Виктор Лихачев «Возвращение на Мару»




НазваниеВиктор Лихачев «Возвращение на Мару»
страница1/13
Дата публикации01.10.2013
Размер1.95 Mb.
ТипКнига
www.lit-yaz.ru > История > Книга
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Официальный сайт: http://www.liha.ru

Виктор Лихачев

«Возвращение на Мару»






Аннотация



Любовь к родному краю «томит и жжет» многих героев новой книги Виктора Лихачева. Несмотря на высокое художественное достоинство романов «Единственный крест» и «Возвращение на Мару», книгу хочется назвать краеведческой: это яркие увлекательные, остросюжетные произведения, в которых дышит современная жизнь со всеми ее страстями и противоречиями. Новизна же книги Лихачева в том, что ее герои ответственны не только за будущее, но и за прошлое.

Книга рассчитана на самый широкий круг читателей – от школьников и студентов, которые в захватывающих приключениях своей сверстницы Маши из романа «Возвращение на Мару» найдут черты анти-Потера, до представителей старшего поколения, взыскующих истины.

Все переврем – и время и себя.

Запамятуем или приукрасим...

До полной тишины не дотерпя,

мы оборвемся на бредовой фразе
Но все равно за гранью смертных дат,

за теплотой, разложенной на числа,

другие нам бессмысленность простят

умением растрогаться без смысла.
Виктор Гаврилин.


^

Виктор ЛИХАЧЕВ

«Возвращение на Мару»



Глава 1.
1.

Что случается с человеком, которому скоро стукнет сорок, который не занимается спортом и имеет уйму вредных привычек, когда он с неспешного шага переходит на бег, стремясь догнать уходящий автобус? Правильно, человек жадно хватает ртом воздух, становясь похожим на рыбу, вытащенную из воды. Сердце его бешено колотится и, кажется, вот-вот выскочит из груди.

Мне тоже скоро будет сорок лет. Я не занимаюсь спортом и имею уйму вредных привычек. И сердце мое вот-вот выскочит из груди. И я задыхаюсь. Но мне не надо спешить на автобус - похоже, автобус мой ушел давно - два года, семь месяцев и девять дней назад, когда я покинул и этот двор, и этот старый двухэтажный дом, перед которым сейчас стою. Моросит не по-майски холодный и нудный дождь. Не знаю, на кого сейчас похож я, а дом, с которым мы вместе мокнем, напоминает мне старика-нищего, застигнутого непогодой в поле. Старик сутулится, словно стараясь быть поближе к земле, как перезревший подсолнух, но с черных небес все льет и льет вода и нет спасения от холодного, пронизывающего ветра.

Мой бедный старый дом, помнишь ли ты жильца из квартиры №8? Он стоит, спрятавшись за вяз, и с глухой тоской в глазах смотрит на два твоих окна на втором этаже. Окна занавешены, от них в темноту майского вечера струится свет - из левого окошка спокойный, голубоватый, из другого - красновато-тревожный. Там кухня. Интересно, мои уже отужинали? Мои... Да, хорошо возвращаться туда, где тебя ждут и будут тебе рады. А я вот поднимусь сейчас по деревянным скрипучим ступенькам, постучусь в знакомую дверь, а ее откроет незнакомый мужчина. Может, на нем даже будут мои тапки. «Вам кого?» - спросит он меня. А потом обернется и крикнет в глубину комнат: «Леночка, это, кажется, тебя». И до боли знакомый голос ответит: «Я вроде никого не жду». Елена всегда любила это слово - вроде. Когда заканчивала сложный перевод, бросала на пол авторучку, потягивалась, становясь сразу похожей на только что проснувшуюся домашнюю кошку, и говорила: «У меня вроде получилось». А когда я уходил из этого дома, лихорадочно покидав в сумку белье и книги, она тихо сказала, неизвестно к кому обращаясь: «Вроде бы все взял»...

Два-три раза в год я писал длинные письма в стихах дочери, в конце которых глупо и неуклюже рифмовал:

Я писать кончаю, Маша.

Для меня ты - лучше всех.

Как живет там мама наша?

Ей горячий шлю привет.

И все. И вместо обратного адреса - только прочерк и два слова: Николай Корнилов... А может, нет никакого чужого мужчины в моих тапочках, и откроет дверь тринадцатилетняя дочь - сначала отпрянет, а затем бросится мне на шею: «Папа вернулся!»

Я взвалил на плечи рюкзак и шагнул из темноты навстречу двум горящим окнам.

2.

Даже погожими вечерами улицы Сердобольска были пустынны, что уж говорить о таких ненастных, как этот. Маша любила, выключив в своей комнате свет, встать у окна и, уперевшись локтями в подоконник, смотреть на маленькую тихую улочку. Свет фонарей и густые кроны лип и вязов придавали ей таинственный, почти сказочный вид, а редкие прохожие казались похожими на хоббитов из книг Толкиена. Правда, в последнее время осталось гореть всего два фонаря. Мама как-то в сердцах бросила, что у этого несчастного городка нет денег даже на лампы для фонарей. Мама... Вчера она пришла вся сияющая, сообщив с порога новость: вроде бы ее берут на работу в Германию. Посодействовал мамин одноклассник Володя Беккер, который теперь жил там. Мама сказала, что сначала контракт с ней подпишут на год, а там видно будет. Маша искренне была за нее рада, но радость длилась недолго. Оказалось, что взять с собой дочь мама пока не может, а потому пожить Маше придется у тети Оли, лучшей маминой подруги.

Честно сказать, Маша не любила ни саму тетю Олю, ни ее мужа, дядю Всеволода. Про себя она называла его Гоблином - он был большой, грузный, грубоватый. Когда рядом не оказывалось тети Оли, дядя Всеволод, будто ненароком, то клал маме руку на плечо, то смотрел на нее глазами, которые в этот момент становились точь-в-точь как глаза у Бориски - дворового кота, когда тот в начале весны лез на крышу и начинал там орать свои песни, изводя всю округу.

Вчера Маша ответила маме, что лучше будет жить в детском доме, чем у Рогозиных. Разумеется, мама «завелась», стала кричать, что ее дочь эгоистка, копия своего непутевого папашки, который жил только для себя, что это их последний шанс вырваться из унизительной бедности, из этого паршивого городка и, быть может, даже из страны, в которой нельзя жить достойной человека жизнью, ну и дальше все в том же духе. Маша хотела возразить, что Сердобольск вовсе не паршивый городишко, но не стала - бесполезно. Взрослые и так-то слышат только самих себя, а уж когда кричат - тем более.

И вот сегодня пришли Рогозины. Сейчас они сидят вместе с мамой на кухне и обсуждают «проблему» - то есть ее, Машу.
3.

Из кухни донесся мамин голос:

- Дочка, иди сюда, дядя Всеволод тебе хочет что-то сказать.

- Не хочу.

- Дочка, не будь невежливой.

- Я сама вежливость, мамочка. - В девочке закипало раздражение. - Но ведь ты сама говорила, что у меня проблемы с сердцем, а у вас накурено.

- Ну, если гора не идет к Магомету, то Магомет сам пойдет к горе. - Это уже дядя Всеволод. И вот Гоблин входит в комнату, за ним мама и тетя Оля.

-Леночка, где у вас здесь свет включается? А то сидят тут некоторые в темноте. Я понимаю, темнота - друг молодежи, но тебе, Марусенька, рано еще. Ничего, у нас поживешь, мы тебя от вредных привычек враз отучим.

- Меня зовут Маша, - не поворачивая головы, тихо, но твердо сказала девочка. - И жить у вас я не буду.

- Опять за свое, - начала раздражаться мама. - А у кого будешь? Ну вот не повезло мне, дочка, не повезло: бабушки у нас с тобой нет, дедушки тоже. Мы дяде Всеволоду и тете Оле должны в пояс поклониться, спасибо сказать, а ты грубишь... Да повернись ты, когда с тобой трое взрослых разговаривают!

Девочка обернулась. В ее глазах стояли слезы.

- Я знаю, что у меня нет бабушки... И дедушки тоже. Но папа у меня есть.

- Нужна ты ему, - фыркнула тетя Оля.

- Нужна. - Маше все труднее было оставаться спокойной.

- А где же я тебе его сейчас найду? - Мама почти кричала. - Скажи, где? Или прикажешь письмо написать? Только адрес подскажи, куда писать - в Тулу, Архангельск...

- Или на Колыму, - подхватил Гоблин.

- Не надо никуда писать. Он сам приедет. Вот увидите.

Как-то неожиданно мама стихла. Елена долгим взглядом смотрела на дочь, будто увидев в ней то, о чем раньше и не подозревала. Потом махнула рукой, еле слышно обратясь к Рогозиным:

- Пойдемте. Вырастила я дочь. Собственная блажь дороже матери...

- Как это – пойдемте? - возмутился Гоблин. - От горшка два вершка, а уже старшим перечит. И вообще, нечего ее уговаривать. Два часа на сборы - и дело с концом.

А Маша, словно не слыша его слов, закричала вослед Елене:

- А тебе, мама, паршивая Германия дороже собственной дочери.

Мать не успела ответить. Кто-то постучал в дверь.
4.

Вот и знакомая лестница. Сначала три ступеньки до дверей первого этажа, затем восемь и еще девять. Итого двадцать... Чтобы немного успокоиться, считаю их вслух. Одна, вторая... пятая. Забавно, столько ждал этой минуты, а вот иду и не знаю, что буду говорить. Седьмая, восьмая... двенадцатая. А сердечко и впрямь ни к черту: уже на второй этаж без одышки не поднимаюсь... Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Вот наконец и дверь, которую я видел даже во сне. На какое-то мгновенье появилась малодушная мыслишка: утро вечера мудренее, завтра сходи к общим знакомым, узнай, что да как, а потом уже и придешь сюда. Мысль была разумной, впрочем, этим отличаются все малодушные мысли.

И я постучал.

За дверью раздались тяжелые неторопливые шаги... Она распахивается - и я вижу высокого грузного человека. Взгляд у него тяжелый, давящий. Им человек «просверливает» меня с ног до головы.

Так я и знал. Только вот с тапочками не угадал: видно, ему мой размер маловат оказался.

- Что надо?

Емок наш «великий и могучий»: всего два слова, причем ни одного грубого, а произнес человек: «Что надо?» - и ты, как сверчок, уже знаешь свое место, тем более когда вместо «что» на самом деле звучит «чё».

Во мне закипает злость. В глубине души понимаю, что вызвана она даже не словами, а самим фактом появления незнакомого мужчины на пороге моей квартиры, но все равно не сдерживаюсь:

- Шоколада. А еще Елену Александровну Корнилову. Вы меня очень обяжете, если позовете ее.

Мужчина, напоминавший своим видом Гоблина из книги Толкиена, еще не успел мне ответить, как за его спиной я увидел вышедшую в прихожую белокурую девчушку с васильковыми глазами. Наши взгляды встретились.

- Машенька?

- Папа, приехал! - И вот она уже мчится ко мне, проскочив под рукой мужчины, державшего дверь. Я не успел снять рюкзак, а дочь уже повисла на моей шее.

- Я же мокрый весь, мокрый, - только и удалось мне произнести в тот момент.

Машины волосы пахли ромашкой. По моим щекам текли слезы: мои - горькие и ее - самые родные для меня слезы. В этот момент мне уже было абсолютно все равно, кем приходится этот Гоблин Лене и что он в такой поздний час делает у меня дома. Время разобраться во всем у меня было. Самое главное - я вернулся.
Глава 2.

1.

Признаюсь честно: не помню почти ничего, что происходило после. Много позже, когда Маша покажет мне свой дневник, который она с пунктуальностью добросовестной отличницы и серьезностью начинающего литератора вела в тайне от всех, я смогу восстановить в памяти подробности того вечера: кто что говорил, кто и как молчал... Дочь утверждает, будто мы с ней стояли обнявшись в коридоре несколько минут, а Лена... Впрочем, какое имеет значение, что тогда говорил Рогозин и думала, схватившись за сердце, Лена. По глазам жены я понял, что прощен. Но когда после всего этого сумасшествия мы остались с ней одни, она произнесла:

- Не прошло и три года...

- Два года, семь месяцев и девять дней. Прости.

- И все? Больше ничего не хочешь сказать?

- Хочу, но не сейчас. Устал смертельно... Впрочем, нет. Скажу сейчас: дурак я, самый настоящий дурак.

- Это точно. Ты же ведь не на заработки тогда поехал, верно? Я, правда, это поняла, когда мне на работе сказали, что ты ко мне заходил, когда ...

- Когда ты в скверике с Беккером целовалась.

- Прощалась. А отчего не добавил, как обычно: «со своим»?

- Он не твой, я это понял.

- Только спустя два года, семь месяцев и девять дней?

- Можешь считать, что так. Хотя, думаю, меня тогда тоже можно было понять: я иду к жене с цветами, счастливый, как влюбленный мальчишка...

- Кстати, Корнилов, а в честь чего ты мне цветы нес?

- А просто так. Душа вот взяла и захотела сделать это. И вообще, если женщина не получала цветы просто так, без повода, значит ее никто не любил. Мне так кажется.

- Так ведь я их тогда тоже не получила. От тебя.

- Правильно. Я к ней на крыльях, а она... прощается.

- И твоя душа расхотела дарить мне цветы?

Я ничего не ответил. В комнате наступила та тишина, после которой решаются судьбы людей. Двое молчат, они еще не произнесли ни слова. Еще можно все поправить, но можно и погубить. Это решит первое слово. Его сказала Лена.

- Прости, - тихо и просто произнесла она. - Я причинила тебе боль... Но, поверь, не хотела...

Я подошел к жене и указательным пальцем дотронулся до ее губ.

- Все. Давай забудем об этом. И в первую очередь о нашем Беккере, дай Бог ему здоровья и процветания в его Фатерлянде.

Елена открыла глаза и грустно улыбнулась:

- Не получится, Коленька. По крайней мере, еще год.

У меня вдруг упало сердце. Я только и мог, что вымолвить:

- Рассказывай.

- Хорошо, - ответила жена, взяв меня за руку. Лена, видимо, почувствовала мое состояние. - Только ничего страшного не произошло...

Когда ее рассказ закончился, я понял уже в который раз, что в этом мире ничего случайного не происходит. Что есть некие знаки, которые посылаются свыше для нашей помощи или для прояснения нашего духовного состояния. Знаки эти, словно буквы в алфавите: научишься их понимать, овладеешь искусством соединять их в «слова» - и тебе не то чтобы легче и проще будет жить, нет, ты получишь нечто большее. У тебя будет дар «видеть» то, что другим не дано, видеть внутренним, сердечным зрением, схватывая за внешним, часто наносным, суть вещей и смысл бытия.

Чтобы понять, как мне дороги жена и дочь, мне пришлось почти на три года уйти из дома. И даже не уйти, а бежать, словно раненому зверю, мучаясь от ревности и любви... и вот сейчас, когда я сам решил, что разлука научила меня быть терпимым и даже мудрым, узнаю, что разлука не заканчивается. Будто некий постановщик пьесы, в которой мы с Леной играем главные роли, решил предложить нам еще один акт, дабы убедиться, что мы хорошо усвоили преподанные нам уроки...

По глазам Лены я понял, как мучительно для нее ожидание моего ответа.

- Я думаю, что ты должна ехать, дорогая, - сказал я.

- Ты в этом уверен, Корнилов? Ты понял, меня Беккер приглашает?

- Конечно, понял.

- И? - Ее огромные зеленые глаза не отрываясь смотрели на меня.

- Ты ждешь от меня красивых слов?

- Главное - искренних.

- А я уже сказал их: ты должна ехать.

- Спасибо. Мне было очень важно, чтобы ты понял меня. А вот Машка, похоже, не понимает.

- Нет, здесь другое. В той ситуации, согласись, она становилась сиротой при живых родителях. Папы простыл след, мама не хочет брать с собой. Теперь мы будем вместе ждать тебя и у меня будет достаточно времени, чтобы объяснить ей все.

Лена повеселела.

- Здорово. Только ты пообещай мне, во-первых, ни о чем таком не думать, а во-вторых...

- О чем - таком? - притворился непонимающим я.

- Не хитри, ты все понял. Тогда в скверике я прощалась со своим детством. Я прощалась со своим другом Володькой Беккером, с тем, с кем в школе сидела за одной партой. Сейчас я буду работать с Вольдемаром Беккером...

- Леночка, прости, но это все лишние слова, поверь. Надеюсь, «во-вторых» с твоим одноклассником не будет связано?

- Не будет. Во-вторых, обрати внимание на здоровье дочери. Их в школе терапевт смотрел, сказал, что в сердце небольшой шумок есть.

- Не беспокойся. Сельский воздух, речка, козье молоко - и все будет в порядке.

- Не поняла. Ты вроде бы вернулся в Сердобольск?

- Вроде вернулся...

- Корнилов, не шути. Объяснись.

- Я к вам с Машей вернулся. Ты на год уезжаешь. Для тебя есть разница, где этот год мы будем тебя ждать?

- Представляешь, есть. Я смертельно устала от неизвестности, от...

- Солнышко мое, неизвестности не будет. Ты все узнаешь.

- Рассказывай.

- Не сейчас. Завтра. Просто хочу, чтобы это услышала Маша.

Я обнял жену.

- Не сердись, прошу тебя.

- Коля, я не сержусь, но... Думала, ты устроишься на работу, дочь будет под твоей опекой, я буду вам звонить, а ты опять за свое.

- Леночка, я зря тебя сейчас растревожил. Скажем так: завтра я хочу с тобой и Машей кое о чем посоветоваться. И как все вместе мы решим, так и будет.

- Все вместе?

- Даже если один из вас двоих будет против того, что я предлагаю, все останется по-прежнему: мы будем ждать тебя в Сердобольске, я вновь устроюсь работать в газету, а козье молоко буду брать у тети Шуры Волковой.

- Слово?

- Честное пионерское!

И Лена наконец-то рассмеялась. Впервые за весь вечер.

2.

Из дневника Марии Корниловой.

17.05.1993 г. Суббота.

Сегодня у нас просто необыкновенный день. Вчера наконец-то вернулся папа. Мама очень рада. И я, конечно, тоже. И погода сегодня была под стать моему настроению - солнечная и теплая. От вчерашнего ненастья не осталось и следа. Мы все ходили на наше любимое место в Сердобольске - на Козловскую гору. С нее хорошо виден не только городок, но и его окрестности. Мы с папой смеялись, болтали о пустяках, он расспрашивал меня о школе, о друзьях, а мама все одергивала нас. Просила перейти к серьезному разговору. Я сначала подумала, что это касается меня: останусь ли я с папой или с Рогозиными. Но папа шепнул, что начальство - и он кивнул на маму, - дало добро на самый лучший для нас вариант. Сейчас решится другой важный вопрос и ты, сказал папа, примешь в его решении самое непосредственное участие. Тут и мне стало интересно. И после того, как мы прямо на горе перекусили принесенной из дома провизией, папа стал рассказывать.

- Последний год, - начал он, - я жил в соседней Т-ой области, в районном городке Любимовске. В нем обитает мой старинный друг Игорь Толстиков. Помнишь, Лена, я тебе рассказывал, что в свое время мне удалось помочь ему...

- Это тот Игорь, который оказался в секте и чуть было не передал сектантам свое имущество? - спросила мама.

- Верно. Впрочем, дело тогда было даже не в имуществе, а в душе Игоря, которую он чуть не продал неизвестно кому. Так вот, сейчас он - бизнесмен средней руки, у него небольшая фирма. Я благодарен ему, - он и приютил меня, и дал работу. Правда, работа была скорее номинальная: я числился кем-то вроде помощника по связям с общественностью. Представляете, вся фирма - десять человек, зато есть помощник по связям с общественностью... Знаю, знаю, что ты скажешь, Леночка, - обратился папа к маме, - но меня оправдывает то, что получал я совсем небольшие деньги, да и отрабатывал их честно. Да... Ну так вот, у меня оставалось еще и свободное время, и я стал понемногу возвращаться к прежней профессии.

Здесь я должна сделать небольшое пояснение. Мой папа - этнограф по профессии. Он знает несколько языков, причем не обычных, типа английского или немецкого, а, например, старославянский или древнегреческий. Папа многие годы занимался изучением племени вятичей, которые жили и на территории нашего края, его серьезно увлекал вопрос, откуда появились славяне. Правда, кандидатскую он так и не защитил. Мама говорит, что папа очень талантливый человек, но его гипотезы настолько смелы, что их всерьез не принимали. Например, папа однажды написал статью, в которой доказывал, что любая народная сказка - это зашифрованная историческая и культурная память народа. Над статьей, по словам мамы, очень много смеялись. Коллеги в шутку просили расшифровать им, к примеру, «Колобок» или «Репку». Когда началась перестройка, папа сначала ушел в журналистику, а потом даже пару лет проработал учителем истории в школе. Впрочем, я слишком увлеклась. Вернусь к разговору.

- Ты решил доказать общественности Любимовска, что наша славянская родина - это Дунай? - насмешливо спросила мама.

- Нет, там просто была очень приличная газета, в которой местные краеведы бились друг с другом по тем или иным вопросам. Я до поры до времени отмалчивался, но когда один из местных патриотов взял и раскопал последний вятичский курган в тех краях, мне пришлось выступить. Представляешь, этот старик-краевед, дери его муха...

- Не ругайся при дочери!

- Да это разве ругань? Так вот, где-то он разузнал про курган, собрал местных энтузиастов и они сравняли его с землей. К своему удивлению, краевед ничего там не обнаружил, кроме горсти мокрого праха, и с детской непосредственностью рассказал об этом в газете. Вот мне и пришлось проводить ликбез: писать о том, кто такие вятичи, как они хоронили своих покойников. Одним словом, получился цикл статей, в котором нашлось место даже Илье Муромцу.

- А что, папа, разве Илья Муромец вятич? - спросила я папу.

- Какого он был роду-племени, дочка, точно не известно, но вот, помнишь, в былине рассказывается, как он в Киев проехал через леса, где сидел Соловей-разбойник?

- Помню. И никто ему не поверил, пока он Соловья-разбойника не предъявил.

- Правильно. А расшифровывается эта былина очень просто: дорога из Мурома в Киев шла через места обитания вятичей.

- То есть и через наши тоже?

- Почти. Мы находимся на северной границе земли вятичей. А вот Любимовск как раз в самом что ни на есть центре. И кроме охоты и рыболовства занимались вятичи, увы, и грабежом. Их сторожевые посты располагались на вековых дубах, и стоило путнику появиться на лесной дороге, как они свистом давали друг другу об этом знать.

- Получается, Соловей-разбойник - это вятич?

- Получается так.

- Здорово!

- Слушайте, други, - не выдержала мама, - так мы никогда не подойдем к...

- К чему? - улыбнулся папа.

- К тому самому.

- Так я о нем и говорю - об этом самом. Представляешь, после серии статей Игорь взял да издал их отдельной брошюрой. И спустя какое-то время начались чудеса.

- Тебе предложили писать кандидатскую?

- Бери выше.

- Боюсь.

- То-то и оно. И я стал пугаться.

- Слушай, Корнилов, ты меня заинтриговал.

- Слава Богу, а то - «никак не перейдем»...

- Сдаюсь. Я вся внимание.

Надо ли говорить, что и я тоже была - вся внимание.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconВиктор Лихачев «Единственный крест»
«Возвращение на Мару», книгу хочется назвать краеведческой: это яркие увлекательные, остросюжетные произведения, в которых дышит...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconТур первый
Первое автобиографическое произведение русской литературы было написано в XVII веке человеком, которого Д. С. Лихачев назвал "пророком,...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconГофман Виктор Викторович
Гофман Виктор Викторович (Виктор-Бальтазар-Эмиль) (1884-1911), русский поэт, писатель, журналист

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconЭкологический императив культурного самоопределения личности в педагогике Д. С. Лихачев
Дмитрий Сергеевич Лихачев (1906 -1999) русский историк, филолог, культуролог, общественный деятель и создатель уникальной культуро-педагогической...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconВиктор Лихачев. Ангелы уходят не прощаясь
Впрочем, это не важно, ибо сегодня зарядку он сделать, похоже, не сможет. Нет, это вовсе не слабость, а элементарное здравомыслие:...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconАлекс Зекцер Возвращение Вадим Зеликовский Проклятый (начало) Виктор Леденев Грязная высота
«тойоту» на стоянке возле супермаркета, рядом с автовокзалом. Вынув ключи из замка зажигания, он положил их в бардачок, вышел из...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconЗ адача Кто прав?
Андрей, Виктор, Денис и Марат. Кто-то из них разбил стекло. Учитель, опросив ребят, установил, что только один из них сказал правду....

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconВиктор кириллович кумакшев
Виктор Кириллович Кумакшев : [о писателе] // Писатели-горьковчане : лит портреты / [сост. А. М. Иорданский]. Горький : Волго-Вят...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconДайджест Автографы заговорили… Виктор Павлович Толокнов
...

Виктор Лихачев «Возвращение на Мару» iconВиктор Николаевич Тростников Понимаем ли мы Евангелие?
Виктор Николаевич Тростников (род. 1928 г.), писатель, ученый, философ. Профессор Российского Православного Университета им св. Иоанна...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница