Литература в поисках личности Роман «Кысь»




Скачать 112.71 Kb.
НазваниеЛитература в поисках личности Роман «Кысь»
Дата публикации23.06.2013
Размер112.71 Kb.
ТипЛитература
www.lit-yaz.ru > Литература > Литература
Алексей Давыдов,

доктор культурологии, профессор, Институт социологии РАН.

Современная русская литература в поисках личности

(Роман «Кысь» Татьяны Толстой и проблема литературного героя как субъекта русской культуры)
Роман «Кысь» Татьяны Толстой обозначил новый поворот, новый сдвиг в русской писательской мысли, возможно, начало новой эпохи в нашей литературе. Этот поворот, как и все прежние, связан с поиском русскими писателями смысла личности как субъекта русской культуры. В истории нашей литературы было несколько сдвигов, которые обнажали попытки писателей по-новому осмыслить представление о личности.

^ 1. Литература XVIII века. Просветительское представление о субъекте культуры, когда субъект находится на авторитарных небесах, но одновременно в соборном народе. Басни Крылова и комедии Фонвизина. Поиск смысла личности происходит, но через ценности библейской морали. Подлинными, хотя и скрытыми литературными героями-субъектами русской культуры были Бог и народ.

Требовался переход к критике господства традиционности в человеке с позиции ценности личности.

^ 2. Литература XIX - XX - начала XXI вв. Эпоха перевода представления о субъективности с небес на землю. Длящееся открытие неудачи попытки русского человека стать личностью. Анализ несостоявшейся личности как формы социальной патологии. Это общество, в котором господствует «фамусовское общество» Грибоедова; «инвалид в любви», «пародия» человека Пушкина; «нравственный калека», «лишний человек» Лермонтова; «мертвые души», человек «ни то, ни се» Гоголя; образ совокупного идиота и лицемера Салтыкова-Щедрина;, общество нравственных «уродов» Гончарова; человек «недоделанный», «вывихнутые» Тургенева; «темное царство» Островского; «подпольный человек», «бесы», которых можно понять через надрыв, карамазовщину Достоевского; человек, который не способен жить Чехова; полубезумный поэт Иванушка – надежда России и другие персонажи романа «Мастер и Маргарита» Булгакова – носители «шариковщины»; «навозопроизводитель» и «навозошаротолкатель» Пелевина; «голубчики» и «перерожденцы» Толстой; «слипшийся ком» Ерофеева и др. Через эти «застрявшие» образы развернулась критика архаики субъекта русской культуры с позиции независимости личности от всех социальных ролей и смыслов. В этих «застрявших» персонажах царствует стихийность, природность, неуправляемые эмоции, противоположно действующие нравственные тенденции, растерянность перед сложностью жизни и отсюда нравственная аморфность, человеческая незрелость, культурная незавершенность, опустошенность, неупорядоченность и саморазрушение. Беда этого типа субъективности в том, что он не способен к самообновлению.

Но одной критики традиционности с позиции ценности личности было недостаточно. Необходимо было противопоставить господствующему в культуре «уродству», «застреванию» саму личность как альтернативу.

^ 3. Литература XIX - XX вв. Независимая и протестная личность как гуманистический субъект культуры. Рождение литературного героя, которого можно назвать «еретиком» и «самозванцем». «Самозванство» это протест личности против господства традиции в себе, против себя архаичной. Это способность личности измениться и прорваться в новое смысловое пространство. Появление альтернативных образов – Черкешенка, Татьяна, Дон Гуан, Донна Анна, Моцарт, Самозванец, Тазит, Вальсингам, Пророк, Поэт Пушкина; Демон, Поэт, Пророк Лермонтова; Любовь, Иисус, Смех Гоголя; Штольц, Ольга, Вера, Тушин Гончарова; Соломин Тургенева; Мастер и Маргарита, Воланд и его свита, профессор Преображенский Булгакова. В русской культуре через художественное творчество возникло то, что можно назвать неполитическим либерализмом. В художественном слове было отрефлексировано культурное основание либерализма в России.

Но новый литературный герой нес свою критику традиции и протестную новизну, свое диссидентство и либеральную альтернативность как некий абсолют. Для того, чтобы поднять смысл альтернативы на новый уровень, требовалась критика критики традиции, надо было довершить пушкинско-лермонтовскую критику абсолютов, – и небесного, и земного, – в рефлексии самой альтернативной личности по поводу своей альтернативности.

^ 4. Литература начала XXI века. Роман «Кысь». Элементы новой методологии появились в творчестве Виктора Пелевина и Татьяны Толстой. Она стала возможной лишь в условиях, когда распались КПСС и СССР.

Бенедикт, главный герой романа Толстой «Кысь», простой бедный человек, как и русский народ, волей художественного вымысла оказался в каменном веке. У Бенедикта вырос небольшой хвост – символ принадлежности к эпохе каменного века и господства стадно-родовой архаики в русском менталитете. После катастрофического возврата к прошлому наступил период суеверий, тотального страха перед природой, космосом, Богом, начальством, репрессиями, перед божественным Набольшим мурзой – вождем. Все страхи Бенедикта воплотились в страхе перед образом Бога русских, перед Богом зла, от которого зависела судьба всего народа, - жить ему или погибнуть, - которого никто не видел и которого звали Кысь. Через свой первобытный страх Бенедикт, по существу, передает свою субъективность Кыси – Кысь в его сознании подлинный и абсолютный субъект русской культуры.

Сознание читающего запрещенные книги Бенедикта все больше раздваивается между верой во всесилие невидимой и ужасной Кыси и осознанием того, что зло на земле происходит от людей, истинных субъектов, что источник зла никакая не невидимая Кысь, а новый Набольший мурза, которому он, став его опричником и замучив многих людей, помог захватить власть и который учинил уничтожение книг, искусств, усилил тотальность контроля за обществом, развернул репрессии против людей, несущих в обществе либеральное начало. Этот мурза и есть истинный субъект, который правит с согласия народа.

Одновременно раздвоение сознания переходит у Бенедикта и в рефлексию по поводу своей способности к рефлексии, он превращает свою рефлексию в объект своего анализа и переосмысления. В результате он приходит к выводу, что жить с хвостом-признаком принадлежности к животному миру он не может и соглашается на то, чтобы люди, несущие либеральную нравственность, ему его отрубили. В его сознании начался перевод субъективности из потусторонности Бога-вождя-Набольшего мурзы в себя, протестующего и меняющегося. Бенедикт постепенно, шаг за шагом все более чувствует себя субъектом культуры, отвечающим за ее достижения и неудачи. На страницах литературного произведения развернулась критика человека, устремленного к новому знанию и рвущего культурные корни. Но критика не с позиции архаики, а с позиции осознания недостаточности либерального сдвига. Здесь – постановка вопроса о типе субъекта русской культуры, расширяющая рамки пушкинско-лермонтовской рефлексии.

В пушкинско-лермонтовской постановке вопроса протестная личность, пусть гибнущая в конфликте с самодержавным началом, всегда вполне нравственно несла свободолюбивое личностное начало. Не было критики свободолюбия. И вдруг личность Толстой, несмотря на все свою независимость, протестность и духовность, является недостаточно нравственной, ущербной, уродом, потому что, оказывается, не так живет. Это – не комплекс неполноценности Печорина, Рудина, который не может быть снят сам собой. Это – позитивная самокритика сложившегося представления о личности с позиции ценности способности быть человеком-субъектом. Противоречие между этими ценностями, по Толстой, может и должно быть снято. Пика сюжет достигает, когда Бенедикт, преодолевая страх, кричит Набольшему мурзе: «Вы вообще… вы… вы… вы – Кысь, вот вы кто!!! Кысь! Кысь!». Это вариант лермонтовского Богу: «Ты виновен!»1. Развитие сюжета в ответе Набольшего мурзы обличителю: «Обозначка вышла… Кысь-то ты… Ты! Ты и есть… Самая ты кысь-то и есть». Свершилось: сам божественный мурза, обвиненный в том, что он плохой субъект культуры и что он виновен, перелагает вину на суть субъективности человека. На лермонтовский вопрос «Виновен ли Бог?» почти получен ответ – виновен человек, создавший для себя такого Бога.

Не было в русской культуре такого явления – взаимного обвинения Бога и человека. Русский человек был виновен во всем и всегда. И не столько в литературе, сколько в повседневной жизни. Русского человека обвиняли церковь, чиновник, мораль, враги и друзья. И осатанев от бесконечных обвинений, он иногда объявлял себя Богом по пугачевской, либо большевистской схеме. Русского Бога все-таки обвинили – Лермонтов. Но лермонтовская критика церковного Бога была недостаточной, потому что обвиняла Бога в потусторонности, оторванности от человека. Большевистская критика социального Бога, - царя, царизм, - тоже была не достаточной, потому что обвиняла самодержавие в том же – в потусторонности, оторванности от человека. Оба вида критики Бога, церковного и социального, пытались по-своему ликвидировать ветхозаветную пропасть между всеобщим и единичным, предотвратить угрозу раскола между традицией и инновацией. Критика церкви, Бога, царя, генсека, президента, имперскости нужна, но сегодня недостаточна. Нужна критика критики церкви, Бога, царя, генсека, президента, имперскости.

Нужна критика критики. Нужна критика человека, критикующего Бога, и критика Бога, критикующего человека. Нужна критика субъективности, полагающей, что она через свой критицизм создает новую Россию. Нужна критика интеллигенции, претендующей на то, чтобы перехватить знамя субъекта культуры, выпадающее из рук народа. Нужна критика отрицания, считающего, что оно несет людям новое представление о свободе, что оно через свою рефлексию создает в России новое качество развития русскости. Нужна критика слабой способности русской интеллигенции к рефлексии по поводу своей рефлексии. Нужна критика и чистого и практического разума на русской почве – то, чем русская мысль никогда не занималась. Надо не повторить чеховский рассказ о тупике, о невозможности жить, а надо показать, что механизм культуротворчества в России порочен, и сказать, что русская интеллигенция не выполняет своей миссии. Критики такого типа, такой глубины и с таким результатом в русской культуре еще не было. И вот «Кысь». Появился новый, пока неотрефлексированный читателем способ осмысления реальности. Возникла новая сфера движения мысли, которую читатель признает, что она есть, но с которой ему неясно пока что делать. Впервые возникло отрицание отрицания, критика критики, переосмысление на почве критики таких культурных оснований, которых до Толстой никто не касался. Роман «Кысь» это не просто литература, это начало новой эпохи в логике русской рефлексии.

Что такое – взаимное обвинение Бога и человека? Это значит, что границы критики Бога расширились до такой степени, что изменился и характер самого обвинения, и смысл Бога. Объектом критики стал синтез Бога и человека в чем-то третьем. В чем? В культуре. Бог у Толстой стал русской культурой. Это точно со всех точек зрения. Из лермонтовской критики Бога как нетворческого субъекта русской культуры и народа как нетворческого субъекта русской культуры выпала критика человека творческого как субъекта русской культуры. Это амнистия творческой русской интеллигенции, ее способа творчества. Суть Толстой в том, что у нее амнистии нет. Она самый беспощадный современный русский писатель. От ее бескомпромиссности захватывает дух. Это русская культура – Кысь. Кысь живет не в лесу, а в русском человеке. И не столько в традиционном человеке, сколько в том, который считает, что несет в себе инновацию. Это русская культура смотрит в спину русскому человеку ежечасно, ежеминутно глазами убийцы, это она неумолимо стоит у него за спиной как вечный Бог. Это она, вечно голодная, людоед, питается человеческим разумом, выпивает его, когда человек хочет вырваться из ее притяжения, и делает его «свиньей», посмешищем в глазах мира. Кысь это символ страха русского человека перед необходимостью меняться, его бегства от жизни, трусости жить. Символ его нравственной импотенции, деградации русскости. Русский человек думает, что он стал личностью, свободен, ан – нет, не стал, кто виноват? Кысь? Какая она? С трубкой в зубах и рябым лицом? С императорским жезлом? С татарской нагайкой в руке? Нет. Это мы сами веками поротой задницей чувствуем, что не стали, не способны стать личностью. И не можем мы, веками окысевая от страха, освоить элементарное – «азбуку жизни», понять самих себя. Нет нам пощады, потому что всем нам, каждому из нас «Кысь в спину смотрит». Такого обобщения в русской литературе не было. Это роман о закате русской культуры в интерпретации Толстой.

Толстая основоположник нового типа русоведения литературными средствами – кыселогии как субъектологии. Всеразрушающая Кысь, то есть подлинный субъект русской культуры не в божественном вожде, а в человеке, который вроде бы ищет нового знания, но панически боится своего поиска. Этот ответ божественного мурзы можно интерпретировать как – я в той степени ужасная Кысь, в какой ты всего боишься, или как – я в той степени субъект твоей культуры, в какой ты не осмеливаешься им быть, поэтому ты сам себе Кысь. На лермонтовское беспощадному церковному Богу «Ты виновен!» получен ответ социального Бога Толстой - я виновен перед тобой в той степени, в какой ты меня боишься, или - я субъект твоей культуры в той степени, в какой ты сам не осмеливаешься им стать, поэтому ты, а не я виновен. Возникает эффект критики Бога как основание для самокритики человека. Быть самокритичной личности реальным субъектом своей культуры или не быть, зависит от того, боится она своей самокритики или нет.

Слова «бояться» и «не бояться» в философствовании Толстой ключевые. Новый тип личности сформировал в романе и русскую версию гамлетовского вопроса: «Бояться или не бояться быть личностью?», «Бояться или не бояться быть человеком-субъектом своей культуры?», «Сметь стать еретиком и самозванцем или продолжать быть человеком «ни то, ни се», «нравственным калекой»?». И Бенедикт, давая ответ на обвинение божественного мурзы «Ты Кысь!», кричит «Нет, я человек! Человек я!...Да! Хрен вам!..». Значит – смеет сметь, значит – не будет русский человек «нравственным калекой», значит – будет новая Россия.

Но образ человека, не желающего быть рабом, это частичный ответ на лермонтовский вопрос о субъекте. А Толстая хочет полного ответа. И ее Бенедикт переосмысливает свою жизнь новым, «ясным, вдруг налетевшим знанием»,2 наступает зрелость. Она в новом типе анализа. Внешне Бенедикт на Кысь не похож, но, судя по его поведению, всеразрушающая Кысь в нем – много читал, но ничего из прочитанного не понял, не научился мыслить, искал слово, но сам убил свою способность к слову. Не сумел измениться, хотя считал себя личностью, зависящей только от собственных решений. Разворачивается самокритика и озарение русского интеллигента, ищущего знания, духовности, достоинства, но понявшего пустоту своего протеста, своей образованности и независимости от общества, своих мыслей, никчемность своего слова. Это не новое слово, а позорный «нутряной нык-мык», который не звучит, а «корячится».3 Оказывается, переосмысливающий себя Бенедикт еще многого не понял, когда переосмысливал себя. «И еще чего-то не понял. Было важное что-то…»,4- говорит он себе. Что же это? Искать книгу, «где сказано, как жить», оказывается, не надо, а надо изучать «азбуку жизни», законы реальной жизни, надо продолжать переосмысливать то, что кажется вечной истиной, и хотя он делал это все время, но, оказывается, недостаточно, надо опять делать это же, но уже на новом уровне. Такой самокритики в русской литературе еще не было.

Оказывается, мало отрубить себе хвост – порвать с прошлым, мало свергнуть Набольшего мурзу, превратившего управление страной в семейный бизнес, мало прекратить преследовать инакомыслящих, мало не дать казнить друга, мало читать запрещенные книги и защищать искусство. Надо попытаться понять, как добывать новое знание, чтобы измениться – а это уже не просто путь независимой и протестной личности, это путь самокритичной личности. Сметь измениться это путь нового представления о личности, в основе которого способность к отрицанию отрицания, к критике критики, к переосмыслению.

Перевод субъекта культуры из злого кысь-потустороннего в земное-полугрешное-полустремящееся к новому знанию, в полубоящееся всего на свете и все-таки рвущее свои культурные корни это ответ Толстой на лермонтовский вопрос о том, виновен ли русский Бог в бедах русского человека. В мышлении Толстой содержится реальная новизна. Она отрицает смысл народа как альтернативу. Она отрицает смысл Бога как альтернативу. Она отрицает смысл единой и неделимой земли, империи, идею патриотизма и национальных интересов как альтернативу. В этом отрицании она продолжает пушкинско-лермонтовскую методологию анализа русской культуры, которая все еще является новой для России.

В анализе Толстой есть то, что расширяет возможности пушкинско-лермонтовской методологии. Толстая отрицает абсолютизацию смысла независимой личности, оторванной от архаичной почвы, как альтернативу этой почве и в какой-то мере разрешает противоречие, на которое указал Чехов. Когда победившие в схватке с божественным мурзой либералы, стремясь к свободе, поднимаются на воздух, удаляясь от земли и «обтряхивая с ног золу – ступня об ступню»5, Бенедикт, осознавший себя через идею свободы, остается на земле со своим народом, в России, в каменном веке – он будет через новое знание, через самовоспитание и воспитание народа, через изменение себя и самоизменение своего народа, через переход людей из культуры каменного века в современность строить в России новое общество. Произошла смена субъекта. В альтернативе Татьяны Толстой впервые в русской литературе появилась самокритичная личность, которая вдруг поняла, что ее модернистский потенциал недостаточен, чтобы стать подлинным субъектом своей культуры и которая через развитие рационального начала в себе хочет, чтобы этот потенциал стал достаточным, стремится к этому.


1 Лермонтов М. Собр. соч. в 4-х т. -М., 1969. Т. 3. С. 172; Т. 3. С. 248.


2 Толстая Т. Кысь. –М., Эксмо. 2000. С. 307.

3 Там же. С. 309.

4 Там же. С. 314.

5 Там же. С. 317.




Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconЛитература в поисках субъекта. Несколько слов о сюжете романа «Кысь»
В истории российского общества исключительную роль играет литература, которая в какой-то степени выполняет функции философии

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconВ поисках утраченного времени #3
Роман «у германтов» продолжает семитомную эпопею французского писателя Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», в которой...

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconЛитература: Русская литература XIX века: роман «Преступление и наказание»
...

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconРоман Москва «Детская литература»
Да какой это роман! — возмутится читатель, пере­листав страницы книги. — Это не роман, а обман!

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconРеферат на тему: Интертекст и миф в романе Татьяны Толстой «Кысь» Работу
Пронина А.]. Выход романа «Кысь» ознаменовало обращение Т. Н. Толстой к более широкому кругу вопросов, связанных с историей и современностью....

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconТатьяна Толстая: "Будущее за углом. Оно наступит в любую секунду"
Кысь", статьи, в которых ее умение излагать свои мысли резко, темпераментно и ярко проявляется со всем блеском, доступны в любое...

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconЛитература Рогачев Роман

Литература в поисках личности Роман «Кысь» icon«Журналистом быть хочу. Пусть меня научат!»
Выбор парковых лабораторий зависит от интереса ребенка, его желания. Он может переходить из лаборатории в лабораторию в поисках самого...

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconШпионская сага с крутыми поворотами сюжета?
Шпионская сага с крутыми поворотами сюжета? Любовно-психологическая драма? Фантастический роман? Каждое из этих определений подойдет...

Литература в поисках личности Роман «Кысь» iconНовые поступления июль сентябрь 2013 г. Содержание русская литература...
Бесы : [роман] / Федор Достоевский. Москва : Эксмо, 2012. 603, [2] с. (Русская классика)



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница