Ленинградские повести




НазваниеЛенинградские повести
страница3/6
Дата публикации29.06.2013
Размер1.45 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6
^

ПОВЕСТЬ ТРЕТЬЯ


Командировка в Новгород.

1

“Я оттого не люблю это слово, что оно для меня

слишком много значит”.

ГР. Л. Н. ТОЛСТОЙ. (Анна Каренина)
Я опять про любовь.

Как легко мне говорить это слово, обтрепанное и приниженное до нас, И я легко, не смущаясь, говорю: "люблю", "очень люблю" или "не очень люблю", говорю: "любимая", только потому, что мне нравятся твои ноги, твои волосы. Только потому, что ты мне нравишься ночью, потому, что еду к тебе и не знаю, что с тобою случилось .

Скоро вечер и ночь. Я тебе расскажу о себе и о Нем, о блокаде, а еще о том, как я пишу свою повесть. Вот слушай...

Он (Тот Прохожий), живет в двухкомнатной малогабаритной кооперативной квартире, с телефоном и раздельным туалетом. Жены у Него нет, да оно и понятно. А сам Он все такой же тучный и совсем не состарился с той поры.

Погоди. Отхлебну из бутылки нарзана. Очень душно в вагоне, во рту пересохло.

Да, прости... Беспокойство, тревога... Сам не знаю причины. Ты должно быть, и жива, и здорова. Это так — нервы. Просто мне все почудилось, показалось...

Я узнал от Него в понедельник, что случилось большое несчастье или горе. Он надменно и зло улыбался... От тебя уже месяц нет писем. Не найду себе места. Не знаю, что случилось с тобой, что подумать. Ах, тревога и предчувствия эти...

Про Него я знаю так мало, но давно, еще с самой блокады. И теперь Он всегда где-то рядом, и все время, лишь останусь один, вспоминаю Его пухлые щеки, походку, чуть сутулясь. Он не стареет и следит за моими друзьями и за мной непрестанно, выжидает. Как зовут Его, так и не знаю, а потому называю Его "Тот Прохожий".

Ты просила меня приехать еще осенью в Новгород, но работа, и еще другие причины, а еще я болел две недели, а потом не было денег, а потом уже собирался, да все как-то не получалось. Но вот скоро, скоро, скоро тебя я увижу!

Помнишь, ты сказала: "люблю", и зажмурилась; и еще, очень тихо сказала, что боишься остаться без меня на такой большой срок; и еще, что боишься, если я кого-нибудь встречу, обниму... Ах, такое совсем нестерпимо! Очень страшно. Ты хотела уехать со мною тотчас, сразу...

Я смеялся:

— Глупенькая, разве можно так, сразу? Я вернусь, я приеду, все устрою, немного терпенья. Так нельзя ведь — сразу.

Каждый день ты писала мне письма, а в конвертах всякий раз находил я травинки и цветы полевые: и вьюнок, и ромашку, и клевер, и анютины глазки и кашку, и лесной колокольчик, цикорий, полевую гвоздику... Не знаю, как ты их сушила, но аромат всегда сохранялся тонкий, тонкий.

Ты писала мне письма всю зиму. Я уже все почти подготовил. Понимаешь: работа, работа, да еще мелочные заботы: так — здоровье, квартира. Но об этом при встрече.

Как страшно. Лишь бы только скорее увидеть...

Но хватит об этом. Вот слушай, что творит Он (Тот Прохожий) в Ленинграде.

Я ж тебе обещал рассказать все про себя, про Него, про блокаду. Вот и слушай.

Квартира Его во втором среднем подъезде, на третьем этаже пятиэтажного кирпичного дома, а потому Ему известно все, что происходит во всех пяти этажах этого дома. Вечерами Он любит сидеть за письменным столом и слушать, как сосед справа настраивает гитару, как в 52-м номере купают голого человека, как голый человек сообщает кому-то журчащим сопрано, что ему щекотно; как сосед снизу, из 47-го номера, опять прибивает что-то к потолку. Сосед снизу каждую субботу прибивает что-то к потолку, а сосед сверху — к полу, а соседи по этажу — к стенам.

Все соседи что-то прибивают, ну, понимаешь, размещают современные плафоны или что-нибудь другое, или один плафон переносят на разные места, в свободное от работы время, в своих новых кооперативных квартирах.

Так думал Он (Тот Прохожий). А рядом, за стеной, в 52-ой квартире, голый человек уже выкупался и вытирался махровым полотенцем, и просил чаю с лимончиком, а приятный баритон отвечал: “Сейчас, Лапочка”, а баритон совсем из другой квартиры...

Но Он не обращал на это внимания, а просто сидел задумчивый.

Ну, понятно тебе, кто сидел задумчивый?

Впрочем, это совсем не имеет значения.

О-о! Как хорошо поздно вечером, после чашки чая, посидеть у письменного стола, в раздумьях о самых близких тебе людях.

Так думал Он (Тот Прохожий) и спешил на улицу.

2

Моя повесть началась.

Ты помнишь, однажды спрашивала меня, как пишут повести? Я обещал тогда рассказать тебе об этом позже, потому что у меня не было времени. А сейчас времени еще так много.

Я не знаю, как пишут другие. Я могу рассказать, как пишу сам, — вот слушай...

Не всякий умеющий писать, знающий грамоту, обязательно должен писать повести или стихи. Право писать не вручается ни партийными, ни профсоюзными, ни другими общественными организациями. Право писать не должны давать и литературные институты.

Право писать имеет каждый, если это ему самому нужно, необходимо, или если он умеет это делать лучше других, интереснее, или если он может сообщить своим читателям Такое, что им нужно, чего они не знают или знают, да вот не назвали словами. Очень трудно бывает определить, что именно нужно, а что не нужно. А еще не известно, как это можно определить. Но если знаешь Такое, если сам видел, если бывал, если вывел, вычислил беспокойными ночами или годами, если пережил, Если иначе не мог выжить, если Это и ты сам того стоят, тогда пиши умным людям, даже если они тебя никогда не поймут.

Так о чем же писать?

Да о чем пожелаешь, о чем знаешь достаточно или хочешь узнать: о простом и обычном, о глупом и добром, о смешном и жестоком, о подлом и красивом, о невероятном... Писать можно о чем хочешь, если знаешь зачем, если видишь, и если, конечно, умеешь. А еще позаботиться надо, чтоб читалось не скучно. Сам сюжет должен быть занимателен, пусть усталый читатель в каждой строчке, на каждой странице ищет и ждет, покамест всего не узнает, или сам не придумает все, что ему надо. А еще очень важно все видеть.

Часто мы сами не видим то, что видим, то, что нас окружает, пока кто-то, мастер, художник, не покажет... и все станет ясно; и красиво, и легко, и страшно или грустно; а бывает обидно и горько, и смешно; мы же все понимаем. По-другому тоже бывает, ты сама это знаешь; но продолжу о главном.

Эту повесть я начал, но никто не узнал еще кто ты, что с тобой, что случилось, что было. А еще, может быть любопытно, кто такой "Тот Прохожий", у которого нет жены и детей. Но пока это не интересно. "Тот Прохожий" и скучен и странен. И никто не припомнит, наверное, вечер, Ловать, Великие Луки, и гостиничный номер с телефоном и ванной. Но не буду об этом. Надо дальше и дальше разворачивать повесть.
3

“Тот Прохожий” на улицу вышел.

Он все шел и шел, втянув голову в поднятый воротник черного демисезонного пальто, довоенного покроя. Дождь кончился и начался снег, а Он все шел, надеясь на хорошую погоду, предсказанную по радио на много дней вперед. Он всматривался в печальные изменения природы, в своих новых сограждан, в их одежду, продукты их питания, в их занятия и увлечения. (Да кто Он такой?)

Он все шел и шел, пока не остановился, удивленный, перед старинным особняком, в городе высоком и строгом.

Над входом в особняк попеременно вспыхивала и гасла многоцветная надпись “ВЕЧЕР ОТДЫХА”.

В светлом вестибюле надпись со стрелкой, указывала на вход в гардероб самообслуживания. Обыкновенный гардероб самообслуживания, на главной стене которого висели старые портреты, писанные с фотографий, а крайний, усатый и самый мудрый, чуть улыбался.

Вошедший аккуратно повесил свое намокшее пальто и берет, на сорок второй гардеробный крюк, чуть поправил волосы, и уже спешил наверх по мраморным ступеням, сжимая в руке металлический номерок с цифрой «42» — это так, для порядка.

Верхний зал залитый ярким светом, оглушил Его многоголосьем, ослепил многоцветьем. Пёструю толчею, как бы организовывал некий закон. Ему потребовалось время, чтобы различить в мельканьях отдельные слова и лица, а в общем вздрагивающем гуле — речь, гармоничные звуки, ритмы и мелодии.

Справа, у колонны, пять девушек, одетых минимально, очень резко и согласованно повторяли движения напоминающие производственную гимнастику. «Ноги вместе, руки вверх, раз, и два, и три-четыре», и крутили попками, и задирали пухленькие ножки, и вставали в самые соблазнительные позы. В центре, под люстрой, три старика в тюбетейках и полосатых восточных халатах тянули вверх желтые свои ладони и высокими голосами повторяли какую-то фразу, неразборчиво, с сильным акцентом, а веселый украинский хор задорно подхватывал эту фразу, и эхо вторило ему, но слов разобрать было пока невозможно.

Слева от двери, у буфетной стойки, очень пьяный плотник Затеркин с вежливым смешком повторял ту же фразу на ухо совсем пьяному Воробьеву, а совсем пьяный Воробьев в ответ кивал косматой головой и ужасно улыбался.

И тогда Он (Тот Прохожий) извинясь обратился к Затеркину, потому что Ему очень хотелось узнать причину общего веселья.

— Простите, что здесь происходит.

— Да, пальто украли, пальто украли, — охотно пояснил Затеркин, давясь радостным смехом.

— Да-а...

Было очень весело, очень культурно, светло, радостно... Украинский хор уже пустился в пляс, вскрикивая высоко и задорно:

— Вкралы, вкралы, вкралы, вкралы, — и притоптывая, и присвистывая.

— Да, украли. Да, украли, — щебетали девушки, крутя попками и ручками.

И Ему вдруг стало весело у столиков, уставленных пустыми пивными и лимонадными бутылками, и Он уже вместе со всеми, организованно, все громче и громче повторял: “Пальто украли. Пальто украли. Пальто украли, господа”, — и приседал вместе со всеми, и хватался за голову, и снова повторял, и хватался за живот, и уже орал, и веселился.

И все вокруг дружно орали и строили рожи, и сдержать это странное веселье стало невозможно, а потому Он рванулся к выходу, и запрыгал по мраморным ступеням вниз, но беспричинный дурацкий смех все не проходил. Ему пришлось задержаться в дверях гардероба самообслуживания, чтобы успокоиться и придать лицу серьезность, но смех не прошел совсем, а лишь затаился в животе.

На главной стене гардероба самообслуживания появились новые портреты и дружно раскачивались, а последний был уже не мудр, не лыс и не усат, а лишь скромен и прост, а на старинных гардеробных крюках ни каких пальто уже не было и в помине, ни одного.

Он для чего-то отыскал свой сорок второй пустой крюк, потрогал его рукой и повесил металлический номерок «42», на прежнее место. А сверху из светлого зала все так же доносилась задорная музыка, смех и голоса. Было все еще очень весело.

Он вышел на улицу (Тот Прохожий), подняв воротник серого пиджака.

Он шел под проливным дождем и улыбался так здорово, что редкие встречные принимали его за сумасшедшего.

«Пальто украли. Пальто украли».

Да, пальто украли. Ну и что?

4

«Украли, воровали и будут воровать».

Но это там, далеко, в Ленинграде, а я уже вхожу в твой город со стороны вокзала.

Я сошел с ночного поезда и спешу в комнаты, и тороплю ночь.

Я приехал к тебе в этот город и не знаю, жива ли ты.

Я приехал к тебе в этот город, чтобы рассказать тебе о многом.

Я приехал к тебе в этот город. Я приехал, приехал, приехал и жду рассвета, и тревожусь, и ночь беспокою самыми мрачными и страшными мыслями.

Как тревожно у черных окон ждать, когда кончатся звезды, ждать, когда проявится утро, ждать и верить, что ты проснешься.

Я приехал к тебе в этот город, и древний и новый, и я верю, что все нормально.

В этом городе белые церкви разбрелись, как белые птицы.

В этом городе небо большое и река, и старинные башни, и асфальт, и стекло, и машины.

Пусть скорее проявится утро. Пусть скорее рассеются мысли о смерти.

Отчего эти черные мысли?

Это ночь... А может быть годы?

А быть может, виною Володька, что повесился в темной келье Орловского корпуса Юрьева монастыря седьмого мая 1971 года.

Больше нет на свете Володьки.

Нет Володьки, но очень спокойно по утрам мы идем на работу, и ничуть не ужасно, не больно, и возможно, и странно, и жалко, вот и все. И весь мир посторонний. Весь мир ему потусторонний.

И тебе все равно.

Ничего не случилось, только нет на свете Володьки.

Стоит ли умирать? Все равно ничего не случится.

А мне хочется вкусного мяса, с перцем, с луком, с бутылкой сухого, а еще, чтобы ты была рядом. Ты живая, и все распрекрасно.

Я приехал к тебе в этот город, чтобы все рассказать. И еще расскажу, подожди, уже скоро. А пока расскажу тебе вот что:

Умирать совсем не страшно.

Я-то знаю: за зоной я стоял и смотрел равнодушно, и не слышал тот выстрел, а видел... Я видел, как задымилось дуло винтовки, направленное в мое сердце; я понял, что они промахнулись; а потом подошли конвоиры и “дослали” в рабочую зону со специальным конвоем.

Вот и все. И совсем не ужасно. Только снег, снег и снег, а за снегом: порт Игарка, деревянный, под снегом; не тайга, и не тундра; и дымки над домами, но отсюда не видно ни огней его тусклых, ни дыма. Снег и снег. Никуда мне не деться.

Это было давно. Хочешь, я расскажу то, что раньше, то, что было еще до Игарки?

Убивать — это тоже не страшно.

Я тебе расскажу: я убийца, да, убийца, убийца, убийца.

За окошком шевелятся звезды, незаметно, но звезды в движении. Мы-то знаем, что звезды в движении. Те же звезды сейчас над Игаркой, те же звезды сейчас в Ленинграде;

пусть не те же, какое нам дело... А под ними все люди сменились.

Это было в блокаду... вот, слушай. Но пока слушай то, что недавно.

Ты просила меня никогда не писать о тебе, а если я стану писать, то, ради Бога, не называя твоего имени; поэтому я пишу о тебе, не называя твоего имени.

Я всегда помню ту ночь, твою ночь; я помню и напишу об этом, я напишу потому, что не назову твоего имени. Я не знал еще таких молодых женщин, и ночей таких мне больше никогда не случалось, и тогда я подумал, что старость, моя старость, могла быть печальней, если бы не было той ночи. А еще я подумал, что стал уже старый.

Сколько ждать еще этого утра?

А пока, я тебе расскажу про блокаду.

5

А в блокаду мне было одиннадцать лет.

Я жил с мамой в доме с единственной жилой квартирой. Рядом, в комнате, жили солдаты; пять, а может быть шесть, с черноусым сержантом грузином.

А грузин был веселый, и у него была тайна. Целая коллекция трофейных пистолетов хранилась в теплых тряпках его вещмешка, что висел на кухне под полкой. Никто не знал об этом. Он их чистил и прятал, но я это видел.

Он шутил и улыбался моей матери, но мне не было дела до их отношений.

Хлеб делили под вечер. Два равных куска ели долго, а крошки мы ели отдельно.

Иногда грузин угощал меня кусочком сахара: “На, пацан!”. И солдаты были голодны тоже.

Ну, а в нашем дворе, где разрушенный дом, за горой кирпича, где разбитые стены, был подвал.

Из него два окна, как два глаза пустых, в наши окна глядели.

Снег еще не сходил.

Я вползал в свой подвал и у стен ожидал, когда двор перейдет Он.

Ты понимаешь, мне было только одиннадцать лет, и я всегда хотел есть, понимаешь? Я всегда хотел есть.

Скоро утро. Я почти уверен, что ты и жива и здорова, и, наверное, спишь преспокойно. Спи спокойно. Спи и слушай. Слушай дальше о блокаде:

Ты представь, проходной двор-колодец, а одна сторона, та, что напротив, обрушилась от снаряда. Теперь здесь скверик и дети играют. А иногда проходит Он и идет дальше, пешком до самого Дома писателей, что на улице Воинова. Он (Тот Прохожий) заходит в Дом писателей и видит людей, и слышит разговоры, очень интеллигентные разговоры русских литераторов, прозаиков, критиков и поэтов.

— Вы слышали, у Михаила Аркадьевича пальто украли, прямо из гардероба.

— У Светлова?. Вот негодяи.

— Бог с вами. Да Михаил Аркадьевич давно умер.

— Да что вы! То-то я его в буфете не вижу.

— Да что ж тут удивительного. Всегда крали, крадут и будут красть. На том стоит, стояла и будет стоять наша…

— Почем огурцы, Вера Каземировна?

— Господь с тобой, какие огурцы? Январь месяц!

— Почем свежие огурцы, Вера, Вера Каземировна?

— Ой, Витя, Витя! Опять! Ай-ай-ай!

— Грудинина, Наташа, Натали-и! Огурцы свежие сколько стоят?

— Ширали, ведите себя пристойно!

— Пардон, госпожа.

— Наркоман, тунеядец!

— Да простит Вас Бог, госпожа.

Не обращайте внимания на эти диалоги. Это русский поэт Виктор Ширали пристает к проходящим мимо него маститым литераторам славного города Ленина, а они, как могут, отвечают на его дурацкие шуточки. А Он (Тот Прохожий) знал, чем это кончится, а потому долго стоял в толпе у туалетов в ожидании финальной сцены. И вот быстрый сквознячок донес до его тонкого слуха легкий хруст шагов, жалобный скрип старого паркета.

Они двигались молча, а потому стоящие у барьера гардероба, поправляющие волосы у зеркала, надевающие уличные туфли в углах и на деревянных гардеробных диванах, шарящие в собственных карманах, придающие своим лицам пристойное выражение, соответствующее месту и времени, ожидающие и стоящие просто так, не сразу обратили на них внимание.

А они выносили Виктора Гейдаровича Ширали; передний — за ноги, а задние — за плечи и воротник его черного коверкотового пальто.

Выносимый был печален и задумчив. Придерживая правой рукой трость с серебряным набалдашником, он супился, подобно птице, величественно, и не сопротивлялся. Странное это движение уже миновало гардероб и приближалось к выходу, когда вдруг грянул звон, и свет погас на мгновение, и в тревожной тишине все вдруг увидели в дверях нервного Куприянова, страшно побледневшего и вопрошающего алыми губами невесть кого: “Что это? что это?” — а у ног его осколки разбитой пол-литровой бутылки, причины звона и сильного винного запаха, ничуть не заметного в этих привычных стенах.

— Что это? Что это? — повторял Куприянов и касался слабой рукой лица своего.

Ширали отвечал ему; глухо и чуть картавя:

— Русскую поэзию, mein Herz, выносят, — и эхо вторило ему еще печальней.

И тут вдруг снова грянул звон разбитого стекла, и чуть содрогнулись стены Ленинградского отделения Союза Писателей РСФСР, но остались стоять, как стояли.

А Он (Тот Прохожий) знал, что нервный Куприянов не выронил вторую бутылку алжирского вина из левой руки. Звон был высокий и чистый. Такой звон могла бы издать хрустальная люстра Дома писателей, но причина этого звона была иной. Просто, это несущие, враз выпустили из рук Ширали, и он теперь лежал на лестничной площадке, и не спешил подняться, а располагался поудобней, и прятал тонкое лицо в поднятый воротник черного коверкотового пальто, и косил глазом диковато, и продолжал поиски удобного положения, а, не найдя, поднялся и, чуть хромая, проследовал в сторону туалетов, мимо безмолвно стоящего в винной луже среди бутылочных осколков Бориса Куприянова,

А люди зашевелились у зеркала, и у барьера гардероба, и у афиш, висящих в вестибюле, заторопились. Только Куприянов оставался недвижим.

А Он (Тот Прохожий) уже торопился домой, и садился в автобус, и ехал куда-то с Федором Самоваровым. Сам никак не пойму, где Он настоящего Самоварова встретил. Но оставим их в Ленинграде ровно в 23 часа по московскому времени. Мы еще к ним вернемся.
1   2   3   4   5   6

Похожие:

Ленинградские повести iconУрок-исследование «Тема труда в повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством» в 6 классе
Исследовать связь образа Вакулы с темой труда в повести; показать, как в повести отразилась мечта Гоголя о сильной, гармоничной натуре,...

Ленинградские повести iconХудожественная литература Абрамов Повести и рассказы. Астафьев В....

Ленинградские повести iconПервая радость и первая боль
Цели: учить понимать специфику повести Л. Толстого (совмещение героя повести и рассказчика, исповедальная интонация, роль второстепенных...

Ленинградские повести iconУрок по литературе в 7 классе Тема урока: «Нравственные идеалы в...
...

Ленинградские повести iconЧто смешного и что страшного в повести? Трагическая сатира М. Е. Салтыкова
Портрет Салтыкова-Щедрина, иллюстрации к повести, произведение «История одного города»

Ленинградские повести iconРеферат По литературе на тему: Вклад Н. М. Карамзина в развитие русского языка и литературы
К чему ни обратись в нашей литературе – всему начало положено Карамзиным: журналистике, критике, повести, роману, повести исторической,...

Ленинградские повести iconТамара Шамильевна Крюкова Дата рождения
Писатель разноплановый. В её багаже есть фантастические и реалистические повести, повести-сказки, рассказы, сказки и стихи. Её книги...

Ленинградские повести iconМаленькие повести и рассказы
«Повесть» применяли для обозначения прозаических (а иногда и стихотворных) произведений, не обладающих ярко выраженной экспрессивностью...

Ленинградские повести iconПлан-конспект урока по фрагменту повести В. Распутина «Прощание с Матёрой»
Цель урока: воспитать у учащихся чувство любви к родному дому, определить нравственные аспекты поступков героев повести и отношении...

Ленинградские повести icon«итог пережитого »
«Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение». Между тем Толстой всю жизнь писал повести и рассказы. В 50-е годы он завоевал известность...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница