Обломов + Корчагин = Обломагин




Скачать 176.02 Kb.
НазваниеОбломов + Корчагин = Обломагин
Дата публикации14.05.2014
Размер176.02 Kb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Военное дело > Документы
Михаил Эпштейн
 
      Обломов + Корчагин = Обломагин 

                             

Обломов и Корчагин – едва ли не самые характерные типы русской литературы двух веков. Один олицетворяет собой "лишнего человека", другой – "героя-борца". Что общего между прекраснодушным барином-лежебокой и несгибаемым бойцом революции? Мы покажем, что Обломов и Корчагин представляют собой две грани одного российско-советского (архе)типа, который в полном, двусоставном своем качестве выведен у А. Платонова. Этот любимый платоновский тип, воин-сновидец, боец-лежебока, может быть назван сдвоенным именем героев И. Гончарова и Н. Островского – Обломагин. Это имя-оксюморон – один из ключей к разгадке напряженной двуполярности русской души. 

                                1. Обломовка и Чевенгур

       Среди выдающихся черт российского характера всегда странным образом уживались "обломовщина" и "корчагинщина", гражданская и трудовая сонливость - с воинской решимостью и напором. Как понять страну в единстве двух ее лиц - Обломова и Корчагина, мечтательного сибарита и безжалостного к себе и к другим энтузиаста? Обломовское мы давно уже научились опознавать в себе - это неощущение реальности, отмашку от практических дел, попущение любой инерции и застою. Но ведь и Корчагина из России не выкинешь, с его жестким, чуть азиатским прищуром и пальцем на взведенном курке. Уже сбитому с ног - выпрямиться, "ухватиться за руль обеими руками", "разорвать железное кольцо", "с новым оружием вернуться в строй", чтобы "в штурмующих колоннах появился и [его] штык" ("Как закалялась сталь"). […]

        Кажется, что тайна этого родства вскрыта народнейшим из народных писателей - Андреем Платоновым. Голодные и решительные герои его "Чевенгура", строящие коммуну, в которой главным и бесплатным работником было бы солнце, а они - его равными и праздными нахлебниками, - ведь это удивительная помесь корчагинского энтузиазма и обломовского сибаритства. Они готовы неслыханные ратные подвиги совершить, дабы трудящийся человек, скинув иго принуждающих его к труду хозяев, мог ничего не делать и жить с беспечностью травы, прозябающей под солнцем. Сколько сил тратится - ради революционной отмены всяких усилий!

        Вроде бы дела и дела жаждут их тоскливые души, опутанные вековой дремотой, - и вправду, застаем мы их в постоянном саморасходе, самосжигании. Но это энергия именно растраты: итогом бешенства революционных сил становится всеобщее безделье, хождение друг к другу за разрушенные плетни и собирание травок в пищу Божию. Чевенгурская коммуна с травой и солнышком в качестве главных действующих лиц, при полной незаметности и неодушевленности людей, еле шевелящихся от лени и голода, - да ведь это больше всего напоминает не кампанелловский город Солнца, а сонное царство Обломовки. Такое же обилие природного простора с потерянной в нем человеческой живностью - чисто и гладко тянется пространство от прозрачных небес в черную прорву земли, почти не прерываемое суетной, плесенной пленкой "цивилизации". Разница только та, что в Обломовке покой и беспамятство сытости, а в Чевенгуре - голода. Но как пресыщение и истощение одинаково ведут к погашению жизненных энергий - так, позитивом и негативом, совпадают в своих стертых очертаниях две идиллии: помещичья и коммунарская. Будто негатив, отснятый в середине Х1Х века, проявился 80 лет спустя:

        "Тихо и сонно все в деревне: безмолвные избы отворены настежь; не видно ни души; одни мухи тучами летают и жужжат в духоте.
        Войдя в избу, напрасно станешь кликать громко: мертвое молчание будет ответом... Можно было пройти по всему дому насквозь и не встретить ни души; легко было обокрасть все кругом и свезти со двора на подводах: никто не помешал бы, если б только водились воры в том краю.
        Это был какой-то всепоглощающий, ничем не победимый сон, истинное подобие смерти. Все мертво, только из всех углов несется разнообразное храпенье на все тоны и лады.
        Изредка кто-нибудь вдруг поднимет со сна голову, посмотрит бессмысленно, с удивлением, на обе стороны и перевернется на другой бок или, не открывая глаз, плюнет спросонья и, почавкав губами или проворчав что-то под нос себе, опять заснет" (Гончаров, "Обломов").

        Как тут не узнать Чевенгура!

    "...Коммунизма в Чевенгуре не было снаружи, он, наверно, скрылся в людях - Дванов нигде его не видел, - в степи было безлюдно и одиноко, а близ домов изредка сидели сонные прочие. ...Он стоял один среди пустыря и ожидал увидеть кого-нибудь, но никого не заметил, прочие рано ложились спать... они желали поскорее истощать время во сне.
        Чевенгур просыпался поздно; его жители отдыхали от веков угнетения и не могли отдохнуть... Дома стояли потухшими - их навсегда покинули не только полубуржуи, но и мелкие животные; даже коров нигде не было - жизнь отрешилась от этого места и ушла умирать в степной бурьян... Все большевики - чевенгурцы уже лежали на соломе на полу, бормоча и улыбаясь в беспамятных сновидениях" (Платонов, "Чевенгур").

        Ради чего кипели бои, лилась кровь, развевались знамена? Чтобы на полном скаку въехать в царство сновидений, еще более беспробудных, чем обломовские. "Революция завоевала Чевенгурскому уезду сны..." В Обломовке жители хоть трудились, чтобы равномерно удовлетворять свои ежедневные потребности потрохами и кулебякой, - а впрочем, труда не любили: "они сносили труд как наказание, наложенное еще на праотцев наших, но любить его не могли, и где был случай, всегда от него избавлялись, находя это возможным и должным". Чевенгурцы нашли более решительный выход - скинув хозяев, вовсе порешили с вредной привычкой трудиться, ограничив потребности степными злаками и цветами, зато уже обеспечив себе неограниченное их удовлетворение:

"...В Чевенгуре за всех и для каждого работало единственное солнце, объявленное в Чевенгуре всемирным пролетарием... труд раз и навсегда объявлялся пережитком жадности и эксплуатационно-животным сладострастием, потому что труд способствует происхождению имущества, а имущество - угнетению; но само солнце отпускает людям на жизнь вполне достаточные нормальные пайки, и всякое их увеличение за счет нарочной людской работы - идет в костер классовой войны, ибо создаются лишние вредные предметы. ...Заросшая степь... есть интернационал злаков и цветов, отчего всем беднякам обеспечено обильное питание без вмешательства труда и эксплуатации".

        Наверно, стоило несколько лет повоевать, чтобы на всю оставшуюся жизнь и для грядущих поколений обеспечить себе  такое "обильное питание", а главное, осуществить тот коммунистический идеал, к которому тщетно стремились обломовцы, не умея покончить с господами и обстоятельствами, принуждавшими к труду. Эта жизнь, переустроенная на правильных началах, имеет все достаточные и необходимые свойства смерти и кладет конец всякому антагонизму. "Добрые люди понимали ее (жизнь) не иначе как идеалом покоя и бездействия, нарушаемого по временам разными неприятными случайностями, как-то: болезнями, убытками, ссорами и между прочим трудом" ("Обломов"). В обществе будущего, какое строят чевенгурцы, этот идеал  воплотится без помех, потому что главное препятствие, труд,  отпадет в результате борьбы. А с ним прекратятся и ссоры - не из-за чего ссориться, убытки - нечему убывать, да и болезни - все уже отболелись. Сон и еда, еда и сон - таков образ счастья у обломовцев и чевенгурцев, с той только разницей, что последние меньше едят и больше спят.

        Вот как мечтают у  Платонова: "Бараньего жиру наешься и лежи себе спи!... А в обеде борщом распаришься, потом как почнешь мясо глотать, потом кашу, потом блинцы. ...А потом сразу спать хочешь. Добро!" Вот эта самая мечта и есть "вождь попутчикам голодным", но для нее и руками надо поработать, как добрым людям из Обломовки, где "забота о пище была первая и главная жизненная забота". Забот много, зато и пища была подобрее: "Какие телята утучнялись там к годовым праздникам! Какая птица воспитывалась! Сколько тонких соображений, сколько занятий и забот в ухаживанье за нею!  ...И так до полудня все суетилось и заботилось, все жило такою полною, муравьиною, такою заметною жизнью".

        Но зато уже после полудня суета прекращалась и жизнь становилась незаметною и неслышною. "И в доме воцарилась мертвая тишина. Наступил час всеобщего послеобеденного сна". Чевенгурцы устранили этот лишний хлопотный промежуток между сновиденьями: нет у них тучных телят и даже мелкие животные их покинули, зато ничего не отвлекает от пользованья даровой милостью природы. Едят они не так хорошо, как мечтают, зато спят даже лучше, чем мечтают обломовцы. "Пролетариат ...еле шевелился ослабевшими силами", чтобы вполне уже достичь обломовского "идеала покоя и бездействия". Таким образом, исторический прогресс идет по линии возрастания сновидений, чтобы в них перенеслась вся бедная явь.

        Заодно и нравственный прогресс обеспечивается материальными условиями. В Обломовке не водилось воров, но могли бы развестись, потому что при сонливости жителей легко было их обчистить - а в Чевенгуре они и так чистые; не только некому совратиться на кражу, но и нечем. "Легко было обокрасть все кругом... если б только водились воры в том краю",  - сказано  про Обломовку.  Заменив "воры" на "вещи", получим еще один переход из века в век.

        Одни только субботники остаются у чевенгурцев праздниками труда - но именно для того, чтобы труд весь без остатка перешел в праздность, чтобы в нем соблюдался особый обряд, лишенный прямой производительной цели. "Так это не труд - это субботники! - объявил Чепурный. ...А в субботниках никакого производства имущества нету - разве я допущу? - просто себе идет добровольная порча мелкобуржуазного наследства".  У чевенгурцев, вся неделя – "не-деля", как по воле празднолюбивого русского языка вслед за воскресным днем, "неделей", стала называться вся "седмица", - превращена в то, чем она и должна быть: в дни сплошного отдыха, чтобы зато в день субботы, или "покоя", устроить праздник труда.

        Теперь понятно, почему субботник еще от самого "великого почина"  - это "переносить бревна",  "грузить дрова", "убирать школьный двор". Таков архетип этой работы, переносящей предмет с места на место безо всякой  вредной  "прибавочной стоимости". С детства запечатлелся в нас образ:  вождь трудящихся всего мира несет на плече бревно, сознательно не возвышаясь над трудовым муравейником. Вот и чевенгурцы, за неделю отоспавшись, перетаскивают по субботам плетни от дома к дому, чтобы с удовольствием порастрясти по дороге часть угнетательского наследия.
 

                                        2. Воины-сновидцы

        Значит, итог великих сражений - сжечь "в костре классовой войны" самих угнетателей и их накопления, чтобы вслед за субботой праздного труда настала нескончаемая неделя, чтобы перевелись прибытки и убытки, "чтобы спать и не чуять опасности". "Ничем не победимый сон, истинное подобие смерти" (Гончаров) становится у Платонова  еще "истиннее", переходя из подобия в тождество со смертью: "...Внутри же избы мужик лежал в пустом гробу и при любом шуме закрывал глаза, как скончавшийся..., изо всех темных сил останавливал внутреннее биение жизни, а жизнь от долголетнего разгона не могла в нем прекратиться" ("Котлован"). Вот до какого покоя доводит народ его социально беспокойная часть: классовый бой - пролог к вечному сну. […]

        Труд - вот главное звено, выпавшее между сновидчеством и воительством, благодаря чему они и связались в нашей жизни напрямую. И если окончена война, то найти себя в повседневных трудах бывает непосильно недавнему воину. Своя трагедия была у тех, кто не в поле мертвыми полегли и не в концлагеря полуживыми на нары, а мирно уселись за канцелярские столы. […]

        "...Ему скучно становилось жить без войны, лишь с одним завоеванием", - раскрывает Платонов душу чевенгурца Кирея. Правда, нет ничего завоеванного, с чем и дальше нельзя было бы воевать, - не в том ли причина обязательного усиления классовой борьбы после уже достигнутой классовой победы? Сначала уничтожают  прямого врага, потом косвенного; сначала встречного-поперечного, потом попутчика; а уж кончают на себе и с собой. А чтобы сократить всю эту тягомотину долгого боя, можно сразу воспарить к конечному счастью - "поскорее истощить свое время во сне" (Платонов).
"И вечный бой - покой нам только снится," - угадал Александр Блок это сновидческое начало самого боя ("На поле Куликовом"). Можно было бы добавить:  "И вечный сон,  и бой нам только снится".

        То, что обломовская сонливость вовсе не исключает корчагинской воинственности, наоборот, предполагает ее, -  сказалось уже в образе Ильи Муромца, первого нашего Обломова и первого нашего Корчагина. Тридцать лет просидел Илья сиднем на печи, чтобы потом уж вволю поскакать-порезвиться по чисту полю. Быть может, не случайно Обломов и назван Ильей, да и в батюшки  Муромец годится Илье Ильичу - тянется за этим именем из былинного прошлого какой-то лениво-засыпающий след. Таков же и ставший уже нарицательным Иван  Ильич у Толстого, вроде бы и проводящий жизнь в приличных трудах, а по сути лениво и беспробудно доживающий до смерти.

Наконец, слова "Ильич" и "Ленин" в народном сознании сделались синонимами не от той ли памятной лени Ильи, которая потом обернулась богатырством и "володимирством"? Не свою ли исконную лень и чаемую силу вложил народ в это заветное, из седой древности предначертанное имя? Шагает оно от фамильной печки (Ленин) через богатырское отчество (Ильич) ко всемирному раздолью (Владимир), чтобы народному вождю, нареченному по былинному герою-батюшке, володеть за свои подвиги всем миром. Разве это не промысел? Долго враждовавшие между собой царство и богатырство, которые еще в стародавние времена перессорились, через вельможного князя Владимира и народного удальца Илью, - теперь воссоединились между собой в имени-отчестве, словно Владимир и он же Ильич от имени всего народа стал править княжеством, буйный молодец - он же и государь. И уже не дрожит от ударов богатырской палицы киевский престол, а все выше восходит над миром Красное Солнышко...

        Вот они где сцепились корешками, эти столь далекие разветвления нашей словесности - Обломов и Корчагин. А вновь срослись у Андрея Платонова, где лежание на печи и смертельный бой уже не разделяются на персонажей, а вместе образуют странное, зачарованное состояние рыцаря-лежебоки, грезящего в сам момент сражения, как-то застывшего на скаку и притом скачущего во сне. Та же самая некапитальность, ненакопительность народа, которая сказалась в его охочести ко сну, рассеянию, забытью, - она же сделала его и бесстрашным воином, всегда готовым оторваться от скопидомских забот и встать под простреленное знамя, уносимое ветром. Копенкин и подобные ему копьеносцы не знают страха, не жаль им и собственной плоти - в конце концов, это все тот же буржуазный достаток, сколоченный на белках, жирах и прочей прибавочной стоимости организма. Вот отчего не любят жирных, чуя, что они капитал свой носят в боках и выпуклостях, а пролетарский человек должен расходовать свое тело на общественную пользу вплоть до полного исчезновения. Ноги-руки и особенно живот - мерзкая частная собственность, наконец-то перешедшая в достояние коммуны и всемирной бедности, которая распорядится ею по своему классовому интересу. Нечего жалеть, нечего терять, ничего не накопили мы в этой копеечной жизни и потому всегда готовы к иной. Сон - в охоту, гибель - в забаву. […]

 

    3. Метафизическая воронка

        Порою кажется, что целые народы, как и люди, могут страдать от душевных недугов. Испания долгие века была захвачена манией величия. Германия страдала комплексом неполноценности. Японию терзал страх открытых пространств, что вело к добровольному затворничеству на уединенных островах.

        Но ХХ век - век великих кризисов и исцелений, когда нарыв нагнаивается, распухает, болью отзываясь во всем человечестве, и наконец лопается. Народу, перебродившему и перебредившему, возвращается здоровая уравновешенность, способность соизмерять свои желания и возможности, свой порыв и действительность. На исходе ХХ века стала исцеляться, наконец, и последняя боль: от ее гнойного пузыря, раздувшегося на шестую часть света, давно уже трясло и лихорадило все человечество. На такое огромное пространство, наверно, требовалось и больше времени, чтобы на разрыв натянулась болезненная оболочка - пусть с опозданием, лишь бы не смертельным.

        Долго, долго  наше общество страдало маниакально-депрессивным или, как теперь чаще говорят, биполярным психозом. не в узко-психологическом, но в культурно-историческом смысле. При этом маниакальное начало преобладало среди господствующих сословий, на вершинах политики и культуры, тогда как масса нижних и средних слоев была погружена в депрессивное состояние, отразившееся в  унылых, тягучих народных песнях, в тоске и жалобах, а пуще всего - в бесконечном равнодушии ко всему. Пусть жизнь идет прахом, а там хоть травой зарасти, и даже если эта трава прорастает через мой собственный прах, я не восстану, не возопию. Умирать тоскливо, а жить еще тошнее. И какая разница - на лавке спать и думать вековечную бессловесную думу, или прямо в гробу, чтобы уже не суетиться с новосельем и никого не беспокоить. А для спасения души подливать собственной рукой масло в заупокойную лампаду над изголовьем. […]

        В любом обществе есть определенная пропорция социально активных маниакальных личностей, пытающихся навязать свою идею-фикс всем соотечественникам и миру в целом. Но российское общество оказалось менее всего защищено от этих экстремальных типов. Обычно они вытесняются в маргинальные группы, в мелкое подполье, вроде "красных бригад" или эзотерических тоталитарных сект; в России же такое подполье приходит к власти и начинает определять политическую и интеллектуальную жизнь страны. Одна из таких "бригад" и "сект", как известно, ухитрилась захватить страну и решать судьбы человечества на протяжении почти всего ХХ века. Возможно, это связано с самим типом российской государственности, с необходимостью освоения столь огромного полиэтнического пространства. Умеренные идеи и акции здесь не проходят, нужен очень сильный нажим, энергия исступления и неистовства, чтобы идея утвердилась и привилась. Что тут первично, а что вторично: исступленность личности или уступчивость пространства, его готовность расступаться и вбирать? Трудно решить. Быть может, идея разрастается в манию именно под сильнейшей гравитацией пространства, которое, по Гоголю, "зовет, и рыдает, и хватает за сердце".

Мания может быть обращена на все что угодно: на истребление космополитов или насаждение кукурузы, на счастье грядущих поколений или воскрешение отцов, на резание собак или неубиение комаров, на сбривание бород или отращивание бород, на захват Константинополя или овладение Млечным Путем... Но у нее есть два непременных и взаимодополнительных свойства: огромная входящая емкость и узкое выходное отверстие. Мания захватывает всего человека, всю полноту его духовных и физических сил, обращая на служение одной частной и ограниченной цели. Даже и цель может быть великая, но берется от нее, как выполнимое здесь и сейчас, такое средство или подробность, что уже цель, дабы осуществиться, начинает служить средству. У сказочного рога изобилия дырочка оказывается крохотная, как у тюбика из-под зубной пасты, на выжимание которой и уходят мускульные усилия богатыря. Чтобы послужить Богу, надо верно послужить начальнику на своей малой должности. Чтобы послужить прогрессу, непременно надо разрушить  всякую эстетику, а заодно уж и своротить Пушкина с пьедестала. Чтобы осуществить всеобщую свободу и изобилие, нужно уничтожить самую богатую и свободную часть общества. Такой человек страшно широк своим основанием, куда притекает энергия каких-то астральных миров, и крайне узок в точке приложения этих гигантских сил. Это какая-то метафизическая воронка, раструбом направленная в сторону иного, а тесной горловиной - к здешнему, наличному. И в этой воронке бушуют вихри, притекающие отовсюду, сжатые на выходе, вырывающиеся с клекотом.

        Эта маниакальность соединяет два понятия, по исконному смыслу противоположные: партийность (от латинского "pars" - часть) и тоталитарность (от латинского "totus" - целое). Мания тотальна по объему притязаний и партийна по точке приложения, в ней частичное и целое подменяют друг друга. Если бы человек отдавал некоей части соразмерную часть себя, он был бы просто специалистом. Если бы он отдавал целое в себе  соразмерно какому-то Целому, он был бы  верующим, мистиком, визионером. "Pars pro toto", "часть вместо целого" - формула мании. Захваченный ею, человек несется, подгоняемый звездным ураганом, к какой-нибудь щели в заборе; чтобы протиснуться сквозь нее, он использует галактический запас энергии. Насколько человек становится в мании больше себя, перерастает масштаб человеческого - настолько же он становится меньше себя, втискивается в грани чего-то специального. Он больше своего разума, но меньше своей души. Потому так поражает в нем сочетание сердечной шири с умственной ленью. Ум направлен на что-то одно - а сердце кипит и волнуется. Широко разверстые зрачки, неподвижно устремленные в одну точку: воронка взгляда, эмблема мании.
 

             4. Обломагин. Биполярность в русской культуре

        Этот тип, взятый как целое, депрессивен и маникален одновременно, и Обломов и Корчагин суть две стадии единого общественного психоза, переходящего из маникальной возбудимости в депрессивную подавленность, и наоборот. Этот тип человека, с его сонливо-воинственной душой, можно обозначить как ОБЛОМАГИНА - у него обломовский корень и корчагинский суффикс. Такого персонажа нет в произведениях русской литературы, и тем не менее дух его витает не только над нашей словесностью, но и над всей исторической судьбой. […]

        Конечно, между Корчагиным, стоящим на посту, и Обломовым, валяющимся на перине, - целая пропасть. […]

        Однако чертам Обломова и Корчагина не обязательно уживаться в одном человеке - они прекрасно уживаются в характере самого общества. Одни захвачены манией, другие страдают депрессией, и чем маниакальнее одни, тем депрессивнее другие. Одного такого маниакального типа, как Иван Грозный, достаточно, чтобы надолго вогнать в депрессию целый народ. С другой стороны,  и сонливость масс порождает плеяду неистовых будителей, готовых душу вытрясти из народа, лишь бы перевернуть его с одного бока на другой, чаще - с правого на левый (Бакунин, Нечаев, Ткачев, Ленин...). Революционеры и тираны различаются только тем, что маниакальность первых является следствием долгой народной депрессии, а маниакальность вторых - ее причиной. Впрочем, нелепо было бы ставить перед психиатром вопрос, мания ли служит причиной депрессии или наоборот; точно также вряд ли историк объяснит, инертность народа ведет  к одержимости лидеров или бушевание верхов заставляет притаиться и застыть низы.

        Так же надвое расслаиваются не только социально-психологические пласты, но и периоды истории. В иные периоды преобладают маниакальные порывы - стремительные реформы, революции, перевороты, почины, скачки, когда прошлое одним богатырским махом опрокидывается назад и нетерпеливо закусывают удила "вихри-кони", зачуявшие призыв будущего. Выпишем некоторые симптомы из медицинского справочника - разве не точно накладываются они на картину общественной жизни 1920-х - 30-х годов? "Повышенное настроение... чрезмерное стремление к деятельности. ...Поверхностность суждений, оптимистическое отношение к своему настоящему и будущему. Больные находятся в превосходном расположении духа, ощущают необычайную бодрость, прилив сил, им чуждо утомление. ...То принимаются за массу дел, не доводя ни одного из них до конца, то тратят деньги бездумно и беспорядочно, делают не нужные покупки, на работе вмешиваются в дела сослуживцев и начальства. Больные крайне многоречивы, говорят без умолку, отчего их голос становится хриплым, поют, читают стихи. Часто развивается скачка идей... Интонации, как правило, патетические, театральные. Больным свойственна переоценка собственной личности... Сверхценные идеи величия". [1]

        Это не только характеристика маниакальных периодов жизни общества, но и устойчивый стиль мышления руководящих его слоев, по роду службы пребывающих в состоянии "административного восторга" (М. Салтыков-Щедрин). Браться за массу дел, вмешиваться в чужие дела, безудержно произносить патетические речи, приписывать историческое значение своим поступкам - вряд ли здесь нужно указывать персоналии, потому что таков собирательный портрет нашего "активиста".

        Но затем наступает эпоха застоя, упадка, безвременья, когда в судьбе народа остается только уныло тянущийся из прошлого след и ветшающая телега на обочине. "Отмечается гнетущая безысходная тоска. ...Все окружающее воспринимается в мрачном свете; впечатления, доставлявшие раньше удовольствие, представляются не имеющими никакого смысла, утратившими актуальность. Прошлое рассматривается как цепь ошибок. В памяти всплывают и переоцениваются былые обиды, несчастья, неправильные поступки. Настоящее и будущее видятся мрачными и безысходными. Больные обездвижены, целые дни проводят в однообразной позе, сидят, низко опустив голову, или лежат в постели; движения их крайне замедлены, выражение лица скорбное. Стремление к деятельности отсутствует". [2]   Таковы депрессивные периоды, которые, по общему правилу болезни, наблюдаются и в нашей истории гораздо чаще, чем маниакальные. Но одновременно это и характеристика целых общественных слоев и устойчивого уклада их существования - безрадостного, тоскливо-однообразного, с опущенной головой, без малейшего внутреннего позыва к деятельности.

        Эти пульсации бывают в истории каждой страны, но мало где они достигают такой прерывистости, резкости перепадов, характерной для маниакально-депрессивного психоза. Для одних открылся уже сияющий перевал, для других нет надежды выбраться из трясины. Причем состояние самой действительности почти не меняется, только окрашено в разные настроения. Нет самого пути, упорного поступательного одоления - а все время одно и то же место на пустынном берегу, где меняются вывески-указатели. То "Непроходимая Топь", то "Здесь будет Город заложен". То "Славный Привал", то "Полный Провал". Не движение по дороге, а смена вех, чередование идейно-эмоциональных знаков на одной стоянке.

Коль скоро речь идет об обществе, маниакально-депрессивная биполярность - это, конечно, проблема не медицины, а метафизики. Такова бинарность самой культурно-исторической модели в ее болезненном и порой саморазрушительном выражении. Это предмет патосоциологии и патокультурологии, которые имеют не меньшее право на существование, чем такие известные дисциплины, как патофизиология или патопсихология.

        В. О. Ключевский объяснял эту социокультурную особенность чередованием в России краткой летней страды, когда в несколько недель вершится судьба урожая и сгорает вся рассчитанная на год энергия труда, - и долгой сонливой зимы, когда время словно перестает течь в натопленном доме, за пьяным столом, на мягкой перине. "Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии". [3]

        Климат, безусловно,  изначальное слагаемое социальной психологии и мифологии. Но литературный миф движется дальше, задавая путь общественному развитию и включая в свою сумму все новые и новые исторические слагаемые... Великое дело художника, писателя - давать мифу имена собственные. "Обломов" и "Корчагин" - важнейшие среди них, благодаря не только конкретным обозначенным персонажам, но и корневому чутью самого языка, его образной памяти. Издавна приходилось  крестьянину, селившемуся в глухих местах, среди чащоб и болот, с неимоверными усилиями раскорчевывать лес под пашню. Через шесть-семь лет земля истощалась и крестьянин переселялся на другое место, оставляя после себя обломки выкорчеванных пней и деревьев. Так и сложилась эта предметно-хозяйственная система "корчевок-обломков", которую бессознательно доносит до нас язык, оживляемый интуицией писателей. Многое слышится в этих двух словах обществу, сложившему пословицу "Лес рубят - щепки летят", народу корчевателей и народу обломков. Таков он - Корчагин и Обломов в одном лице: то корчится в неистовом напряжении сил, рождая сокрушительную энергию удара-подвига, то отламывается от всемирного древа жизни, неподвижным обломком валяясь в стороне от дороги, по которой бодро шествуют другие народы и государства.

                                                                             

------------------------------

1. Справочник по психиатрии, М., "Медицина", 1985, с. 56.

2. Там же, с. 59.

3.  В. О. Ключевский. Соч. в 9 тт., т.1, М., "Мысль", 1987, с. 315.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Обломов + Корчагин = Обломагин iconМосковский финансово-юридический университет
Испытание Обломова любовью как решающая проверка его жизнеспособности. Обломов и Ольга Ильинская. Обломов и Агафья Пшеницына

Обломов + Корчагин = Обломагин iconСтатья «Лучше поздно, чем никогда» Авторское предисловие к роману...
Охарактеризуйте общеисторический контекст романа И. А. Гончарова «Обломов». Отметьте номера всех правильных ответов

Обломов + Корчагин = Обломагин iconКонцепция России в романе И. А. Гончарова "Обломов". Образ столицы...
Мечты, мечты, где ваша сладость " (Роман И. А. Гончарова "Обломов" в русской культуре.)

Обломов + Корчагин = Обломагин iconУрок диспут в 10 классе по роману И. А. Гончарова «Обломов» на тему:...
Цель урока: осмыслить образ главного героя с точки зрения социальной и общечеловеческой, нравственной. Определить, каково авторское...

Обломов + Корчагин = Обломагин icon47. проблематика романа Гончарова "Обломов"
Он добр. Проблема, поднятая Гончаровым, – отражение в Обломове русского национального характера. С обломовщиной, как с явлением глубоко...

Обломов + Корчагин = Обломагин iconУроку литературы, «Обломов»*
И. А. Гончаров «Обыкновенная история» (необходимо прочитать ко 2 уроку литературы ), «Обломов»* (необходимо прочитать к 3 уроку литературы...

Обломов + Корчагин = Обломагин iconЛитература. Ты женщина, и этим ты права
Главные и второсте­пенные роли женщин в романах И. С. Тургенева «Отцы и дети» и И. А. Гончарова «Обломов»

Обломов + Корчагин = Обломагин iconЗачётная книжка по литературе
...

Обломов + Корчагин = Обломагин iconСписок тем по литературе второй половины XIX века
Обломов, без своего "Сна", был бы созданием неоконченным, не родным всякому из нас." (А. В. Дружинин)

Обломов + Корчагин = Обломагин iconКлассный час по теме «семья и семейные ценности»
«Семейное счастье» Л. Н. Толстой, «Обломов» И. А. Гончаров, «Я есть. Ты есть. Он есть». В. Токарева, карточки со словами из пословиц...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница