и т. д., им в голову не приходило.

Мы не хотели бы показаться запоздалыми сторонниками идеологов 20-х годов ХХ века, мечтавших похоронить «дворянско-буржуазную культуру» и создать вместо нее новую, пролетарскую, но в чем-то они были правы. Дети в советских школах представляли прошлое по великим произведениям, главными героями которых были представители дворянства, по книгам, авторами которых также были дворяне (Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тютчев, А. К. Толстой, Л. Н. Толстой, Тургенев и др.); и если в некоторых из них говорилось о крестьянах, то опять-таки детям приходилось видеть их глазами писателей, относившихся к знати (пусть и сострадавших народу, но смотревших на него сверху). И так было, разумеется, не в одной только России; крестьянская жизнь авторам-дворянам все-таки казалась скучной и однообразной, как и их поздним читателям; одним словом, «что блестит – то и золото».

Если же говорить об устном народном творчестве, то и в этом случае читатель встречался с предками тех же дворян, богатырями-дружинниками, жившими при дворе князя Владимира Красное Солнышко (Илья Муромец, Алеша Попович, Сухман, и др.), в песнях, сложенных княжескими певцами. Если же взять более поздний период, когда в литературу вступила масса, чьи представители стали героями произведений Чехова, Горького и др., то и они ни в какое сравнение с Печориными, Онегиными, Болконскими и другими не шли. Таким образом, читатель представлял жизнь дореволюционной России исключительно по книгам писателей-дворян.

Один образец такого представления мы уже отмечали выше, приводя цитату из Гербера, в которой Р. Ж. Бетрозов опустил начало, где говорилось о том, что искусству похищения чужой собственности обучали княжеских сыновей. Вряд ли это относилось и к детям свободных крестьян или, тем более, крепостных, которым никто спуску бы не дал. Этот же исследователь отводит для хвалебных цитат в адрес знати целые страницы, конечно же, наивно полагая, что все они относятся и к простому народу, добавляя и свои комментарии: «У адыгов был идеал наездника-героя. Молодежь готовили к лихим наездничествам, к опасностям. Особенно это касается дворянского сословия» (Бетрозов, с. 166). Но, как показывают источники, это касается только дворянского сословия, и по иному быть не могло.

«Кабардинский просветитель Адиль-Гирей Кешев (Каламбий), - говорит Р. Ж. Бетрозов, - писал, что ни у кого из кавказских горцев «военно-аристократические учреждения и воинственный дух не выработались в таких определенных чертах, не были доведены до такой полноты и совершенства, как у Адиге: племя это может быть названо по справедливости творцом и первым распространителем духа рыцарства. В жизни большинства кавказских горцев мы не встречаем тех многосложных, в высшей степени щепетильных отношений, условных приличий, торжественности и принужденности, которыми было опутано общество. Так называемый черкесский дворянский обычай (орк-хабзе) ни в чем не уступал известным десяти тысячам китайских церемоний».

Судя по всему, Р. Ж. Бетрозов непоколебимо уверен, что у всех до единого адыгов, в том числе у кабардинских крестьян (которым не позволяли даже иметь коней и оружие), веками вырабатывались «воинственный дух» и «военно-аристократические учреждения». Просим прощения за неуместный вопрос – кто же тогда трудился на полях, кто ходил за скотом и кого продавали работорговцам? Неужели аристократов?

Вопрос об этикете, составляющем предмет особой гордости всех кабардинских исследователей, волнует и Бетрозова: но он почему-то говорит при этом не о «военно-аристократических учреждениях», а подводит более широкую базу: «Адыгский этикет, сформировавшийся в обществе с предгосударственной военно-демократической структурой, в среде воинского сословия – уэркъ, типологически сходен с этикетом восточных народов», «особенно с японским традиционным этикетом «бусидо», который сложился как этикет военной аристократии».

И опять наш автор не замечает, что его утверждения работают не на пользу исповедуемых им взглядов на историю и культуру адыгов, которым он и приписывает этот этикет. Кабардинские князья и дворяне составляли меньшинство (а как же иначе?), несмотря на их относительную многочисленность (у многих дворян было всего по нескольку холопов); с народом они не смешивались, а потому и придерживались своих правил. Кроме того, и это тоже показательно, Бетрозов, в поисках аналогий, постоянно находит такие, которые характерны для взаимоотношений завоевателей и покоренного населения. Так и в случае с кодексом «бушидо»: самураи на Японских островах были, по всем историческим сведениям, потомками пришельцев с материка, народа всадников, покорившего племена аборигенов и утвердившегося в качестве знати. С крестьянами эти воины обращались чрезвычайно жестоко.

Бетрозов продолжает: «Но что касается почтительно-величального отношения к женщине, то в этом плане адыгский этикет стоит ближе к этикету ранне-средневековых рыцарей Западной Европы. При этом, в кавказском мире наиболее совершенным признавался вариант адыгского этикета, выработанного кабардинцами».

Понимай так: адыгский этикет (то ли общенародный, то ли только дворянский) соединял в себе достоинства японского «бушидо» и европейского рыцарского кодекса чести, стало быть, превосходил их, что якобы единогласно признавал весь «кавказский мир» (по мнению кабардинского же ученого Б. Х. Бгажнокова, на которого и ссылается Бетрозов). Интересно было бы узнать, что думают по этому поводу аварцы, вайнахи, кумыки, грузины; карачаево-балкарцы,которых мы распрашивали, отвечали, что выражение «черкес намыс» («черкесская учтивость, уважительность») означает в их речи «мнимая, лицемерная уважительность». Совершенно ясно, что это относится не к народу, а ко многим представителям кабардинской аристократии, развращенным праздной жизнью.

Уже упоминавшийся выше просветитель Адиль-Гирей Кешев писал о том, что соседние горские народы «сильно подчинились рыцарско-аристократическому влиянию Адиге»; правда, далее он говорит об их высших классах. Р. Ж. Бетрозов же говорит и о взаимовлиянии: «Этот этикет, проникнутый духом рыцарской чести и жесткой дисциплины, не прочь были воспринять соседние кавказские народы и это имело значение для интенсификации (? – К., Г.) межнационального общения, в ходе которого обогащалась и адыгская культура, в том числе и адыгский этикет».

Но оказывается, общим у крестьян, дворян и князей, по мнению Р. Ж. Бетрозова, было только хорошее, и руководились они в своей жизни одним и тем же «рыцарским этикетом», а в неурядицах были повинна только знать, в доказательство чего он приводит цитату из Эмидио Дортелли (нач. 17 века): «Они более склонны к междоусобицам, чем христианские владетели, и постоянно воюют из-за краж, так что иной отец не всегда безопасен от сына своего или брата; враждуя по поводу судебных приговоров и убийств, что у них случается ежедневно, а иногда из-за вопросов чести, они дерутся без пощады» (Бетрозов, с. 154). О том, воевали между собой «рыцари-крестьяне» из-за вопросов чести, или все же нет, автор ничего не говорит.

То же самое обобщенное представление о средневековых адыгах, на основе сведений об элите, выявляется, когда, говоря о постоянных столкновениях с кочевниками в ранний период истории адыгов, Р. Ж. Бетрозов пишет: «Для адыгов война вынужденно становится регулярным занятием. Вся жизнь адыгов была пронизана военным ремеслом, традициями и обычаями никогда не расстававшихся с оружием людей. В полном соответствии с воинственным политическим строем исполнен воинственности их быт».

Читатель должен делать вывод: если бы не треклятые «кочевники», адыги, будучи самыми кроткими людьми на свете, мирно пасли бы скот, ловили рыбу и пахали землю, но им пришлось переквалифицироваться в воинов, о чем, видимо, Р. Ж. Бетрозов нисколько не жалеет, с удовольствием цитируя (далее) возвышенные строки Адиль-Гирея Кешева, и не замечая, что они написаны во славу только дворянства, а не всего народа: «Черкесский наездник служил олицетворением не одной грубой, материальной силы, но соединял в себе все идеальные качества, до которых доросли понятия Адиге. Отсюда легко объясняется, почему все Адиге, за исключением женщин и несвободного класса людей, не хотели и не могли быть ничем иным, как только наездниками» (Бетрозов, с. 160).

Адиль-Гирею Кешеву (скорее всего, выходцу из княжеско-дворянской среды), возможно, и хотелось думать, что весь народ боготворил и считал для себя идеалом праздных и жестоких людей, сидевших на его шее, чьим развлечением было похищение и продажа в рабство крестьян и их детей. Но сам же Р. Ж. Бетрозов цитирует Дюбуа де Монпере: «Во все времена древняя Зихия, нынешнее побережье Черкесии, и Абхазия были рынком работорговли, это длится уже тысячелетиями, можно сказать, что миллионы жителей были таким образом проданы и увезены в другие края».

Разумеется, это преувеличение – и насчет миллионов, и насчет тысячелетий. Но пусть работорговля на этом «невольничьем берегу» процветала «только» пару сотен лет; но и в таком случае как оценить ущерб, нанесенный этими вояками адыгскому народу?

Кто же, по мнению, Р. Ж. Бетрозова, занимался этим нехорошим делом, неприличествующим «идеальным рыцарям», защитникам отечества? Ну разумеется, тюрки: «Чаще всего «живой товар» поставляли монголо-татары, совершавшие набеги на соседние народы с целью захвата пленных и продажи их итальянским купцам. Среди рабов-военнопленных часто (неужели кто-то проверял их паспорта? – К., Г.) оказывались и адыги». Положим, «монголо-татары» были не прочь заработать на работорговле (как и все другие, между прочим). Но зачем корыстолюбивым «татаро-монголам» было плестись к побережью, заселенному адыгами, когда они спокойно могли продать рабов в Тане или в Крыму? И кто промышлял этим до их «пришествия», да и после них? Неужели наездники-кабардинцы постоянно ходили в набеги и наезды только с целью защиты родины? Или все-таки они, хоть иногда, захватывали и рабов?

И такое подозрение не лишено оснований, как огорчительно это ни прозвучит для историков Кабарды. Потому что в источниках полным-полно сообщений, что данным промыслом успешно занимаются как раз черкесы, причем очень часто продают своих крепостных. Но в работе Бетрозова об этом имеется всего одна строчка: «Но и адыгские феодалы не отказывались от продажи в рабство своих подданных соплеменников» (Бетрозов, с. 129-130). Да нет, не то что «не отказывались», а наоборот, делали это очень часто и охотно – от времен Интериано и вплоть до XIX века. И неужели же эти «подданные» прославляли работорговцев-рыцарей, навеки разлучавших крестьян с их детьми, женами, братьями, слагая о них песни и исполняя под бряцание лиры?

Мориц Вагнер сообщает (в 19 веке): «Торговля черкесскими девушками производится все еще в том же объеме, но требует теперь большей осторожности, чем раньше, и ограничивается исключительно месяцами морских бурь, с октября по март, когда русские крейсера удаляются от берегов, лишенных гаваней»; владельцы кораблей запасались патентом от русского консула в Турции, потому что без таких документов «русские крейсера обошлись бы с ними как с торговцами рабами и они были бы отправлены в Сибирь». Кто же и кого продает им? «На обмен черкесы идут не очень охотно; они согласны отпускать своих красавиц в турецкие гаремы только за чистое серебро». «Большею частью туркам продаются дочери пшильтов (крепостных) и тхфокотлей (освобожденные крепостные); ворк (дворянин) реже решается отдать свою дочь или сестру за блестящие пиастры, но, однако, все-таки иногда это случается» (АБКИЕА, с. 629). Как видим речь идет о двух разных «породах» (расах) людей, одна из которых не желает иметь с другой ничего общего, хуже того, продает зависимых крестьян в неволю на чужбину.

Корреспондент лондонской газеты «Таймс» Дж. А. Лонгворт, посетивший Черкесию в 1839 году говорит о черкесских дворянах, исполнявших волю князей: «Эти мелкие сюзерены происходят, как кажется, из Кабарды и пронесли свое оружие во все уголки Черкесии. Их целью могло быть все что угодно, кроме установления там порядка и спокойствия, где бы они не появлялись; было бы действительно невероятно, чтобы алчность и наглость могли принести подобные плоды. Скорее всего именно им Кавказ обязан своей дурной репутацией; пленники, появившиеся во время их войн, образовали в этой стране класс рабов, в силу своей привлекательности, являются причиной и жертвами в одно и то же время этих разрушительных действий. С другой стороны, не следует думать, что врожденные пороки этой ситстемы, как бы отвратительны они ни были, не маскируются и не лакируются внешними проявлениями храбрости, великодушия и учтивости; даже до сегодняшних дней мы замечаем в манерах этих вождей признаки, столь свойственные предписаниям рыцарского кодекса чести, - настолько, что Паллас не поколебался утверждать, что кабардинцы по своему происхождению были колонией тевтонских кнехтов» (АБКИЕА, с. 569).

И Паллас, и Лонгворт, и многие другие авторы, наблюдавшие жизнь страны адыгов, угадывали в черкесах иной народ, но не могли объяснить его происхождение. Кажется, что не получило должного анализа и освещения и существование у западных адыгов особых объединений крестьян-тфокотлей, созданных для защиты от притеснений знати.

Почти во всех (доступных нам) книгах, написанных кабардинскими исследователями, отведено непомерно большое место описанию красоты, изящества, изысканности манер, вкусу и пр. черкесов и черкешенок. Опять-таки читателю внушается, что речь идет обо всем народе. «Образ жизни адыгов, их занятия могли влиять на их внешний вид, красоту, которой восхищались средневековые авторы» (Бетрозов, с 162). Добавим, что не только средневековые, но и более позднего периода. Однако восхищались они вовсе не всеми адыгами, как думает Бетрозов; вряд ли образ жизни крестьян (подневольный труд на полях и пастбищах, под палящим солнцем или в непогоду) мог так уж повлиять в лучшую сторону на их «внешний вид и красоту».

Мориц Вагнер, труд которого был издан в Лейпциге в 1848 году, говорит: «Черкесская знать, т. е. ворки-рыцари, составляют самое большее пятую часть, а по мнению некоторых знающих русских, может быть, только десятую часть многочисленного народа адигэ. Они одни имеют наследственную земельную собственность, рабов и голос в совещательных собраниях. Только эти ворки и еще более знатные представители княжеских домов (пши) могут претендовать с полным правом на далеко распространенную молву о черкесской красоте. Это аристократическое сословие пренебрегает всяким родством с плебеем, даже когда он свободный человек и сделался богатым благодаря торговле. Знатный черкес сватается только за дочь равной ему по происхождению семьи и сохраняет этим чистоту расы, благородство крови и фигуры, красоту лица, рыцарскую гордость в осанке и особенную утонченность в движениях, манерах и разговоре» (АБКИЕА, с. 630).

Полагаю, что эти строки и Бетрозов, и другие кабардинские авторы читали задолго до нас; почему они их никогда не цитируют – задача для психологов. Как, например, понимать следующее утверждение двух историков: «Образ жизни, хозяйство, психологическая атмосфера, тяжелый изнурительный труд, система нравственного воспитания и т. д. – все это имело четкую направленность: подготовку физически сильного и беспредельно храброго воина, защитника Родины, несущего в себе высочайшие нравственные качества и величайшую любовь к национальной свободе» (Мальбахов, Эльмесов, с. 36)? О ком идет речь – неужели о крестьянах? По Мальбахову и Эльмесову, напрочь забывающих о том, что у кабардинцев общество было сословным, а, следовательно, ни система воспитания, ни образ жизни, ни психологическая атмосфера не могли быть у знати и у народа одними и теми же. Не думают авторы и том, каким таким «изнурительным трудом» занимались дворяне и зачем им нужно было воспитывать из крестьянских детей храбрых воинов – неужели для того, чтобы они отобрали у них привилегии? И какой «любовью к национальной свободе» могли пылать крестьяне, не имевшие даже личной свободы? Или наши авторы представляют дело таким образом: беспредельно храбрые дворяне и крестьяне, ополчившись, отправлялись на войну в едином строю, кавалькадой, побивали врагов родины и возвращались с победой и славой; но тут дворяне говорили уцелевшим после тяжкой битвы соратникам-крестьянам: «Ну, ребята, все, порезвились, и хватит. Слезайте с коней, и марш пахать поля!». Или имеются иные варианты?

Н. Дубровин писал об адыгах, в 1871 году: «Дома без деревянных полов, недостаток белья и одежды, отсутствие теплых бань и скудная пища порождали между туземцами неслыханную нечистоту и самые отвратитеьные накожные болезни. «Кроме чесотки», говорит очевидец, «и всякого рода злокачественных нарывов, я не раз встречал настоящую проказу, видел детей, у которых шея и плечи были покрыты наростом, похожим на рыбью чешую». Черкесы вообще неопрятны; носят, не снимая с плеч, бешметы испещренные заплатами, и нагольные тулупы с множеством разного рода насекомых; в их бараньей шапке содержится чуть ли не целый воз сена, щепок, отрубей и множество других веществ. Бедность и недостаток в одежде так велики были у абадзехов, что только половина из них имела рубашки, а остальные носили одну черкеску, не снимая ее с плеч. Дети, до десятилетнего возраста, особенно у крестьян,ходили голыми, или в одной рубашке. В теплой одежде и в шубах нужда была так велика, что из трехтысячного сборища абадзехов, для набегов на нашу линию достигали до р. Лабы не более тысячи человек, а остальные принуждены были возвращаться домой с половины пути. Одежда абадзехов состояла, по преимуществу, из грубой бумажной ткани, вымениваемой ими у турок на женщин и детей. При такой бедности нельзя было и помышлять об особенной чистоте».

Если кто-то думает, что такая антисанитария и нищета царили только у западных адыгов, то он, конечно, сильно ошибается: все это наблюдалось в те времена у бедноты и других народов мира, в том числе и на Северном Кавказе, а столетием раньше и в большинстве стран Европы, где крестьяне одевались в балахоны из мешковины и ходили в деревянных башмаках-сабо, а улицы городов тонули в непролазной грязи, из-за того, что нечистоты выбрасывали прямо из окон – канализации еще не было. В 18 веке прически знатных дам и парики кавалеров в Западной Европе кишели насекомыми; купались они редко. Н. Дубровин пишет об адыгах-бедняках, которые, тем не менее, являлись свободными людьми и считали своим долгом участвовать в военных действиях, имея верховых коней; что же тогда говорить о крепостных крестьянах Кабарды, вся жизнь которых проходила в тяжелом труде на полях и пастбищах? До этикета ли им было?

Иное дело – верхи общества. «Черкесский дворянин, - продолжает Дубровин, - проводил жизнь на лошади, в воровских набегах, в делах с неприятелем, или разъезжал по гостям. Если же и был дома, то проводил весь день в кунакской, где лежал или чистил оружие, поправлял конскую сбрую, а чаще ничего не делал». Люди, у которых было много свободного времени,тем более разъезжающие по гостям, конечно же, могли следить за собой и своим внешним видом. «Черкесы высшего класса и люди богатые держали себя гораздо чище и между ними не встречалось накожных болезней». Вероятно, так было и в более ранние времена.

Отмечает автор и другое: «Во всех же сословиях черкесского народа женщины отличались большею опрятностью, чем мужчины, несмотря на то, что исполняли почти все домашние и грязные работы. За неимением бань, женщины безпрестанно полоскались в больших, совершенно плоских, медных тазах и содержали свою одежду в исправности и чистоте» (Черкесы, с. 136)

О непроходимой пропасти между верхами и низами у адыгов (и особенно у кабардинцев) И. Ф. Бларамберг говорит: «Ни у одной нации не развито так чувство дворянской гордости, как у черкесов, и потому там никогда не бывает случаев неравного брака. Князь женится только на дочери князя» (АБКИЕА, с. 381). Точно так же дворяне женились только на дворянках. И это правило строго соблюдалось с очень давних времен.

Свидетельствует ли о об одинаковом образе жизни кабардинских дворян и крестьян то, что сообщает И. Ф. Бларамберг (весьма уважительно пишущий о знати Кабарды), несколько раз побывавший на Кавказе (впервые – в 1830 году): «Черкесские князья и дворяне с самых отдаленных времен ведут тот образ жизни, какой вели феодалы до цивилизованных времен. Их единственным занятием является охота и разбой, в то время как крестьяне обрабатывают землю» (АБКИЕА, с. 367).

Все, как и должно быть – знать развлекается и ходит в набеги, народ трудится. По книгам же кабардинских авторов получается, что крестьяне, срочно вспахав поля, тут же облачались в доспехи, садились на коней и мчались вместе с дворянами в наезд. Но в источниках находим иное: «Крестьян довольно часто берут в разбойничьи набеги или военные походы, но это бывает в крайних случаях и делается для того, чтобы увеличить число воинов; поскольку у крестьян нет ни хорошего стрелкового оружия, ни умения им пользоваться, они никогда не бывают прирожденными воинами в отличие от своих князей и дворян» (АБКИЕА, с. 381).

Подавляющее большинство трудов кабардинских историков (доступных нам) посвящено не истории одного из адыгских народов, а иноплеменного по происхождению дворянства. Поэтому было отрадно прочитать на последних страницах книги Мальбахова и Эльмесова следующее: «В наших очерках, где высвечены в основном деяния наиболее известных феодалов разных родов и колен, в тени остается главный свидетель и предмет этих «деяний» (что означают эти кавычки? – К., Г.) – народ, который, с молчаливым достоинством перенося все трагические и драматические последствия междоусобиц и зачастую вовлекаемый в них, успевал еще контролировать свое жизнеобеспечение и заниматься своим главным предназначением: строил жилища, воспитывал детей в духе «Адыге хабзэ», сеял и убирал хлеб, разводил разную живность» (Мальбахов, Эльмесов, с. 314). Однако о том, что давно следовало бы написать историю народа, авторы не говорят.

Рабы кабардинских дворян, вероятно, составились из людей, захваченных в плен во время набегов (или купленных); но кем были по происхождению крепостные и свободные крестьяне, которых, «в крайних случаях», дворяне брали с собой в набеги? Очевидно, адыгами, о чем и пишет И. Ф. Бларамберг: «Простой люд Кабарды, или крестьяне, называемые «тхокотлы», находятся под господством князей и дворян с древних времен по праву захвата. Они труженики, прикрепленные к земле, но, хотя они подвергаются сильному угнетению, они вовсе не являются рабами» (АБКИЕА, с. 415).

Но до них не было никакого дела ни историкам дореволюционным, ни современным. Следует сказать, что этот молчаливый свидетель, народ, стал высказывать свое отношение к высшим сословиям только в середине 18 века, и оно сыграло решающую роль в судьбе кабардинской аристократии, во всем чуждой подвластным ей адыгам.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20

Похожие:

М. Л. Големба черкесы и кабарда iconМ. Л. Големба миф о канжальской битве
А было ли сражение?

М. Л. Големба черкесы и кабарда iconИндивидуальные особенности контингента детей старшей группы
В старшей группе №1 22 ребёнка: 12 девочек, 10 мальчиков. Дети посещают детский сад с первой младшей группы, отличаются многонациональностью:...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница