В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1




Скачать 387.83 Kb.
НазваниеВ. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1
страница1/2
Дата публикации13.06.2013
Размер387.83 Kb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Литература > Документы
  1   2
ПЕРЕПИСКА СО ШРЕЙДЕРОМ Ю.А.

      В.Т. Шаламов — Ю.А. Шрейдеру1

8.02.68
Дорогой Юлий Анатольевич! 
Спасибо Вам на добром слове. Я не апостол и не люблю апостольского ремесла. Беда русской литературы в том, что в ней каждый мудак выступает в роли учителя жизни, а чисто литературные открытия и находки со времен Белинского считаются делом второстепенным. Не в телевизионных экранах тут дело, а в публикациях. Это единственная не призрачность. 
С глубокой симпатией 
В. Шаламов 
Привет Т.Д.

      Ю.А. Шрейдер — В.Т. Шаламову

16.03.68 
Дорогой Варлам Тихонович! 
Мысленно я продолжаю наш разговор и потому обращаюсь к бумаге. Стержень нашей беседы состоит, мне кажется, в том, что в нашем обществе литература играет особую роль. Каждый российский интеллигент (полуинтеллигент, четвертьинтеллигент) ощущает необходимость иметь мнение о литературе. Хотя существует масса вещей, казалось бы, не менее важных, о которых мы можем не иметь никакого мнения. Большинство не имеет никакого мнения об истории общества, философии, смысле своего существования. Но о литературе каждый имеет довольно категоричное мнение. ...Можно говорить, что это плохо или хорошо, но это так есть. Литература воспринимается как часть действительности, которую можно принимать или переделывать, но нельзя обойти. Я не могу встать над своим обществом и так или иначе принимаю его основную позицию. Все что я могу — это осознать ситуацию, и в этих рамках найти осмысленную точку зрения. Ваше право писателя выбирать свою исходную позицию — считать ее учительской или художественной. Будь я семи пядей во лбу, я все равно не мог бы, не имел бы права ее обсуждать. Я могу лишь рассуждать о реальной значимости произведения, о смысле, который может быть воспринят внешним наблюдателем. С такой точки зрения мне кажется уместным деление на литературу «протезов» и литературу «магического кристалла». Первая поставляет протезы действительности. Поэтому правдоподобие, прямолинейный реализм или, в двойственном варианте, очевидный пряничный эстетизм необходимы для такой литературы. Одним удается больше, одним меньше, но все хотят того же: сделать модель мира и на ней решить все проблемы. Навязать решение. Любопытно, что А. Жолковский, находясь под влиянием ОПОЯЗа, пишет: «Мы же хотим представлять себе всякое художественное произведение как своего рода машину, обрабатывающую сознание читателя» (Труды по зн. системам, вып. 3, Тарту, 1967, стр. 146). Обратите внимание, как смыкаются здесь эстетическая точка зрения (формальная школа) и кондовые реалисты. Это их общая платформа: обрабатывать сознание читателей, учить жизни, говоря Вашими словами. Есть совсем другой вид литературы. У нас в России он идет от Пушкина. Здесь нет речи о моделях. Здесь происходит чудо — конечный набор букв передает бесконечность духа. Чудо не нуждается в правдоподобии — оно убедительно само по себе. Метод формально возможен любой: натуралистический, фактографический, абстрактный. Суть в художественной задаче. В прошлом веке Пушкин, Гончаров, Достоевский, затем Лесков. В нашем — Зощенко, Платонов, Вы ... Тут естественно вспоминается, что говорит Н.Я. (Мандельштам) о природе трагического. Искусство протеза несовместимо с трагедией. В модели нет понятия безысходности, крушения мира. Модель всегда можно подправить, улучшить. Если мой мир не совсем таков, как мир — протез, мир — эталон, то мне просто не повезло. Это не уютно, но и только. Если же через магический кристалл я увидел несовместимость явлений моего мира, то это трагедия. Трагедия, где ничто не исправляется, где трещина идет по самой сердцевине. Трагедия Гамлета в том, что у него подлец отчим, узурпировавший отцовский престол. Это было бы простое невезение. Трагедия в том, что он не может наказать Клавдия, не разрушив собственную личность. Гамлет-убийца не может править Данией, Гамлет-мститель не может любить Офелию. Апостольская миссия вовсе не в том, чтобы учить, как жить. Учат жить не апостолы, а фарисеи. Апостол открывает людям мир во всем его трагическом противоречии. Научить жить исходя из имеющихся моделей — стереотипов может всякий. Осознать недостаточность любой модели — этому я учился у Вас. Готовы ли Вы отказаться от такого «учительства» — прямо противоположного учительству жизни? Мне кажется, что где-то здесь лежит причина несъедобности Ваших вещей для многих. Люди готовы даже менять стереотипы — модели. Но очень трудно отказаться от доверия к каким бы то ни было моделям. Остаться лицом к лицу со сложным и трагическим миром. Современному человеку хочется, чтобы в самых кровавых драмах была даже не надежда, а возможность небольшим изменением условий снять трудности. Перевести все из плана реальности в ситуацию «так было бы, если». В модели это можно. Плохой протез можно заменить хорошим. Только не все сводится к модели, а наедине с Богом быть страшновато. Люди перешли к атеизму не потому, что не нуждаются в утешении, а потому, что боятся всего выходящего за рамки стереотипа. Другой вопрос, что церковь создает свои стереотипы — модели. В сущности, я не имел в виду высказывать литературно-критические суждения. Это не мое дело. Но у нас литература заменяет историю, философию, мифологию...

      ^ В.Т. Шаламов — Ю.А. Шрейдеру

Москва, 24 марта 1968 г. 
Дорогой Юлий Анатольевич! 
Простите, что запоздал с ответом — столько происходит событий. Мне кажется, что особое место, которое литература, потеснившая историю, мифологию, религию, занимает в жизни нашего общества, досталось ей не из-за нравственных качеств, моральной силы, национальных традиций, а потому, что это единственная возможность публичной полемики Евгения с Петром. В этом ее опасность, привлекательность и сила. Искажение масштабов возникает от тех же причин. Культурный уровень, кругозор, запас знаний наших писателей очень невелик («Зоосад», по выражению Гельфанда2). Таким он был всегда. В начале тридцатых годов (1932? 1933?) я был по особому приглашению на первой встрече деятелей науки и художественной литературы. Вечер был в зале старого здания ЦДЛ, который тогда назывался Домом писателя. От науки были братья Завадовские3, Лискун4, а из писателей Вересаев5 (как специалист, как «кит»), Крептюков6, Киршон7, кажется. Председателем был Семашко8 — трепач с хорошо подвешенным языком, универсал типа Луначарского. Семашко — один из людей, которые прожили интересную жизнь, — встречались с большим количеством крупных людей всего мира — и рассказали о своей жизни таким дубовым языком, что любому еще тогда было ясно, что центр письменной речи находился совсем не там, где центр речи устной, ораторский центр. Мемуары Семашко служат всегда примером антимемуаров. После такими же были воспоминания Долорес Ибаррури и будет автобиография Клима Ворошилова. С этого вечера в Доме писателя я храню одно определенное впечатление: деятели науки были в тысячу раз образованнее, свободнее писателей (не в ученых специальных вопросах, что не было бы удивительно), а в узкописательском деле, в вопросах писательской работы, связи искусства и жизни, творческих вопросах. В ответ на сомнения, на вопросы ученых Даниил Крептюков позволил себе подробно рассказать, как он в 1914 г. служил в лейб-гвардии и был в охране Зимнего дворца и наблюдал сцены Каледонской охоты, устроенной великими князьями. Воспоминания эти переполняли Крептюкова, видно было, что это одно из сильных переживаний его жизни. Вересаев прочел что-то писанное жеваным голосом насчет Гезиода и Вергилия (он, кажется Пушкинскую премию когда-то за эти переводы получил) и не счел нужным даже приставить слуховой рожок к своему уху во время выступления М. Завадовского. Соотношение осталось тем же до настоящего времени. Ученым, мне кажется, надо иметь собственные курсы по истории литературы — написать, организовать — без писателей, без поэтов. Без груза невежества, самодовольства. Но это все попутно. Вернемся к главному. Бурное, прямо-таки лавинообразное развитие науки, уходящее все дальше от аристотелевского универсализма, может привести к полной безответственности суждений литераторов о литературе. Литература ничего не решает, но время наук — вулканическое. Любая театральная постановка может превратиться в об» щественное событие, стать страницей истории общества. Пример с «Эрнани»9 может быть всегда повторен, отдаваясь в миллионах микрофонов. Из-за этой особой роли литературы в нашем обществе от писателей требуется слишком мало и сил и знаний, и опыта в их, писательском деле. Масштабы смещены чрезвычайно и казалось бы нельзя обвинять человека, что он пользуется штампами для полезного дела улучшения людей. Этому его научила русская литература второй половины XIX века — рожденная т. н. гуманистической русской традицией с ее моральными проблемами, нравоучениями. Это расцвет описательного романа. Знаменосцем этого движения был Белинский, а главным практиком — Лев Толстой. Критик и писатель приучил поколения писателей и читателей русских к мысли, что главное для писателя это жизненное учительство, обучение добру, самоотверженная борьба против зла. Все террористы прошли эту толстовскую стадию, эту вегетарианскую, морализаторскую школу. Русская литература второй половины девятнадцатого века (Достоевский выше, а главное — вне. Никто как Достоевский не сыграл роль предупреждения о качествах русской души. Сознание этого, понимание шигалевщины спасло Запад после Второй мировой войны, и заслуга Достоевского тут, несомненно есть) хорошо подготовила почву для крови, пролитой в XX веке на наших с Вами глазах. Литературоведение наше нуждается в такой капитальной работе — установление истинного места Толстого в нашей жизни, и нашей культуре, и нашей истории. Бунин и Чехов лишь правили Толстого, подчищали огрехи его стиля. Не больше. Бунт Белого против литературных канонов толстовской прозы — антипушкинской прозы был очень важен! Но Белый не мог решить вопрос, пытался дать новую модель, да еще подключить к этому стихи. Решение вопроса было в документе (позднейший Ремизов — ведь документ). Во вторую половину XIX века в русской литературе укрепляется антипушкинский нравоучительный описательный роман, который умер на наших с Вами глазах. Никакие попытки не спасут от смерти жанр. Однако пока не будет осужден самый принцип описательности, нравоучения — литературных побед нет. Да и чему писатель может научить человека, прошедшего войну, революцию, концлагерь, видевшего пламя Аламогордо10. Писатель должен уступить место документу и сам быть документом. Это — веление века. Экзюпери показал, как выглядит воздух в «Земле людей». Проза будущего — это проза бывалых людей, а тратить время на выдуманные сложности, на сочиненные судьбы для иллюстрации толстовских идей — просто грешно. Тут все ложь, фальшь. Как только я слышу слово «добро» — я беру шапку и ухожу. Отражать жизнь? Я ничего отражать не хочу, не имею права говорить за кого-то (кроме мертвецов колымских, может быть). Я хочу высказаться о некоторых закономерностях человеческого поведения в некоторых обстоятельствах не затем, чтобы чему-то кого-то научить. Отнюдь. Но я думаю, что каждый, кто читает мои рассказы, поймет всю тщету литературных усилий старых литературных людей и схем. Я учил когда-то ОПОЯЗовские статьи наизусть. Сейчас я этого не делаю, потому что, мне кажется, я добился каких-то важных для литературы результатов, сделал какие-то важные наблюдения не с тем, чтобы превратить их в очередной канон или схему. Рассказы мои насквозь документальны, но, мне кажется, в них вмещается столько событий самого драматического и трагического рода, чего не выдержит ни один документ. Для «чуда» нужна многолетняя учеба отбрасывания всего ненужного, ненового. На этом пути и семиотика, и ОПОЯЗ бесспорно полезны — помогают сосредоточению в нужном направлении. Впрочем, один из принципов «новой прозы» — чистота тона, отбрасывание всех и всяческих украшений, заимствован у живописи, у Гогена — взят из его дневника. Тон теней обдуман, проверен и применен. Обвинения в «обработке сознания» я счел бы оскорблением. Писатель, даже способный, может рассуждать так: я работаю по модели, по толстовской модели. Учу, стало быть добру, приношу пользу общественную. Мне известно, что читательский успех достигается банальными идеями, выраженными в самой примитивной литературной форме (вроде «чем люди живы» и т. п.). Я так и работаю и имею читательский успех и нравственное удовлетворение. Так вот, писатель так рассуждать не должен. Это — рассуждения эпигона в лучшем случае. Вот пока и все. Конечно — это тысячная часть того, что можно было бы ответить на Ваше любезное письмо. Привет Татьяне Дмитриевне. 
Ваш В. Шаламов

      ^ В.Т. Шаламов — Ю.А. Шрейдеру

Москва, 14 ноября 1968 г. 
Дорогой Юлий Анатольевич. 
Не старайтесь меня привлечь к решению разных литературных проблем. В части же информации (не науки, которой Вы служите, а самой обыкновенной, доступной обывателю) я держусь полностью взглядов и правил Марьи Антоновны Сквозник-Дмухановской: «Все равно через два часа мы все узнаем». Или в крайнем случае завтра из утренних газет. А то, чего не будет в утренних газетах — не имеет значения реальности. О раннем Маяковском. Формула Надежды Яковлевны — это ее «Маяковский» штамп, подобно тому, как Солженицын применил бы в этом случае свой штамп: «Этого я не читал». Формула эта имеет связь с суждением поэт — человек своего времени, века, среды и ума (или шире). Поэт — человек. Не от этого обстоятельства зависело создание Блоком, Пастернаком, Мандельштамом, Маяковским высококачественной любовной лирики, лирики вообще. Я мало знаю Анну Андреевну в этом плане и стихов ее приводить не хочу. Но я достаточно знаю З.Н.11. Поражаюсь и не перестаю удивляться тому, что стихи из сборника «Второе рождение» вдохновлены именно З.Н. Вероятно, найдется сто или тысяча писем Б.Л. этого времени, переполненных лирическим горением самого высокого градуса. Что лучше для поэта, для литературы, для поэзии — да или нет — ответить мудрено. Напрасно думают, что поэзию рождает неудовлетворенность, неразделенная любовь. Однако претворение живой крови в поэтическое вино — не более, чем легенда, легенда XIX, гуманистического века — искусство — не облагораживает, не несет никакого «катарсиса» — что ясно после лагерей и Хиросимы. О Тургеневе. Статьи Фадеева я не читал12. Тургенев разделяет ответственность русских классиков XIX века за кровь, пролитую в XX. Тургенев — писатель средний, очень плохой романист. Среди его французских друзей не было гения... Флобер ведь не Стендаль. Кстати, о Флобере. Флобер внес очень много горячности в тогдашние чисто литературные, профессиональные споры. «Я мечтал написать вещь, которая держалась бы на чистом стиле», — миллион таких высказываний. Это было чистым словоблудием. Для себя он и не думал о такой задаче, о такой попытке. И «Воспитание чувств» и «Мадам Бовари» (не говоря уже о детективе «Саламбо») самые обыкновенные нравоучительные романы, вечно модные, как писали и пишут все. И Тургенев в том числе. Мечты Флобера осуществились позднее. Произведение, которое «держалось бы на чистом стиле» — было написано. Эту вещь написал гений, а не талант. Пруст, а не Флобер. «Поиски утраченного времени» были этим произведением. Вернемся к Тургеневу. К юбилею было трудно обосновать его заграничную жизнь, его поведение, его дружбы и ссоры, привязанности и увлечения. Никудышный романист оставил русской литературе одну удивительную книгу. Это — «Записки охотника». Просто поражаюсь, не устаю удивляться, как одно и то же перо могло написать «Рудин» и «Касьян с красивой мечи». Сочинитель плохих стихов, литературный правщик Тютчева— ни много ни мало — делает попытки создания нового жанра стихотворений в прозе — разумеется с моралью, с подтекстом, с «идеей», безнадежный драматург. Литературные качества «Записок охотника» значительны. С.М. Третьяков считал «Записки охотника» знаменем фактографии, документального жанра вообще. Дорогой Юлий Анатольевич, у меня есть к Вам просьба вот какого рода. Журнал «Советская милиция» хочет напечатать часть «Очерков преступного мира». У меня нет экземпляра, чтобы им дать читать. Не могли бы Вы привезти мне (если у Вас есть) экземпляр «Очерков» — если не совсем, то для перепечатки. Если да, то, пожалуйста, мне позвоните и скажите, как мне получить рукописи. К сожалению, я не имею сейчас никакой возможности повидаться с Вами так, как хотелось бы и Вам и мне. В пятницу я буду у Н.Я. Может быть, Вы там будете. Сердечный привет Т.Д., дочери Вашей и сыну, а также Вам лично. 
С уважением В. Шаламов

     
  1   2

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconШаламов В. Т. Воспоминания / Подгот текста и коммент. И. П. Сиротинской....

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconВарлам Тихонович Шаламов Воскрешение лиственницы Колымские рассказы
«Собрание сочинений в 4 томах. Том 2»: Вагриус, Художественная литература; 1998 isbn 5 280 03163 1, 5 280 03162 3

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconВарлам Тихонович Шаламов Вишера Александр Белоусенко (), 1 октября 2003
«Собрание сочинений в 4 томах. Том 4»: Вагриус, Художественная литература; 1998 isbn 5 280 03214 X, 5 280 03162 3

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconВарлам Тихонович Шаламов Очерки преступного мира Колымские рассказы
«Собрание сочинений в 4 томах. Том 2»: Вагриус, Художественная литература; 1998 isbn 5 280 03163 1, 5 280 03162 3

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconВарлам Тихонович Шаламов Левый берег Колымские рассказы Александр Белоусенко (), 9 ноября 2001
«Собрание сочинений в 4 томах. Том 1»: Вагриус, Художественная литература; 1998 isbn 5 280 03161 5, 5 280 03162 3

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconВарлам Тихонович Шаламов Артист лопаты Колымские рассказы Александр...
«Собрание сочинений в 4 томах. Том 1»: Вагриус, Художественная литература; 1998 isbn 5 280 03161 5, 5 280 03162 3

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconВ. Т. Шаламов Колымские рассказы
Голод и его судорожное насыщение, измождение, мучительное умирание, медленное и почти столь же мучительное выздоровление, нравственное...

В. Т. Шаламов Ю. А. Шрейдеру1 iconСогласно энциклопедическому справочнику «Березники», началом истории...
...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница