В. Г. Арсланов История с «Подстрочником»




Скачать 334.71 Kb.
НазваниеВ. Г. Арсланов История с «Подстрочником»
страница1/3
Дата публикации06.09.2014
Размер334.71 Kb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Военное дело > Документы
  1   2   3


В. Г. Арсланов
История с «Подстрочником»

О предстоящем вечере в декабре 2009 года, посвящённом выходу книги Л. Лунгиной «Подстрочник» (по одноименному многосерийному телефильму, прошедшему с успехом на телеканале «Россия» летом 2009 г. и в феврале 2010 г. на телеканале «Культура»), я узнал от дочери Мих. Лифшица А. М. Пичикян. Ей позвонили создатели книги, поблагодарили за фотографию Мих. Лифшица (она помещена в книге) и пригласили на вечер. Она ответила, что не придёт, объяснила, почему не придёт, но передаст информацию ученику Мих. Лифшица, составителю ряда его книг, вышедших в последние годы.

Я пришёл заранее, чтобы успеть записаться на выступление. Ведущий С. Пархоменко (обозреватель радиостанции «Эхо Москвы» и директор издательства, выпустившего книгу) сказал, что слова мне не даст, потому что это не вечер воспоминаний, а когда я возразил, что буду говорить о серьёзных проблемах, посоветовал прислать записку: «Мы будем отвечать на записки слушателей, ответим и на Ваши вопросы».

Собравшиеся в Большом зале Политехнического музея (заполнившие его примерно на три четверти, если не больше) услышали и увидели весь цвет российской либеральной интеллигенции: от всемирно известного писателя В. Войновича до обладателя премии «Большая книга» 2009 года Л. Юзефовича, от либерального политика времён перестройки Ю. А. Рыжова (объяснившего в своем выступлении причины, по которым он в 1993 году принял должность посла во Франции - чтобы избежать назначения на второй по значимости пост в государстве) до Е. Ясина. В. Войнович вспомнил забавную историю из «Подстрочника», случившуюся с писателем В. Некрасовым в Париже по той причине, что он не знал французского языка (потом, из выступления другого участника вечера, выяснилось, что французский В. Некрасов знал, хотя и не очень хорошо). Говорил Войнович и о восторге, с каким он читал литературоведа Л. Пинского, персонажа фильма, друга Лунгиной. В. Шендерович, спешивший на радиостанцию «Свобода», успел всё же повеселить публику — не анекдотом, а былью - про член одного престарелого академика (который ответил ответственному товарищу, утверждавшему, что А. Сахаров уже не действует как действительный член АН СССР: «Мой член давно уже не действует, но является действительным»). Сергей Бунтман рассказывал о своей любви к не вполне, по его словам, приличному писателю Б. Виану (переводчицей которого была Лунгина). С. Пархоменко — ко всеобщему удовольствию зала - время от времени возвращался к забавной теме перевода на иностранные языки термина «трахать». Сын Лунгиной (другой сын, не кинорежиссёр и, как он уточнил, «не народный артист России, слава богу») говорил о своей дочери, названной в честь бабушки Лилианной - «если бы она могла её увидеть, - добавил он, - она бы не умерла». Но своё выступление он посвятил воспоминанию о том, как помог маме перевести с французского одно слово, которое, несмотря на некоторые сомнения, всё же было принято и стало фактом (в опубликованном переводе произведения французского писателя) русского литературного языка. Это слово - «мудёжь» (или без мягкого знака? - по Интернету выяснил, что в интернетовской лексике употребляются оба варианта. — В. А.). Публика бурно аплодировала.

Одним словом, состоялся теплый, весёлый, в меру раскованный, свободный от догм вечер воспоминаний, атмосферу которого не нарушило даже огорчение Е. Ясина, вызванное тем, что на радиостанцию «Эхо Москвы» приходит масса sms от молодых людей, возмущённых его суждениями о неэффективности плановой экономики, не только советской. В заключительном слове создатель фильма О. Дорман сказал, что главный смысл фильма его учителя М. Хуциева «Застава Ильича» - в одной фразе, прозвучавшей в этом фильме и в своё время потрясшей его своей глубокой правдой: «Айда в кино!». В кино, понимаете, подчеркнул Дорман, а не на баррикады!

Я решил, что обижаться на С. Пархоменко не стоит, потому что моё выступление в таком зале действительно было бы неуместно. Но свою записку с вопросом всё же передал прямо в руки С. Пархоменко. Тем более что в начале вечера он объявил, что из зала будут приниматься записки с вопросами и на них будут даны ответы. Я внимательно смотрел на то, как Пархоменко, сидя в кресле на сцене, вертел мою записочку в руках (именно мою, потому что других записок, насколько я мог видеть, из зала не поступало), то клал её на стол перед собой, то снова брал в руки и читал. Про себя, разумеется, читал. Надо ли говорить, что на этой трёхчасовой встрече либеральной интеллигенции, где под занавес декламировал свои стихи Е. Бунимович из перестроечного «Огонька» (точнее, строки, которые в опубликованное стихотворение не попали), - моя записка с вопросом озвучена не была и ответа на свой вопрос я не получил?

А написал я в этой записочке вот что: «Как могла Л. Лунгина говорить и думать, что её кумир 30-х годов Мих. Лифшиц «испугался» во время Будапештского восстания в 1956 году, если его друг и единомышленник Г. Лукач входил в правительство Имре Надя, и Лифшица за защиту Лукача преследовали в 30-е, 50-70-е годы?». Ведь Лифшиц, насколько я могу судить, был единственным человеком в СССР, кто осмеливался в печати защищать Лукача после подавления восстания и расстрела Имре Надя. Подстрочник этого вопроса, а может быть, подстрочник и к истории в Большом зале Политехнического музея, мне кажется, заслуживает внимания.

Несостыковка в воспоминаниях Л. Лунгиной, по-моему, явная. Таким людям, как Лифшиц, полагала она, «не хватало какого-то величия души» в 50-60-е годы, чтобы «сказать себе, что весь пройденный путь — ошибка, зачеркнуть свой путь, отказаться от того направления, которому ты служил всю жизнь»1. Она не допускала даже тени сомнения в том, что весь пройденный путь таких людей, как Лифшиц, - в отличие от неё и её друзей — ошибка.

Основанием для такого вывода послужили слова, если верить Лунгиной, сказанные Лифшицем ей и Пинскому: «в процессе разговора выяснилось, что он одобряет вторжение танков в Венгрию и стоит на позициях Гегеля, что всё действительное разумно» (с. 243). В архиве Лифшица остались заметки, свидетельствующие о том, что он иронично относился к своему бывшему ученику и последователю Л. Пинскому , называл его «местечковым мудрецом» и к тому же болтуном (упоминаний о Лунгиной в архиве Лифшица я не обнаружил). А на Лифшица шли доносы в самые высокие инстанции ещё с 30-х годов — как публичные, в печати, так и раскрытые в архивах только в наши дни2. Доносы на Лифшица в ЦК и другие властные учреждения, как недавно выяснилось при изучении архивов, посылались и позднее описанного Лунгиной эпизода, например, А. Дымшицем в 1968 году, когда он писал, что Лукач и Лифшиц — противники введения советских войск в Чехословакию3. Многочисленные литературные оппоненты Лифшица не забывали в своих публичных выступлениях, в дискуссии о модернизме подчеркнуть, что Лифшиц - «ученик Лукача» и, следовательно, в политическом отношении он не благонадёжен4.

Это были не просто доносы, в них ещё присутствовала месть шакалов, которым было сладко лягнуть мёртвого льва (Лифшица хоронили начиная с 30-х годов и продолжают сегодня хоронить). Ведь Лифшиц не был учеником Лукача, как об этом с каким-то сладострастием твердили наши философы - и либералы, и ортодоксы. Лукач неоднократно писал и говорил, что встреча с Лифшицем в 1930 году была тем «неожиданным счастливым случаем», что позволила Лукачу, по его словам, выйти из творческого тупика. Но это к слову.

Что же на самом деле думал Лифшиц по поводу венгерских событий 1956 года? В разгар этих событий он написал — и его слова ныне опубликованы: «С одной стороны, липовые коммунисты, с другой — толпа, находящаяся в состоянии холерного бунта, а посредине чёрная пропасть, в которую всё может провалиться. Завалим мы эту пропасть своими телами?»5.

Сегодня мы можем видеть, что в эту пропасть провалилось. Интеллигенция плачет и хнычет: нет больше интеллигентности, нет больше культуры, констатируют, например, кумиры православных либералов В. Непомнящий и С. Хоружий в «Литературной газете». В пропасть провалилось то, что обрела Л. Лунгина в ИФЛИ, слушая Лифшица и его учеников: «Думаю, я именно в ИФЛИ обрела какое-то настоящее видение и мира, и людей, и культуры...( …) Я была уже и гуманно настроена, и человечно, - мир мой расширился. (…) И возможно, без этого понимания я бы против Зелинского не выступила. Я поняла ещё, что надо защищать какие-то вещи. Может быть, в тот момент заглох и страх, не знаю» (с. 145). О том же писала известный искусствовед Н. А. Дмитриева в своих воспоминаниях о Лифшице, рассказывая, как он научил её видеть и понимать искусство.

Не на словах доказала Л. Лунгина, что, обретя «настоящее видение и мира, и людей, и культуры», ей действительно удавалось заглушать в себе страх. Немало эпизодов в книге (и фильме), подтверждающих это. Далеко не в последнюю очередь - и тот факт, что она решилась прорвать заговор молчания, негласное, но нерушимое для либеральной интеллигенции соглашение: о Лифшице либо ничего, либо клевета.

Но со временем кое-что начинает просачиваться. Так, А. А. Тахо-Годи в своей книге о Лосеве рассказала, что в 30-е годы, когда А. Ф. Лосев вышел из заключения, «храбрый М. А. Лифшиц, несмотря ни на что, дал в своё время заключение печатать»6 труды А. Ф. Лосева, тогда как бывшие коллеги по дореволюционному Московскому университету отказались это сделать. Н. А. Барская написала о выступлении Лифшица на суде в 1938 году свидетелем защиты сотрудницы Третьяковской галереи, специалиста по иконописи В. И. Антоновой, обвинявшейся в организации покушения на Сталина7. Антонова была оправдана. Эту историю не знали даже дочери Лифшица, он никогда о ней не рассказывал.

Л. Лунгина решилась в конце 90-х годов, когда с Лифшицем, кажется, было покончено, сказать, чем на деле была дискуссия 1939-1940 годов между Лифшицем («блестящий, талантливый философ, - рассказывает Лунгина, - совсем молодой — он был учителем Гриба и Пинского, но всего на два-три года старше их», Лифшица, добавляла она в другой связи, Пинский «боготворил, обожал»), лидером «Литературного критика» - и его противниками, во главе которых стояли такие люди, как В. Ермилов, А. Фадеев, В. Кирпотин. Она решилась сказать о том, чем для тридцатых годов была составленная Лифшицем хрестоматия «К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве», которую либералы (из аппарата ЦК КПСС, как известный искусствовед В. М. Полевой) именовали в период горбачёвской гласности «цитатником», остроумно намекая на цитатник Мао Цзэдуна. Конечно, для аппаратчиков разного ранга она действительно служила удобным пособием для поиска цитат к очередному докладу, не более того. О другом свидетельствует Лунгина: «В тридцать седьмом году под редакцией Лифшица вышла антология «Маркс и Энгельс об искусстве», и это стало настоящим событием. Люди бегали по букинистическим магазинам в надежде напасть на случайный экземпляр. Эта книга сводила счёты с вульгарной социологией, которая всё объясняла классовой борьбой» (с. 143-144). Лифшиц и Лукач доказывали, рассказывает Лунгина, что «реакционное мировоззрение совершенно не мешает, а часто даже помогает более глубоко и полно отразить действительность и что какой-нибудь Бальзак в сто раз более ценен в постижении мира, чем романтический Виктор Гюго» (с. 144). Да что там Бальзак! NB для почитателей Достоевского: оказывается, не в нынешние годы торжества православия и всяческой контрреволюционности, а в кошмарные 37-38 гг. говорилось о Достоевском то, что считают своей привилегией либералы-черносотенцы (парадоксальное, но вполне реальное сочетание крайностей, согласно «теории тождеств» Мих. Лифшица). «Они (Лукач и Лифшиц, литераторы «течения». - В. А.) защищали Достоевского, которого тогда не издавали. Идеи идеями, утверждал Лифшиц, но он (Достоевский. — В. А.) сумел с несравненной глубиной описать сложность русской души» (с. 144). Да, и об этом шёл спор «течения» с Ермиловым, Кирпотиным, Храпченко, Книпович — и имя им легион - у кого идей не было, зато был более солидный аргумент, административный ресурс. Поэт Наум Коржавин, тоже, как и Лунгина, ифлиец, пустил в оборот в дни, о которых вспоминает Лунгина, свой афоризм: «Социализм — это такой строй, при котором В. Кирпотин может в открытой дискуссии победить М. Лифшица»8. Победить, естественно, потому, что на прохвоста истина не действует, действует только угроза телесного наказания (Салтыков-Щедрин). А нынешние восторженные поклонники Достоевского, скажите по правде, пожалуйста, оглядываются на то, в чьих руках находится палка, или не оглядываются? Если не оглядываются, почему тогда современные литературоведы, эстетики, философы либо упорно молчат о Лифшице, либо откровенно клевещут? А ведь в 37 году за приведённое Лунгиной мнение о Достоевском нельзя было рассчитывать ни на гранты (отечественные, а ещё лучше - зарубежные), ни на заграничные командировки, ни на государственные и иные премии... Не могу отказать себе в удовольствии процитировать одно место из статьи Е. Гальпериной «Без тумана», опубликованной под занавес дискуссии - уже накануне закрытия журнала «Литературный критик» постановлением ЦК ВКП (б) - в «Литературной газете»: «Обычно, критикуя «течение», рассматривают его практику по кускам. Однако порочная теоретическая основа «течения» проявляется аналогично во всех областях. Есть своя логика в том, что любители реакционной «почвенности» в советской литературе подняли, как знамя, Андрея Платонова, писателя даровитого, но юродствующего, эпигонски продолжающего линию мелкой достоевщинки. Вико9 против Просвещения, отчего же не Платонов против Макаренки10? «Почвенность» отсталых индивидуалистических чувств выдвигается против почвенности нормальных советских настроений. Когда В. Гриб, - продолжает Гальперина, - пытавшийся заняться советской литературой, сказал откровенно, что нельзя сделать рагу из зайца без самого зайца, когда Е. Усиевич стала громить советскую поэзию, доказывая, что после Маяковского ничего хорошего не было11, когда «Литкритик» на протяжении лет игнорировал рост советской литературы, - все это было проявления той же методологии, которая сказалась и в оценке мировой литературы»12.

Интеллигенция конца тридцатых годов совсем по-другому, чем Е. Гальперина, А. Фадеев, В. Ермилов (последние - бывшие рапповцы), реагировала на идеи «течения». Рассказывает Лунгина: «И вот в течение недели вся литературная, мыслящая Москва и все студенты съезжались в ИФЛИ и слушали, как эти люди выступают. Накал страстей был такой, что свистели, хлопали, кричали, сидеть было негде, стояли во всех проходах и в самой большой ифлийской пятнадцатой аудитории-амфитеатре. Это был взрыв страстей. Ну, мы все, естественно, сочувствовали Лифшицу и Лукачу» (с. 144 — 145).

Не все сочувствовали. В сохранившихся стенограммах лекций Лифшица конца 30-х годов есть каверзные вопросы некоторых студентов, сводящиеся к тому, что Лифшиц, по сути, отвергает всю советскую литературу, за исключением таких уже разоблаченных врагов народа, как поэт Павел Васильев да кулацкий писатель А. Платонов, да ещё Зощенко с Олешей. Тогда как революционных писателей и поэтов В.Вишневского, А. Безыменского, М. Голодного, А. Жарова, Е. Долматовского, А. Суркова и других социалистических романтиков журнал «Литературный критик» высмеивает за безграмотность и обыкновенное равнодушие к страданию людей под маской революционной непримиримости. Зато их расхваливала другая критика — та, что, по словам Е. Усиевич, «рассматривает произведения искусства с точки зрения того, насколько естественно и искренне звучит у автора «ура», провозглашаемое им советской власти. Мало кто задается вопросом о том, можно ли втиснуть все богатства народного духа в эти три буквы и исчерпываются ли ими, в частности, задачи искусства»13.

Вот к такой критике, что сводит всё содержание искусства к слову на три буквы, и примыкал студент-ифлиец Л. Копелев («сверхортодокс, будущий либерал» - так характеризовал его Лифшиц). Копелев проповедовал, по его собственному признанию, «бурю и натиск» в советской литературе и являлся убеждённым противником «течения»; сталинистом Копелев предстал и в романе Солженицына «В круге первом». Сверхортодоксия не помешала ему (как и его жене, Р. Орловой, пламенно разоблачавшей, по рассказу Лунгиной, отступников на комсомольских собраниях) затем, в 60-е годы, стать либералом и снова громить Лифшица, но уже не как декадента, а как догматика: «В его статье (речь идёт о статье Лифшица «Почему я не модернист?». - В. А.) нет даже бытовой порядочности, - утверждал Копелев. - В его концепции нет логики, это продолжение сектантского догматизма»14. Как же могло случиться, что либеральная интеллигенция 60-х и последующих годов безусловно приняла сторону Копелева, а не Лифшица?

За ответом обратимся к воспоминаниям Л. Лунгиной. Она рассказывает об одном «довольно блестящем» светском человеке, говорить с которым «было интересно, потому что это был человек широко мыслящий» (с. 226) - литературоведе Я. Эльсберге, авторе работ о Герцене, Салтыкове-Щедрине и революционных демократах. Так вот, этот светский, блестящий человек был стукачом (посадившим И. Бабеля и Л. Пинского и не только их), да не обыкновенным, а артистичным. На фотографии в книге «Подстрочник» перед нами — эстет с загадочным взором больших красивых глаз на лице с тонкими чертами и изящно подстриженными усиками. Являясь самым близким, родным человеком в семье одного востоковеда, где его обожали, он донёс на этого востоковеда, а после его ареста опекал семью, давал советы жене осуждённого, куда спрятать компрометирующие документы и тому подобное. Когда востоковед вернулся из лагерей, «Эльсберг пришёл к ним. Купил немыслимой ценности редчайшее издание какого-то восточного автора, огромный букет роз и сказал: я пришёл с покаянием. Я виноват. Не отрицаю. Всё равно я вас люблю» (с. 227 — 228).

А ведь вполне возможно, что он действительно их любил. Разумеется, особой любовью, любовью паука, поедающего пойманных в его сети мух. Мартин из фильма Висконти «Гибель богов» любил детей, малолетних девочек, но особой любовью, то есть был педофилом; подчиняясь всю жизнь свой матери, он, почуяв вкус власти, изнасиловал её и приговорил к смерти вместе с её мужем в день их свадьбы. Это и есть модернизм («сложная метаструктура духа», по определению Мих. Лифшица, - кайф от собственной подлости, «радость уничтожения, любовь к жестокости»), который в союзе с очумелой толпой становится фашизмом, как его понимали умные люди — не только Висконти, но и Пазолини, Феллини, Т. Манн...

В 1949 году Я. Эльсберг бдительно разоблачал космополитов, но вскоре после смерти Сталина прозрел, покаялся и стал либералом. И не он один. Покаянию либеральная интеллигенция предавалась не только в период горбачёвской перестройки, но, как видим, значительно раньше. Покаявшиеся тут же стали искать тех, кто не покаялся, и требовать от них покаяния (в лучших традициях кампании «самокритики» тридцатых годов, о которой с ужасом и удивлением рассказывает Лунгина, но которая была, однако, по её словам, в 30-е годы нередко искренней, чем-то действительно напоминавшей религиозное покаяние). А кто же не покаялся после смерти Сталина? Мих. Лифшиц, он по-прежнему отстаивал «высокий реализм». И не только сам не покаялся, но эпатировал и дразнил в своих философских памфлетах кающихся бывших «сверхортодоксов». В 1957 году Лифшиц заметил по поводу одной из своих статей: «Мне хотелось дать выход своему отвращению к обычной болтовне о «специфике искусства» и немного подразнить всякую сволочь, вроде Эльсберга»15.

Очень характерно, рассказывает Лунгина, что «молодые люди нового поколения, потом ставшие довольно известными литераторами, такие, как Кожинов, в момент всей этой истории вокруг Эльсберга проявляли к нему необычайные симпатии. А он вёл тогда очень такой вольный семинар, где молодежь могла свободно высказываться, - он был большой либерал» (с. 228). Пригретые Я. Эльсбергом, М. Храпченко, А. Дымшицем и им подобными, по невежливому определению Лифшица, «старыми шимпанзе, цепляющимися за скалы», молодые «творческие марксисты» («младомарксисты», как называл их Лифшиц) в 50-60-е годы дали дружный залп по Лифшицу в серии своих статей. В архиве Мих. Лифшица есть папка под названием «Хор невылупившихся птенцов. Дело [Ю. Н.] Давыдова и К°» с подзаголовком «Младотурки»16. Эти «младомарксисты», повзрослев и остепенившись, стали, как Ю.Н. Давыдов и В.С. Непомнящий, православными критиками марксизма.

В опубликованных архивных заметках Мих. Лифшица находим такие строки: «Бочаров. Конечно, всё это чисто научная полемика, за исключением нескольких намеков типа Caveant concules (призыв к бдительности, принятый в Древнем Риме. — В. А.). Бочаров может не знать, что это такое, но Я. Эльсберг объяснит ему (как окончивший классическую гимназию)»17. В комментариях от редакции «Нового литературного обозрения», впервые опубликовавшего эти строки Лифшица, поясняется, что речь у Лифшица идёт о статье С.Г. Бочарова (работавшего тогда под руководством Эльсберга, бывшего аспирантом Эльсберга) в журнале «Вопросы литературы» (1958, № 4). В 1964 году в том же журнале (№ 8) выступил с резкой статьей против догматизма Лифшица и В. С. Непомнящий (вырезка этой статьи находится в упомянутой выше архивной папке с подзаголовком «Младотурки»), который, если верить Лифшицу, «искал отеческой ласки» у А. Дымшица, похваливавшего «молодого критика В. Непомнящего» за то, что он «убедительно доказал эстетическую консервативность суждения Лифшица...»18.

В первом своём письме к Лифшицу (в 1968 году) я, студент первого курса барнаульского вуза, тоже не соглашался с его критикой модернизма и в течение ряда лет критиковал его эстетическую концепцию. Немало фактов заставляют сделать вывод, что не только ко мне, но и к другим критикам своих взглядов Лифшиц относился вполне терпимо. Об этом даже неловко говорить, потому что без критики невозможна наука. Но «хор невылупившихся птенцов», «младотурков» - совсем другое дело.

Это была большая политика, достойная серьёзного исследования. Отпетые негодяи недавнего прошлого заключили, по словам Лифшица, сделку с толпой, с «её наиболее ловкими и энергичными представителями, претендентами на лидерство»19. «Люди, - продолжал он, - способные противостоять этому современному ликвидаторству, есть, но они рассеяны, не организованы и не могут соперничать с потоком противоположных идей, имеющим в своём распоряжении всё – журналы, кафедры, издательства и прочие инструменты идейного воздействия на умы людей, без чего любые реальные человеческие действия бессильны и даже ставят действующих лиц в неловкое, смешное положение.

Я говорю, конечно, не о себе, - продолжал Лифшиц. - Ко мне привыкли, и одного такого оригинала можно потерпеть. Ради «объективности» меня напечатали бы теперь даже в “Вопросах литературы”»20. Но когда хотя бы двое или трое — реакция следует незамедлительная. При всей своей тупости старые бюрократы отлично свой интерес понимали и давили любую попытку действительного им сопротивления на корню. Разумеется, ни журнала, ни возможности организовать какое-либо объединение людей, защищающих «высокий реализм» (в духе А. Платонова, А. Твардовского и раннего А. Солженицына) и от наплыва авангарда, и от официозного «реализма» - Лифшицу государственные и партийные органы не предоставили. Напротив, против него работала в течение десятков лет хорошо организованная компания, ибо даже один он казался человеком, несущим большую опасность. Например, потому, что в Венгрии был Лукач. «Не выпускают в Венгрию, - говорил автору этих строк Мих. Лифшиц и добавлял с улыбкой, — боятся, что мы с Лукачем издадим какой-нибудь новый “Коммунистический манифест”».

А вот что говорят факты: «18 июня (1958 г. - В. А.), через два дня после завершения в Будапеште судебного процесса по делу Имре Надя, вынесшего бывшему премьер-министру смертный приговор, - пишет А. С. Стыкалин, - один из главных идеологов ВСРП говорил советскому дипломату о желательности выступлений советской печати с критикой Лукача». Реакция последовала мгновенная. Уже летом-осенью 1958 года, продолжает А. Стыкалин, раздался «целый залп критических выпадов в адрес Лукача со страниц советской прессы. Инициативу положил в августе Я. Эльсберг в "Литературной газете" (См.: Эльсберг Я. Об ошибочных взглядах Лукача // Литературная газета. 9 августа 1958 г.). Редкий советский учебник по эстетике и литературоведению конца 1950-х – начала 1960-х годов обходился без дежурной критики в адрес венгерского "ревизиониста", соратника Имре Надя Д.Лукача, якобы принижающего роль мировоззрения в художественном творчестве и недооценивающего значение советской литературы и культуры. Некоторым обществоведам конъюнктурная критика Лукача помогла сделать неплохую карьеру. Это, к примеру, автор слабых агитпроповских брошюр по эстетике А.Егоров, ставший со временем академиком-секретарём Отделения философии и права АН СССР. См.: Егоров А. Против ревизионизма в эстетике // Вопросы философии. 1958. № 9 (статья была перепечатана в Венгрии: Társadalmi Szemle. 1958. № 11); Эльсберг Я. Проблемы реализма и задачи литературоведения // Вопросы литературы. 1958. № 11. См. также статью Б. Сучкова ("Знамя". 1958. № 11)»21.

В архиве Мих. Лифшица сохранились строки о Б. Сучкове, конечно, не предназначавшиеся для печати: «Этот глупый и чванный индюк был когда-то аспирантом у дуры Гальпериной, которая возвысила его до себя. Войдя в жизнь через эти ворота, так сказать, «дважды рождённый», он быстро полез вверх на волне послевоенного патриотизма, но, видимо, рванул слишком напролом»22 и оказался в лагере. Выйдя из заключения, Б. Сучков сделал неплохую карьеру, являлся директором ИМЛИ в 1966 — 1974 годы (то есть до своей смерти), стал членом-корреспондентом АН СССР, лауреатом Ленинской премии. А главное — у него и подобных ему была действительная власть, которой у Лифшица никогда не было, даже когда его избрали в 1975 г. действительным членом АХ СССР («друг-бюрократ» Лифшица, вице-президент АХ В. С. Кеменов не разрешил Лифшицу чтение публичных лекций накануне перестройки, помня, очевидно, о том, чем закончилось чтение лекций Лифшицем в ИФЛИ, о чём рассказывает Лунгина). Так вот, Б. Л. Сучков, критиковавший Лукача после расстрела Имре Надя, по словам Лифшица - «идеал нашей интеллигенции (я имею в виду, - уточняет Лифшиц, - литературную образованную публику, близкую к Институту Горького и журналу «Вопросы литературы»23). Потому что Б. Сучков публиковал Томаса Манна, хвалил Кафку, Камю, Пруста. И при этом, я думаю, не кривил своей совестью. Модернисты действительно нравились ему. Правда, есть основания полагать, что не менее они нравились и Я. Эльсбергу. Ведь Эльсбергу, можно предположить, духовно близок был «культ силы, радость уничтожения, любовь к жестокости...».

Я ничего не хочу сказать плохого о С.Г. Бочарове (он - серьёзный ученый), потому что бывают хорошие либералы (пример тому — Л. Лунгина), как и бывают хорошие модернисты (Ф. Кафка и Ш. Бодлер, к творчеству которых Лифшиц неоднократно обращался), но не бывает ни хорошего либерализма, ни хорошего модернизма. Либерализм есть эрзац, подмена демократии, что замечательно изобразили Толстой и Достоевский (вспомните хотя бы образ генерала-либерала в рассказе Достоевского «Скверный анекдот»).

Представим себе логику «хорошего либерала» и выбор, перед которым он стоял. Не простой выбор. О Лифшице тогда говорили, что он заключил союз с догматической бюрократией, со сталинистами, которые громили выставки модернистов. Нет, уж если выбирать, то лучше союз с такой бюрократией, которая, как Эльсберг, хотя бы на словах покаялась и делает кое-какие поблажки. А разве не так? Естественно, что при этом либерально настроенные молодые учёные публично критиковали Лифшица, но молчали о тех, кто эту их критику направлял и кто за эту критику награждал.

Демократия, писал в те годы Лифшиц, в отличие от либерализма, предполагает объединение всех порядочных людей, не халтурщиков и не приспособленцев, по общим для них гражданским вопросам — без различия убеждений. Только объединение против власти сплочённых эльсбергов и ермиловых делает возможным свободную товарищескую дискуссию между модернистами и реалистами, верующими и атеистами.

Лифшиц пытался объяснить (в статье «Либерализм и демократия», 1968 г.), что за спором о модернизме стоял другой вопрос, гораздо более важный, чем споры о природе искусства. Бюрократия перестраивалась, играла в поддавки, т. е. по видимости отступала, а на деле наступала, усиливала свою власть посредством союза развращённой элиты («модернистов») и одураченной толпы (соблазняемой, например, витринами западных супермаркетов). Вся дрянь сталинских времён (от партократов до бандитов) сумела объединиться, потому что хорошо понимала свой интерес -
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconПособие для поступающих в вузы Р. А. Арсланов, В. В. Керов, М. Н....
Р. А. Арсланов, В. В. Керов, М. Н. Мосейкина, Т. М. Смирнова Пособие для поступающих в вузы "История России с древнейших времен до...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» icon«Человек в истории. Россия XX век» родословие. История семьи ларисы трухан
История человека – это история всего человечества. История народов складывается тысячелетиями, некоторых – веками. История мира знает...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconПлан приема в состав студентов 1 курса фгбоу впо «петрозаводский государственный университет»
...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconП. П. Марченя // История коммуникаций на советском и постсоветском...
Российского государственного гуманитарного университета профессиональной образовательной программы «Магистратура» (квалификация:...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconПрограмма курса опубликована: Марченя П. П. Система взаимодействия...
Российского государственного гуманитарного университета профессиональной образовательной программы «Магистратура» (квалификация:...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconПлан мероприятий, посвящённых Году российской истории, в мбоу «Напольновская сош» п/п
Классные часы и беседы на темы: «История возникновения села», «история школы, история страны», «Моё Поречье»

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconИстория России. Всеобщая история
Что изучает история Отечества. История России — часть всемирной истории. Факторы самобытности российской истории. История региона...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconРабочая программа
России. На изучение курса истории в 7 классе отводится 70 часов, из них, согласно программе, новая история изучается 30 часов, история...

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconПрограмма дисциплины История русской музыки для направления 030600. 62 «История»
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 030600....

В. Г. Арсланов История с «Подстрочником» iconПрограмма дисциплины Теория и история зарубежной литературы для направления...
«Теория и история русской литературы» (читается на 3 курсе), а также с курсами «Теория и история зарубежного искусства» (читается...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница