Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой




НазваниеЭстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой
страница4/10
Дата публикации23.11.2013
Размер1.1 Mb.
ТипРеферат
www.lit-yaz.ru > Философия > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
     Поэт является проводником, держателем связи с Единым Источником.  Пауза Цветаевой и есть явность контакта. Более того, она нередко сознательно “уничтожает” слова в ритмическом напоре, переплавляя их, на свой риск, в первосмыслы. Ведь в основе  движения мира (материи) – звук, ритм, волны в виде колебаний и вибраций. Стих Цветаевой – это ритмический поток, но “на всём скаку обузданный”, - это ритмо-образ, это “энергетический сгусток”, целенаправленно излучающий собственную энергоинформацию или переводящий поступившую. Ритм у Цветаевой слит с интонацией, интенцией (“...терпеливо, как щебень бьют, Терпеливо, как месть лелеют...”), и этот органический сплав рождает и ведёт за собой образ, диктует тему. Ритм Цветаевой – это способ трансцендентного восприятия. Ритмо-тема Цветаевой, тяготея к экзистенциальной многомерности, подавляет механическую логику однозначности, пытаясь утвердить тем самым уровень взаимоотношений между частицей космического Разума и творящим центром.
      К примеру, поэма “Попытка комнаты”  - вся построена на доминанте ритма, акценте ритма, переходящего в жест, образ-жест; заканчивается поэма словами: “Ведь поэт на одном тире Держится...”. Вот это тире – и есть сакраментальная пра-глубина, таинство осмысления и претворения транслируемой  или  излучаемой энерго-информации. Это кульминационное, сигнальное, знаковое тире, символ отражения Невидимого, но сущего в видимом, момент их связи. (“Говорение поэта – подхватывание этих намёков, с тем чтобы в дальнейшем намекать ими своему народу. Это подхватывание намёков есть некое получение и в то же время некая новая отдача, потому что поэт уже в “первом знаке” видит также и законченное и дерзновенно вставляет это увиденное в своё слово, чтобы предсказать Ещё-Не-Исполненное” (17, с.44-45).
     Следовательно, графика, пауза, интонация, перенос, разрыв слова дефисом (сенема) или сочетание нескольких слов в одно за счёт знака дефиса (помимо выделения и динамизации семантико-структурных частей, элементов слова, или родственного слияния смыслов слов в единое и неделимое) есть ничто иное как заявленное присутствие, доминирование непроявленной реальности  в реальности очевидной, а также условие достижения высшей интенсивности ритма.
     Интенсивность цветаевского ритма – большой силы и развития энергетический заряд излучения и поглощения.
     Нередко в одном и том же произведении цветаевский ритм разливается по двум руслам: “отрешённости”, отъединённости, сновидения (“Взаимности Лесная глушь Гостиница Свиданья Душ ... Прислуживают – руки? Нет, то, что тише рук, и легче рук, и чище Рук” (“Попытка комнаты”)) и обвала горного потока сопричастности, с судорожным напряжением рвущихся наружу стихий и страстей: “На рояле играл? Сквозит. Дует. Парусом ходит. Ватой пальцы. Лист сонатинный взвит...” (“Попытка комнаты”).
     Ритм Цветаевой – это организованность (поднимающаяся в органику) во времени неоднозначных явлений (“инаковость сущности”), но могущих проявляться только друг через друга, сцеплённых контекстом неизбежности (“Гетто избранничеств! Вал и ров. По-щады не жди! В сем  христианнейшем из миров Поэты – жиды!” (Соч., с.436). Ритм Цветаевой, несмотря  на свою импульсивность, обладает единством, органической взаимовытекаемостью (парадоксальность для Цветаевой на всех уровнях содержания  и формы выступает принципом и критерием истинности); причём смена ритма равна электрическому заряду, а не диссонансу. Отчасти это и “симметрия  в отступлениях от метра” (А.Белый). Динамическое проявление периодичности, закономерности, основывающейся на контрастности как энергетическом начале. 
     Цветаевский стих – это прежде всего ритмическое состояние, суть имманентное первоначало стиха; в стихе – сумма предельных состояний “до-стиха” и “после-стиха”, пропущенных через мощную интеллектуальную  энергию переосмысления.  Стих поэта - обнажение трансценденции. “Набрасывающее сказывание таково, что, приуготовляя изречение, оно приносит и всё неизреченное как таковое” (Соч., с.306).
     Ритмический рисунок у Цветаевой разворачивается в вертикальной плоскости: нарастание подъёма, размаха и меры, теряющихся в запредельности.  Это ритмополифония. Сакрализация ритма. Ритмо-интонация  Цветаевой посвященчески вводит в мистериальный акт Слова.
      Звуковое ритмическое единство цветаевского стиха поддерживается напряженным восхождением (многосложной гармонической диалектикой), а не автоматизмом, гипнотическим усыплением “музыкальности” -  одномерности. Нет, Цветаева жгёт огнём, взрывает и переворачивает душу читателя, вовлекая его в соучастие, сопричастие мистерии чувства и смысла, творящихся в глубинах стихотворной ткани.
     Ритм есть мера всех вещей. В ритме, его волнах и видениях, его чувствованиях приближаются все миры (Е.И. Рерих). Есть вещи, которые можно “назвать” (вызвать к наличествованию) только на уровне ритма, которым нет аналогов на логико-понятийном уровне человеческого мышления и восприятия.  Поэтому альфа и омега цветаевского стиха – ритм. Ритм управляет звуком, это воление звука. В звуке встречаются все миры. Звук и цвет – первая дифференциация проявленной Вселенной. Звук и есть переход, и великий синтез. Высшее проявление ритма есть молитва - отворение Мира и мысленное подключение к звуковой энергии, музыке сфер.
     Итак, главные составляющие цветаевского стиха: ритмика, звукопись, смысловое пространство-перспектива и “В крови гнездящееся право интонации” (М. Цветаева). Если у символистов за явлением жизни открывался выход в бесконечное, то в художественном мире Цветаевой бесконечное присутствует прежде явления.
     Марина Цветаева не фиксировала деталь, признак явления, а одухотворяла явление, выявляя сущностное перед чертой незримого, преломляя феноменальное через призму ноуменального, проводя явление через звенья причинности: мифологические, эзотерические универсалии. Творческий принцип поэта – не называние, а узнавание, проявление себя в другом. Природный или вещий мир, как правило, персонифицируется у неё, предел абстрагирования становится максимумом персонификации (“Деревья”, “Сивилла”). Неверно было бы говорить, что природа “опрокидывается” в самоё себя поэта. Природа у Цветаевой – выход стихий, которые “держат” поэта и вне поэта, природа – ракурс трансценденции, перекрёсток небесной и земной судеб мира (“Слова Палестина Встают, и Элизиум вдруг... Здесь многое спелось, А больше ещё – расплелось” (“Не краской, не кистью!”). 
        В цикле “Деревья” цвет-свет и звук слиты в ритм проявленной связи. Природа не одушевляется, а одухотворяется. Цикл “Деревья” разрастается из конкретного повода частного переживания до планетарно-космического звучания темы: “Та, что без видения спала...”, “Каким наитием...”. Библейские ассоциации цикла, данные Цветаевой  в собственной эзотерической транскрипции (“Так светят седины: Так древние главы семьи – Последнего Сына, Последнейшего из семи, - В последние двери – Простёртым свечением рук ...  Уже и не светом: Каким-то свеченьем светясь ... Не в этом, не в этом ли – и обрывается связь” (Соч., с.198)),  есть преодоление двойственности и расколотости современной жизни и сознания, с их порванными связями причинности (“Это заговор против века: Веса, счёта, времени, дроби” (Соч., с.199)).
     Символический образ у Цветаевой становится  критерием высшей правды, метафора объективируется, тяготея к мифу, тем самым перерастая в многоплановость классического “прямого” образа.
      “Механизм” цветаевского творчества – ясновидящий экстаз – как нездешняя сила и способность проникать в будущее, в сокрытый смысл прошлого, его сегодняшнее звучание и в сердцевину настоящего, связывающую его с прошлым и будущим.  Это подключённость к вещам и понятиям вневременного измерения. Цветаева так же хорошо видела божественные явления,  возносящиеся над уровнем самых совершенных человеческих понятий и познаний, как и человеческие.
     Марина Цветаева – мистически настроенный поэт, самостоятельно подходящий к эзотерическим прозрениям (“Я – Я: незримое”, - скажет Цветаева). У меня  не вызывает сомнений посвятительный статус внутреннего “я” Марины Цветаевой: Духа древнего и Высокого. Достаточно привести некоторые откровения поэта  о жизни и смерти:
Родиться (цель – Множиться!) – сесть на мель.
Благоприятную, с торфом, с нефтью.
Обмелевающее бессмертье –
Жизнь. Невпопад горды!
Жизнь? Недохват воды
Надокеанской.

     В “Деревьях” о смерти: “Кто-то едет – к смертной победе”. В “Эвридике -  Орфею”:  “Ибо в призрачном доме Сем – призрак ты, сущий, а я, мёртвая... явь...”. Смерть – “Выходы – из зримости”, “умершие – внутрь зрящие...”. “Только поэты В кости – как во лжи” (“Жив, а не умер...”).  Старость: “Беззакатного времени Грозный мел”, “Эта седость – победа Бессмертных сил”. В “Новогоднем”: “Жизнь и смерть давно беру в кавычки, Как заведомо-пустые сплёты”, “...тот свет...не без, а все-язычен”.  Смерть: “Не разлуку и не встречу – ставку Очную: и встречу и разлуку Первую”. “Значит, жизнь не жизнь есть, смерть не смерть есть, ... Нет ни жизни, нет ни смерти, - третье, Новое”, “... мы сами только отсвет Нас ...”.  И ещё: “Не один ведь рай, над ним другой ведь Рай? Террасами? Сужу по татрам – Рай не может не амфитеатром Быть. (А занавес над кем-то спущен...)”.  “Поэт обязан не договорить, ибо живёт в долг будущего”, - скажет Марина Ивановна.  И дальше  там же  “... Бог - растущий  Баобаб? Не Золотой Людовик – Не один ведь Бог? Над ним другой ведь Бог?” (“Новогоднее”) – сравните: “Фигура Господа, изображаемая вами, является воплощением творческого синтеза трёх главных форм не просто в вашем понимании каналов выхода, а форм взаимодействия как внутри вашей цивилизации (всех с каждым и каждого со всеми), так и между мыслящими цивилизациями вашего типа, только в данном случае ваша цивилизация является как бы одной из “каждых”, а все остальные воплощены для вас в лице единого Господа” (2, с.205), или с высказыванием первого великого ересиарха христианства, представителем гностицизма Маркионом (II в.), недопускающим, чтобы высший и истинный Бог имел что-то общее с миром: он есть абсолютно отличный и иной к миру. По Маркиону, творец мира не может быть высшим и настоящим Богом: он был бы в этом случае творцом несамодостаточного, а значит, был бы сам несамодостаточен. Бог-творец является вторичной мощью, это Бог Ветхого Завета, Бог, содержащий многое “от мира сего”. Истинный Бог существует совсем чужим миру, отсутствующим в нём, дальним ему, неприкосновенным к нему, потому только можно назвать его по преимуществу “посторонним Богом”, что Он есть совершенно другой миру, возмещающий, и завершающий его, и только потому он имеет отношение к миру, что спасает его.
     Есть два типа отношения к Богу: слабые триединством жизненных сил ищут в Нём утешителя, находят пути к смирению и утешению. Сильные духом ищут в Нём себя, духовную опору для своего сегодняшнего “я” и находят – посох – путь. Цветаева не была ни богоборцем, ни фаталистом. Она активна в своём отношении к Богу, ибо пробуждает его в себе как своё “я” – завтрашнее: “я – страница твоему перу ...”, “Не самозванка – я пришла домой...”, “...Я это утверждаю: таковы, Да, - ибо рать Господня...Так утверждаю, ибо настеж вход Мне в игры хоровые” (“Так говорю, ибо дарован взгляд...”).
     Бог цветаевской теологии – Бог “растущий”, “бег”, движение (см. цикл “Бог”: “Ибо бег Он – и движется”); Бог – Эволюция, это мы - завтрашние (проявленное человечество)(“Все навзничь лежавшие В тебе встали”). Творец рождающий, но сотворяющий из себя – себя и совершенствует.
     Цветаевское понимание гармонии.
Гармония в художественной системе Цветаевой – это точка пересечения – гармонизации двух измерений: земного и Надземного, обнаружение их взаимопереходности, согласно закону Космоса: “Как вверху, так и внизу”. Это установление параллели между развитием своей личности и развитием космического Разума; зеркальность же отражения между тем, что “вверху” и тем, что “внизу” – критерий гармонии, но гармонии как выхода к новой системе координат, как бесконечно развивающегося творческого движения. Гармония для Цветаевой есть единство в многомерности. Гармония – как отсутствие разделения.
     М. Цветаева и традиция.
“Мысль может варьироваться, развиваться, передаваться по бесконечной биосвязи от одной биологически-мыслящей системы к другой, готовой по своему развитию принять эту мысль, принять как приёмник, сохранить, развивать, нести и передавать дальше” (2, с.9).
     В музыке Цветаева – это одна “слуховая линия” с Вагнером, Шуманом, Листом и Скрябиным. Со Скрябиным Цветаеву роднит полифония движений, интеллектуализм, объёмность видения мира через элементы мироздания – стихии, цикличность, “спиралевидность” художественного мышления, экстатизм. С Вагнером – мистериальность. С Шуманом – проникновенный лиризм. С Листом – философско-метафизическая ментальность.
     В поэзии её онтогенетические корни: Державин, Лермонтов, Тютчев, Бодлер, Блок, Пастернак, Рильке. В прозе – Достоевский.
     Марина Цветаева утверждает сущность поэзии, открытую Ф. Гёльдерлином. “...поэзия Гёльдерлина несёт поэтическое назначение – собственно сочинять сущность поэзии... Гёльдерлин поэт поэта в некотором совершенном смысле” (18, с.38). Ф. Гёльдерлин, а вслед за ним и Цветаева, посвящают поэтическое слово “Межпределью” (Хайдеггер).
      В русской литературе XIX века внутренней связью со сверхчеловеческим особенно наделены четверо художников, владеющих своим врождённым знанием, а именно, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев, Ф.М. Достоевский и Вл. Соловьёв.  Центром их творчества является озарение и подключение к целому Вселенной – плероме Бытия, космогонические константы, связующие пратвердь и ноосферу, трагикосмический взгляд на жизнь.
      В этой цепи есть более скрытые, но несомненные связи, порождённые прежде всего общностью психического склада, перекличкой жизненных контекстов и сверхличным вихрем соотношения: Достоевский и Цветаева – “ясновидящие предчувственники христианства” (Вл. Соловьёв). В основе мирочувствования М. Цветаевой и её философской концепции мира – эзотерическое христианство.
      Первая связующая константа миров Достоевского и Цветаевой – напряжённая динамичность, взятие жизни не в текучих, а в рвущихся формах (аннигиляция формы во имя рождения духа), разрыв граней, перелив за предел, преодоление нормы, однонаправленная сосредоточенность во внутреннюю бесконечность. Обоих объединяет острое чувство противоположностей, ощущение трагической парадоксальности мира, осознание полярности, лежащей в основе бытия, пронизывающее проникновение в двойственность сознания, чувства, определяющих бытие, раскрытие ирреальности жизни и иррациональности человеческой природы. Объединяет тождество внутренних катастроф, связанных с глобальными причинами. Связующее звено между ними: предвосхищение “разлома” и выход из “разлома” путём разрыва с ним. Оба творчества – акт прорыва, выхода...
      В лирической модели Цветаевой лежит экспериментальное исследовательское начало. И для антропологической лирики М. Цветаевой, лирики Состояния и Отношения (романное, полифоническое начало, многомерное исследование диалектики человеческой природы в лирико-философских поэмах Цветаевой), и для лирико-трагедийной прозы Ф. Достоевского един метод – экспериментальной антропологии. Кардинальное сходство их лежит в экстремальной  метафизике – как типе творческого видения, типе предчувствования. Диалектика же, как структурное начало, способ существования художественной вещи. Суперлирическое начало прозы Достоевского – “все герои Достоевского – он сам, различная сторона его собственного духа” (Н. Бердяев), вечные стихии, борющиеся в нём. Мифологемы Цветаевой, как существенный элемент системы, более всего – потребность восполнения – в идеале. Обнаруживается тождество гармонического начала обоих художников: действует гармонический закон “взаимного восполнения противоположностей”. Закодированность, “герметичность” зрелой Цветаевой – ничто иное как борьба ракурсов в раскрытии Лица Человеческого, взгляд, брошенный на дно человеческой природы, которая и в последней глубине – не единство, не покой, а вихревое движение, не кристальная ясность, а темнота бездонности. Для обоих нет исхода, но есть экстатический выход.  “Жизнь прежде логики”, - скажет Достоевский в “Легенде о Великом инквизиторе”. “Цель... заключается в беспрерывности процесса достижения, иначе сказать – в самой жизни, а не собственно цели...” (“Записки из подполья”). Радость  -  в свободном предчувствии... Обоих связывает чувство переходности жизни в пределе.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой icon«…Звали меня Мариной…» о личности, судьбе и творчестве Марины Ивановны Цветаевой
Цель: познакомить учащихся с личностью, непростой судьбой и творчеством М. Цветаевой

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconПоэтический мир Марины Цветаевой Урок-новелла
Учитель. На прошлом уроке мы познакомились с биографией Марины Ивановны Цветаевой, проверим качество усвоения материала. Вопросы...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconБиография и творчество М. И. Цветаевой и Э. Дикинсон
Именно поэтому темой нашего исследования стали сходства и различия в биографии и творчестве русского поэта Марины Ивановны Цветаевой...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconТема: Лирика Марины Цветаевой «Красно кистью рябина зажглась »
...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconСценарий поэтической гостиной «Памяти Марины Цветаевой»
Сценарий поэтической гостиной, посвященной 120-летию со дня рождения Марины Цветаевой

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconГермания марины цветаевой
Вся лирика М. Цветаевой ‒ это непрерывное объяснение в любви к людям, к миру и к конкретному человеку. Живость, внимательность, способность...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconВиктория швейцер «Быт и бытие Марины Цветаевой»
Цветаевой-Эфрона. В тексте появилось не­сколько новых главок, дополнить книгу которыми я посчитала необходимым

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconПоэтика границы в лирике марины цветаевой
...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconУрок литературы в 9 классе на тему: «Обычное женское счастье мое!»
Марины Ивановны Цветаевой, проанализировать отдельные стихотворения ее любовной лирики; повторить биографию Цветаевой

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconУрок литературы. Тема. Поэтический мир Марины Цветаевой
Цель урока: рассказать об основных темах и мотивах цветаевской лирики, особенностях лирической героини стихотворений, дать ключ в...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница