Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина»




НазваниеДипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина»
страница3/4
Дата публикации02.09.2013
Размер0.69 Mb.
ТипДиплом
www.lit-yaz.ru > Литература > Диплом
1   2   3   4
,— неощущаемая: за всякое чувство надо бороться, над всяким чувст­вом надо работать, вкладывать в него силы духовные — ничто не делается само.23

«Само» делается — у Анны с Вронским. Не они владеют страстью — страсть ими. Причем истинная, настоящая, всепо­глощающая страсть! Вронский-то — предельно честен в этой люб­ви, он ради нее всем жертвует, он — от карьеры отказывается. Прилипшая ко всем экранизациям идея, будто Вронский ока­зался «не на высоте» Анны, не имеет с романом ничего об­щего. Чепуха, Вронский по-своему безупречен! И он действитель­но убит смертью Анны. Еще одна «причина трагедии», въевшаяся в подсознание экранизаторов: Каренин не дал развода.

Сцена, когда Стива пытается в последний раз выпросить этот самый развод и получает отказ, написана у Тол­стого в странном, издевательском, почти щедринском тоне. Сна­чала кажется, что Толстой смеется над Стивой. Над Карениным. Над Лидией Ивановной. Потом понимаешь, что он горько шу­тит над всей этой ситуацией. В том числе — над иллюзиями Анны.

Нет, ни развод с Карениным, ни брак с Вронским ничего не переменили бы в ее судьбе. Ощущение от текста бес­спорное: смертелен, самоубийствен сам принцип, на котором Анна соединилась с Вронским. В деталях-то это соединение благополучно, и у Анны нет ровно никаких оснований подозре­вать Вронского в неверности. «Княжна Сорокина» тут, конечно, совершенная галллюцинация.

Но само появление у Анны галлю­цинаций такого рода — закономерность и роковая. Анне доста­точно того, что Вронский волен, свободен изменить ей, если за­хочет. Анне смертельно холодно от сознания такой их свободы. Она знает, что ничто не защитит ее в случае проигрыша. И она заранее воюет, защищая себя и опираясь лишь на то, что остав­лено ей «правилами игры»: на свои индивидуальные силы, на физическую природу свою. Эта попытка человека справиться с хаотическим миром, опираясь лишь на свои индивидуальные силы, есть, конечно, чисто шекспировский сюжет. Так не потому ли именно к Шекспиру Толстой был столь ревностно непримирим, что тот приемлет драму отколовшегося индивида и подает ее патети­чески, Толстой же этот путь вообще отвергает как духовное безумие?

Метания Анны перед самоубийством есть, в сущности, пси­хологический вариант этого духовного недуга. Но, говоря шекспировскими словами, в этом безумии есть своя система. Анна приписывает Вронскому поступки, которых тот не совер­шает, но право на эти поступки у него есть, и в этом весь ее ужас: партнер честно платит по сче­там, а Анна и получить-то не в состоянии. Оба соблюдают пра­вила игры — гибельна сама игра. Игра, по которой двое соста­вили счастье для себя, игнорировав счастье окружающих, целый мир презрев.

Сходя с ума от безвыходности этой «дьявольской» логики, Анна остатками сознания чувствует , что сходит с ума, что в ней сидит бес, который из-под всего увел почву, все вывернул, ее самое из личности превратил в особь, любовь превратил в тяжбу самолюбий, дом — в поле ненависти. Пора­зительно, что при последнем свидании с Левиным Анна интуитивно пытается влюбить его в себя; Кити приходит от этого в ярость.

Не с этим ли равновесием «прав» связано и пронизывающее роман ощущение равновесия сцепившихся здесь сил: ощущение равномерного замкнутого круга, ощуще­ние баланса и недвижности, словно ты в заколдованном замке, а в сводах замка — замок, тот самый, о котором Толстой писал, что все им держится, а где он, незаметно.

Все бытие Анны и Вронского — по внешней лепке и пласти­ке, по «элементам» — поразительно похоже на подлинную жизнь, зеркально похоже, но это похожесть зеркала, она мертвенна; живой стержень вынут из этого движения, и люди, в сущности, обречены и страдают оттого, что по элементам-то жизнь их безупречна и нормальна, а в основе вывернута и обес­кровлена; и Толстой это знает о них.

Долли в имении Вронского, где Анна стала хозяйкой, хотя «по элементам» и здесь все прекрасно, и идет бурная деятельность (легко себе предста­вить, какими горячими и вкусными красками насыщается этот эпизод при экранизации). Ощущение мнимости счастья за преде­лами нравственного закона создается у Толстого отнюдь не изо­бразительными красками: если оставаться в пределах изобрази­тельного ряда, то крушение счастья Анны может и впрямь пока­заться досадной бедой вследствие слабости или ненадежности Вронского, между тем как по Толстому-то Вронский вполне на­дежен, и несчастье происходит от более глубоких причин.

И опять-таки, ощущение закономерности этого несчастья пере­дается не на уровне пластики и изобразительности, а через тончайший, «далекий», но гениально точный контрапункт край­них и несообщающихся линий романа — через «неощущаемый» диалог Вронского и Левина. Левин-то вполне и всецело счастлив в своей реальной жиз­ни... а мучается! Отчего же?

Не от того ли сознания, что не­счастье Анны и Вронского все-таки существует и надо найти этому глубинные объяснения? Мучительное беспокойство счаст­ливого Левина необъяснимо в пределах того, что составляет «видимый круг» его жизни, его тревога объяснима лишь как ответ несчастью Анны, которое ведь тоже малообъяснимо на элементарном уровне и обрушивается на нее так неожиданно.

На уровне изобразимого романического действия объяснение детски просто: любил, а потом разлюбил. Левин ищет совсем на ином уровне. И глядя, как вокруг него счастливые дети, играя, под­жаривают на свечке малину и пускают фонтаны из молока. Из великого и тревожнейшего раздумья выходит Толстой с верой в непобедимую прочность заложенного в человеке духов­ного порядка и здоровья. Но это ли несокрушимое здоровье задело Достоевского, и он дал волю раздражению, придравшись в «Анне Карениной» к рассуждениям о восточном вопросе?

Так интересно, что сказал бы Достоевский, если бы увидел, какой «симфонией любви» обернулась драма Анны Карениной в шестнадцати экранизациях? А. Зархи сделал свою картину не хуже, а — по некоторым кинематографическим параметрам — лучше своих предшественников. Лучше, ярче, богаче. Однако впереди картины: бежала, летела, кричала обкатанная концепция: картина о любви страстной, всепоглощаю­щей и достойной, которая в мире лжи, зла и лицемерия не может быть счастливой. Зархи посчитал, что этот мир еще существует : «На Западе моло­дежь бравирует отсутствием подлинных чувств. А у нас все еще не умеют изображать любовь ярко и красиво. Проблема актуальна. Наше искусство обязано выступить по этому вопросу.

Неистовый интерес аудитории к тому, что на «Мосфильме» ста­вят «Анну Каренину», говорит о жажде зрителей увидеть на экране большую любовь..». 24Задумав большую любовь, режиссер действовал соответствен­но в этом направлении. На роль Вронского он искал героя-любовника. Сначала вы­брал Олега Стриженова. Потом передумал и остановился на Ва­силии Лановом. Состав подбирался первоклассный: Долли — Ия Саввина, Стива — Юрий Яковлев. Роль Анны с самого начала безоговорочно предназначена Татьяне Самойловой. На роль Каренина вначале был приглашен Иннокентий Смоктунов­ский. Он пробовался и даже начал сниматься. Впоследствии он сказал: «Увидев отснятый материал, я понял, что Толстой в нем об­разцово-показательно отсутствует. Убитый и терзаемый тем, что увидел, я произнес перед съемочной группой рваную речь, душевной болью скорее, чем рассудком объясняя, почему я не увидел того, что должно быть сутью фильма. Я говорил долго, прямо и, очевидно, столь горячо самозабвенно, что это послу­жило обострению болезни моих глаз, чему в конечном счете — уже потом — я был рад».

Когда-то Смоктуновский видел ничтожно малый отрывок игры Хмелева на пленке. Там государственный муж, и там масштаб личности. Мудрость, доброта, высота духа — все это должно быть в этом человеке. Каренин мудрец, тонко и глубоко думающий и чувствующий человек; на таких людях держалась государственная Россия. Он простил Анну, простил совершенно, преодолев ревность свою. Он видел гниль России, ее распад, у него ноги отнялись от сознания этого,— и это, как показалось Смоктуновскому , было у Хмелева. Он понимал, что такое семейные устои, понимал связь этих скреп с государственной прочностью, укладом и культурой. Где эта культура? Она исчезла из материалов фильма. Где пря­мые спины, по которым русских офицеров узнавали в Париже? Где дворянство, гордое сознанием причастности к этой своей культуре? Где наша русская стать, достоинство, наша суть и характер?

Иннокентий Смоктуновский не мог участвовать в фильме «.. где все это брошено и забыто. Анна представлена мещаночкой. Любовь ее — похоть, не больше. Стива, прелестнейший, милый, чудный малый, в фильме унижен до деталей сомнительной нравственной высоты: что-то такое он делает за стогом сена... Царь, нагримированный манекен, постукивающий по часам во время скачек— «крайне необходимая» деталь для монарха одной из великих стран! Царя изображать дураком? — можно, конечно, но тогда чего же стоят все остальные?? Нет культуры — все низко и мелко — и это чтобы не сказать более остро и точно. Это тот самый случай, не столь уж редкий, когда отсутствие режиссерской концепции становится концептуальным, когда серость и примитив становят­ся силой, с которой не очень-то совладаешь — не справишься»25.

Сославшись на болезнь, Смоктуновский отказался от дальнейших съемок. Его срочно заменил Николай Гриценко. Он жа­ловался журналистам, что времени на репетиции не остается, и был своей игрой недоволен. Но мобилизовался как профессио­нал и сыграл, что требовалось. Картина имела зрительский успех. Если рассматривать картину взглядом кинокритика, то можно сказать следующее.

Человеческие фигуры в фильме не оторвешь от фона, от ин­терьера, от декора. Каренин, «человек-машина» — вполне естест­венно смотрится на скрипучем паркете в анфиладах комнат. Ле­вин— безликий, стертый, незаметный — почти «растворен» в деревенских пейзажах и не мешает воспринимать их. Вронский блестяще выглядит в военной форме и хорошо смотрится как продолжение мундира. Апофеоз этого стиля — проход по парку с двумя борзыми княгини Тверской в исполнении балерины Майи Плисецкой.

Из этой роскошной сферы выпадает лишь усталая Долли: Ия Саввина наградила свою героиню безграничным материнским терпением, с каковым она и выносит эту роскошь.

Кое-где выпадает и Анна. В ней есть какая-то странность, алогичность. Например, уходя после самовольного свидания с сыном, в дверях столкнулась с раз­гневанным Карениным. Или вдруг — с тем же Карениным обе­дая, в огромной зале,— мелко-мелко застучит на него кулачками по столу.

Она не отсюда, конечно, эта дробь. Она из дру­гой реальности; она из войны, из эпохи сиротства, из ада потерянности. Из картины «Летят журавли», с которой началась за десять лет до «Анны» слава Татьяны Самойловой... Но вот вибрация гаснет, успокаивается, и вплывает Анна обратно в свои бархаты. И уж тут — чем меньше игры, тем легче; чем статичнее портретные планы, тем верней вписываются они в сти­листику фильма; сплошь и рядом здесь не актерское решение, а модель. Особенно в той эротической сцене с Вронским, где зрителям предложен своеобразный натюрморт тел в багровом и ро­зовом освещении. Апофеоз любви.

А ведь Толстой — не стал этого описывать! Толстой в этом месте две строки точек поста­вил. Его немедленно, с должной осторожностью, спросили: там, где вы, Лев Николаевич, две линейки точек поставили,— там, как можно догадаться, должны быть две главы? Жалко, что их нет...Толстой ответил: « Жалко, что пропущена вся пакость? Если бы и сто раз сначала писать, я бы в этом месте ничего не изменил».

Задуманный же Александром Зархи гимн чувству обернулся безвкусицей, и откровенней всего — в «смелой», ключевой сцене. Задумывают одно, получается другое. В семидесятые поток экранизаций иссякает. И получается, что последний раз в нашей стране « Анну Каренину» Толстого экранизировали в шестидесятые годы. Может боялись? Вот эпизод — малоизвестный, но знаменательный: в начале семидесятых годов Василий Шукшин подступается к «Трем смертям».

И — отступает. Набросок режиссерской эксплика­ции, положенный рядом с текстом толстовского рассказа, уби­вает всякое желание продолжать. В бумагах В. М. Шукшина сохранилась неопубликованная статья, где он излил свои муки. Вот несколько фрагментов: «Нельзя сделать фильм во всех отношениях равный про­изведению литературы... Странно, но так: чем хуже литерату­ра, тем лучше можно сделать фильм...».

«Почему истинная, большая литература не может служить основой для кино?.. Кинематограф требует действия, поступ­ков... Надо, чтобы люди что-то делали... У писателя — слово, предложение: «Параллельные широкие следы шин ровно и шиб­ко стлались по известковой грязи дороги». Как ни изворачи­вайся— залезь под карету, снимай самые колеса, снимай сбо­ку, сверху, сзади, снимай убегающую назад дорогу, снимай крупно, средне, общо, снимай с рук, с крана, с черта рогато­го — такого движения, какое всем нутром ощущается в расска­зе, в кино не будет. Будет что-то привычно мелькать, вертеться, трястись...»

«Кино поистине восьмое чудо света, не надо только ему го­няться за литературой. Тем скорее оно обретет свою ли объемные фигуры, созданные магией слова... За­чем?..»26

Кинематограф отступает от Толстого — оставляемые позиции быстро занимает телевидение. У телеэкрана свои законы, еще не вполне осознанные критикой и теорией. Здесь нет темного кинозала, где собрано много людей, — телезритель сидит в своей комнате, он в принципе «индивидуален». Затем, здесь нет жест­ких рамок киносеанса — сериал может тянуться хоть месяц и по ритму повествования совершенно приближаться к читае­мой книге. Наконец — и это третье обстоятельство есть следст­вие первых двух — телезрелище по самой своей природе в принципе допускает более точное образное дублирование про­заического текста, чем кино. Телевидение — в гораздо меньшей степени зрелище, нежели кино... Сама природа восприя­тия телеспектакля, телеэкранизации литературного произведе­ния сродни природе восприятия прозы... Кинематограф при­учил зрителя к зрелищу — телевидение возвращает его к по­вествованию»27.

Смеляков пишет : «Кино неизбежно будет обращать большее внимание как раз на быт, в то время как телевиде­ние— на дух».А это уж, как говорится, перебор. Дело ж не в отсутствии духовности, а в содержании ее, в том, каков дух. И вообще, размышляя о кинематографе «эпохи ТВ», соблюдем меру и справедливость. У кино достаточно задач, в том числе и в сфе­ре духа. Но что верно, то верно: с экранизациями ситуация об­новляется. Киноэкранизации будут, будут и толстовские. Но что-то все более меняется в самой их задаче — это уже не просто кино­экранизации, а «киноэкранизации эпохи ТВ». А раз телевидение вкрадывается в каждый дом и предлагает зрителю свои картины почти как интимно-семейное чтение, раз оно, телевидение, бе­рет на себя смелость искать классике образный адекват, раз задача собственно экранизации отходит малому экрану — то большому остается что-то иное. Может быть, творчество «по мотивам». «Интерпретации». Фантазии. Начатое телевидением практически бесконечное пересоздание классики су­щественно размывает сегодня самую категорию произведе­ния.

Как заметил тот же С. Ломинадзе : « с на­лаживанием массового производства одного и того же «содер­жания» в разных «формах» литературное произведение все менее воспринимается как законченное создание художника (разве что специалисты-филологи помнят об этом); оно теперь все более мифологема, своеобразный набор тем и мотивов для много­кратного использования. Возможно, и фильм, во всяком случае телефильм, будет мыслиться уже не столько как произве­дение, сколько как «момент» потока.»28 Толстой порожден эпохой, предшествующей кинематографу. Но всемирная слава его с эпохой кинематографа практически совпала. Можно сказать так, что мировой читательский резонанс книг Толстого и зрительский резонанс, сделав­ший кино мировым искусством, — два эти процесса развернулись, по существу, в миллионах одних и тех же душ.

Общее сопоставление этих двух явлений культуры нового времени: Толстого, осознаваемого миром, и кинематографа, осознающего себя в мире, — не метафорический прием, это дело, диктуемое реальностью. Такое сопоставление трудно, ибо, по существу, безбрежно. Воздействие это, как правило, опосредованно. Брать ли «пробы» в зарубежном кино?

Не случайно же — при всей открытой несовместимости духовных принципов Толстого с основами, на ко­торых выстроилось самое развитое из зарубежных киноис­кусств — американское,— оно непрерывно атакует Толстого в своих целях.

Модные сюжеты — лишь верхний пласт такого взаимодействия. Копните глубже, и вы ощутите нечто более важ­ное. В данном случае — обаяние имени. Авторитет. Копните еще глубже, и уловите самое важное. Западный продюсер доско­нально знает своего зрителя, он безошибочно чувствует, как сра­батывают у этого зрителя все необходимые рефлексы — на «сю­жет», на «звезду» и на «имя в титрах». А все-таки остается за всеми рефлексами в зрительской душе некий загадочный оста­ток, некая тайна. Много десятилетий мировое кино приковано к Толстому.

Мож­но признать: кино как искусство вырастает из реальности, кото­рая именно через Толстого с огромной силой выявилась в миро­вом сознании. Или так: кино взаимодействует в человеке с теми уровнями духа, для истинного понимания которых абсолютно необходим толстовский масштаб. Или так: кино исследует чело­века, вольно или невольно, успешно или безуспешно вооружаясь достижениями толстовского человековедения. Толстой мощно воздействует на духовную жизнь людей нашего века, и кино, один из самых тонких сейсмографов этого века, все время как бы реагирует на него, самоопределяется в зависи­мости от него.

Но тогда — почему он так невоплотим? Ведь именно в этом магнитном поле общая бедность пря­мых контактов кинематографа с Толстым ощущается как разительный парадокс! И, конечно, требует объяснения. Горы пленки. Полсотни западных экранизаций. Полсотни русских — дореволюционных и советских. Робкие и наивные иллюстрации первых лет синема­тографа. Уверенные и беспардонные вторжения в толстовское наследие наиболее предприимчивых кинематографистов эпохи «великого немого». Методичные и эшелонированные осады тол­стовских романов, предпринятые уже на нашей памяти: широкий экран, лучший звук, тысячные массовки, фантастическая дороговизна постановок... А в общем — что-то лучше, что-то хуже. Кино более или менее сносно решает с по­мощью Толстого свои задачи. Но ни одного великого фильма. И везде — упущено «что-то», что делает Толстого Толстым.

А ведь непонятно. Толстой — это ж пластика! Рентген души, поток эмоциональных импульсов — мечта виртуозов монтажа. Не говоря уже о картинах жизни, которые у Толстого сплошь, так сказать, просятся в раскадровку. Было ведь поветрие, когда с легкой руки Эйзенштейна, а точнее, режиссеров, слишком про­стодушно повторявших «лабораторные опыты» Эйзенштейна, стали классиков читать, мысленно разбрасывая на планы.

Тогда и решили, что Толстой насквозь «сценарен». Почти до конца шестидесятых годов шло состязание среди режиссеров. Почти до конца шестидесятых годов шло состязание среди режиссеров, сцена-ристов и кинокритиков: кто больше найдет у Толстого кинема­тографических кусков. Находили! О чем это говорит? Ни о чем. Раскадровать можно что угодно : можно снять с полки библиографический указатель и с успехом раскад­ровать его.

А уж Толстого-то куда как просто: снимай, как на­писано! Вот это и есть главнейшая иллюзия: снимать, «как написано». Слово писатель­ское — не мазок краски. Это именно Слово! Духовный импульс, имеющий веер ассоциаций, а в них-то все дело. Погасите ореол слов — уйдет вели­чие. Получится... портрет. Кадр. Исчезнет духовный отсвет. Сло­во бесплотно, воздушно.

Оно оставляет между читателем и кар­тиной просвет. Оно оставляет читателю момент неопределен­ности, но этот момент необходим для активного, свободного и чисто духовного контакта с материалом. Сфотографируйте — просвет исчезнет. Если же с помощью монтажа строить аналогичное впечат­ление, так надо строить заново. Надо именно сдвигать, ме­нять, убирать всю так называемую «готовую пластику». А раз так, тогда и самую легенду о пресловутой кинематографичности Толстого надо сдать в архив. Равно как и иллюзию, будто киногеничность прозы таится в ее картинах. Отсюда вечный парадокс: чем «хуже» проза, тем лучше экранизация.

А закон: секрет киногеничности прозы — отнюдь не только в ее пластике. Секрет прежде всего — в качестве ее духовности. Однако и Достоевский и Чехов — по мировой кинопрактике, по результатам, по реальным достиже­ниям Куросавы, Висконти, Кончаловского, Бертолуччи — под­даются киноизображению явно легче, чем Толстой. Возьмем теперь кино не как вид искусства, прочно связан­ный с определенной техникой, а как тип мироотношения, по­рожденный определенным этапом существования человечества, потребовавший себе соответствующей техники. Историки кино едины в том, что его появление не объяснить изобрете­нием камеры и проектора. Инженерные предпосылки были и раньше. Мальтийский механизм для прокручивания «живых рисунков» знали еще в середине XIX века. Фенакистоскоп, на основе которого могло бы возникнуть кино, относят к XVI веку. Однако кино родилось в начале XX, родилось тогда, когда ему нашлось, что сказать на своем языке, кому сказать. Инженерные решения не замедлили, и если бы не поспешили братья Люмьеры, подоспел бы Этьенн Маре, Эдисон или кто-ни­будь третий. Эдисон, кстати, очень спешил. Но он пренебрег большим экраном, и отцами кино стали Люмьеры, год спустя этот экран создавшие.

Потому что нужен оказался именно экран, перед которым надо рассаживаться в темном зале, и, соответственно, темный зал, в который люди должны приходить, отрешаясь от течения своей жизни, и, соответственно, киносеанс как главный «киножанр», всецело переключаю­щий человека из одного мира в другой,— а все эти условия ко­ренились в том, каков был спрос, каков был «социальный за­каз». Или- «духовный запрос». Пытаясь реконструировать реакции Толстого на эти явления, он прекрасно чувствовал тенденции, висевшие в воздухе ис­кусств на рубеже столетий.

И реагировал на новые явления — вполне эмпирически, но весьма последовательно. Толстого возмущает стремление физически воздействовать на воображение и нервы зрителя. Полвека спустя Эйзенштейн с гордостью назовет эти методы «физиологической осязае­мостью», соединением «рефлекторных раздражителей», «пуль­сированием» зала в унисон кинозрелищу. Толстой негодует на то, что в новом искусстве превалирует интерес к фактуре как таковой — к документальной зани­мательности материала.

Толстого отталкивают вошедшие в моду фактурные контрасты: ужасное — нежное, прекрасное необычайное. А полвека спустя Эйзенштейн сформулирует прин­цип: выбить зрителя из себя. Чтоб сидящий — встал. Стоящий — вскочил. Неподвижный — задвигался. Молчавший— закричал. Тусклое — заблестело. Толстой подмечает и отрицает в новом искусстве смешение функций: когда музыка «описывает», а живопись и поэзия «производят настроение».

Полвека спустя азбукой кино станут понятия: «музыка света», «звучащая пластика», «звукозрительный ряд»,— Эйзенштейн поставит над всем этим свой обобща­ющий термин: «синэстетика».

О киноискусстве Толстой написал немного. Но вот он пишет о пьесе Г. Гауптмана — пишет почти с негодованием: «Автор... заставляет девочку умирать на сцене, и притом, чтобы усилить физиологическое воздействие на публику, тушит освещение в театре, оставляя публику во мраке, и при звуках жалобной музыки... девочка корчится, пищит, стонет, падает... Публика испытывает при этом... волнение... подобное тому, ко­торое мы испытываем при виде казни...»29

Темный зал. Физиологическое воз­действие. Смерть на сцене — то, что впоследствии Базен оце­нит как величайшее откровение: способность кинообъектива подсматривать в реальности и развертывать на экране то, что ранее считалось сокровением и таинством.

Наконец, сама эта мгновенная аналогия с публичной казнью — аналогия, которая и двадцать лет спустя еще раз неотвратимо сработает в сознании Толстого, когда ему расскажут о съемках английского фильма, как актеры утонули, и тогда публика повалила смот­реть фильм... Полвека спустя Базен скажет: кино — единствен­ное искусство, где сокровенное можно рассматривать, где «неуловимое» можно повторить. Базен скажет: «эффект повторности». Базен скажет: «кинематограф по природе самое бесстыдное из искусств: гиперболизированное зрелище при чу­довищной близости рассматривания».

Луи Деллюк называл кино «хозяином толпы». На заре нового искусства, когда оно не нашло еще не только «своего Гомера», но и «своего Уэллса», писал Деллюк, кино освобождает в людях полуосознанную потребность единодушия, которую не смогли заглушить двадцать веков христианского персонализма. В во­ображении французского теоретика витал призрак возрождаемо­го античного полиса, когда «вся страна размещается на сту­пеньках в тридцать тысяч мест и слушает трагедию». Кинозритель, растворяющийся в темном зале, как бы отка­зывается от границ своего «я».

Иначе кинозрелище не имеет эффекта и кинозритель не осуществляется как кинозритель. Тут должно возникнуть удивительное ощущение: унисон кадру, точ­нее ритму — ритму монтажа, который приобретает над зрителем почти физически ощутимую власть. Неслыханное самоотож­дествление зрителя со зрелищем — такого не было и нет ни в старых искусствах, ни в новом — в телевидении, когда телезритель, как в крепости, сидит в «своем доме»... Или возь­мем театр: тут сцена и зал автономны, актер и зритель как бы перебрасываются идеями и эмоциями через линию рампы,— в кино такой обратной связи нет, и зрелище забирает зрителя в плен без остатка, как сама продолжающаяся Вселенная.

А в жи­вописи? Там — рама, которая замыкает полотно, крича зрителю об условиях игры. В кино рамы нет — есть рамка кадра, которая снимает эти условия: она как бы каширует, прикрывает жизнь, в принципе разбегающуюся за края кадра. А в литературе? Там — текст: система слов, идеальных знаков, обозначающих реальность.

В кино кадр претендует не обозначить, но остановить, запечатлеть, отпечатать реальность — быть реальностью. Здесь все разомкнуто, здесь нет дистанции, здесь зритель как бы вы­манивается и вымывается в новое бытие.В этом видели знамение времени многие теоретики кино: писали об индивиде, который за века книгопечатания от физической реальности и заморочен умозрением,— именно в кино, погружаясь в пластику, в плоть событий, в «первичную и извечную» материальность вещей и жестов, этот зритель как бы возвращает себе первоначальную цельность.

Толстовский же человек ничего не должен себе возвращать, потому что он изначально ничего не теряет. Он может быть уничтожен в борьбе или в результате собственной ошибки, он может быть убит, обманут, унижен, он может сам себя погу­бить — это всегда будет результат жизненной драмы, в которой даже само поражение приходит по правильному закону, но никогда это не будет результатом внутренней неполноты бытия (абстрактности — ущербности), которую надо пластически и нравственно компенсировать.

Что такое кино? Либо — апология маленького человека, жалкое бытие которо­го исчерпывается потоком. Либо—апология массы, в потоке которой отдельный человек исчерпывает себя, вырастая до вселенских масштабов. Либо Чаплин — либо Эйзенштейн. А «посередине»— Лев Толстой. Художественный мир, изу­мительная духовная центрированность и прочность которого — при всех сотрясавших его страстях и бурях — остается свое­образной загадкой для нашего века страстей и бурь. Дело тут, конечно, не в количественном соотношении ста­тики и динамики, а в том, какое миросостояние мыслится как исходное.

Исходное состояние толстовского художественного мира — внутренний строй, онтологическая правильность и нравственная стабильность его. Это— как барельеф: чувствуются вековые стены прикрепле­ния. Пришло время, все стало срываться со стен и пьедесталов и помчалось куда-то, смешиваясь в борьбе и смятении. Толстой это увидел. В этом участвовал. Но это смешение, эта буря, это крушение и обновление самих основ бытия никогда не были для Толстого изначальным и естественным состоянием мира, каковыми стали тектонические взрывы и вихри нового времени для великих мастеров кино, от Гриффита и Эйзенштейна до Куросавы и братьев Васильевых.

Вы можете найти у Толстого все: и гибельные драмы, и экста­тические состояния, и даже ощущение катастрофы, висящей в воздухе. Все это будут частные проявления мирового строя. Величие Толстого-художника возрастает с ходом времени: то, что для его эпохи казалось само собой разумеющимся,— для последующих эпох вырастает в тайну.

Непостижимая ес­тественность. Загадочное равновесие обыкновенности и величия! Одухотворение бытия — обыденного, каждодневного, элементар­ного. Естественная суверенность личности, которая одновремен­но вмещает мир, но — не растворяется в нем. «И все это мое, и все это во мне, и все это я...».30 Это можно произнести с экрана.

Сказать о толстовском бытии, вычленив эти слова из системы слов, в которой они этим бытием становятся. Но как восстановить на экране такое бытие — не проиллюстрировать, нет, этого хватало!— а восста­новить, причем восстановить не «вообще», а в одной из тех «предельных» форм, которые делают кино гениальным. Дать сцепление живой фактуры, в которую у Толстого по­гружено духовное? Дать сцепление высоких мыслей и чувств, которые у Толстого светятся в фактуре? Но в том-то и дело, что духовное у Толстого вне фактуры не живет. Выйдет ходульность.

Кино всегда и скатывало Толстого на тот или иной край — законы зрелища! Американцы, боясь патетики, отсекали «фило­софию» и получали истории из частной жизни обыкновенных людей. Наши режиссеры строили на базе толстовской прозы преимущественно патетические зрелища. Кино гениально тогда, когда оно исчерпывает свой пред­мет.

В том смысле, что при прочих равных — сбалансированное, гармоничное бытие зрелищно проигрывает бытию, выведенному в предельно выразительный «экстремальный» режим. Наверное, и всеобщий закон недосказанности, сообщающий прелесть, глу­бину и таинственность всякому искусству,— на экране действует в своих пределах; недосказать можно «словами»; экранное дейст­вие вынуждено «недопоказывать».

Монтажное мышление, ориен­тированное на большой кинозал, по своей динамической природе. Кино стремится как раз вычерпать и разглядеть объект до дна, увидеть на дне сокровен­ное и таинственное — и, уж во всяком случае, создать иллюзию того, что «подглядеть» оно — в силах, что исчерпать—можно.

С этим связана склонность кино к внешне выраженным дина­мичным системам и к взрывным ситуациям, резко обнажающим суть. Суть вещей. Суть процессов. Суть характеров. Кинозре­лище, обрезанное рамками экрана и сеанса, по самой своей природе принуждено к предельной концентрации художествен­ных усилий. Его внутренний пафос — исчерпание момента и предмета. На уровне, где ставится кадр или строится монтаж­ная фраза.

На уровне, где решается фильм как произведение искусства. На уровне, где мыслится человек: герой или зритель, объект или субъект зрелища. Замечательным выражением этой особенности киномышле­ния является разработанная Эйзенштейном теория патетическо­го зрелища. Первое, на что еще хотелось бы обратить внимание: когда мы затрагиваем тему экранизации, разговор ведется о переводе литературного языка на язык визуальных образов.

Во-первых, уже сама постановка вопроса об экранизации как экранном воплощении литературного источника сразу же отдает предпочтение оригиналу (литературному произведению) перед его копией, которая полагается как "вторичная" или, по крайней мере, сопутствующая.

Во-вторых, сопоставление литературного источника и его кинематографической версии провоцирует на установление системы сходств и различий. В результате мы имеем характерный именно для рассуждений о переводе набор стереотипов, когда критика экранизации или, наоборот, ее утверждение осуществляется исходя из их близости ("верности оригиналу") или же из их принципиального отличия ("свободы интерпретации").

В-третьих, в размышлениях об экранизации как переводе образом литературного произведения на кинематографический язык за данность принимается лингвистическая модель языка, а потому, даже когда речь идет о продуктивном различии между литературным произведением и фильмом, отношение сходства все равно является превалирующим.

Из всего этого следует, что если мы говорим об экранизации как некотором способе перевода, то такой перевод постоянно требует для себя, для своего самообоснования некоторой "истины оригинала". Кино, в отличие от литературы, – в большей степени социальная технология, чем технология произведения.

Потому фильм высвобождает коммуникативную составляющую языка (образы, являющиеся следами неиндивидуального, общего опыта), менее значимую для литературного произведения. 31

Построенная на опыте высших достижений совет­ского кино, она особенно интересна, потому что охватывает близкий нам край кинематографической вселенной. Вспомним еще раз, за что Толстой отрицал Шекспира.

За патетику. За неестественность, сверхъестественность страс­тей и положений. За крушение абсолютных начал, ввергающее отпавшего индивида в экстаз трагической деятельности. Экстазис — состояние, совершенно абсурдное для Толстого. Если уж искать ему место на этой шкале, то мир Толстого — это, пожалуй, гомеостазис: стабильность и естественная центри­рованность системы.

Вся гениальная толстовская диалектика души, вся его текучая пластика, все тончайшее снимание пси­хологических слоев и покровов зиждется на ощущении глубокой прочности и стабильности бытия. Отсюда — знаменитое круже­ние толстовской фразы: она идет по кругу, по спирали, почти по собственным следам, почти повторяясь, все приближаясь и приближаясь к некоему центру, к ядру — будь то ядро пред­мета, характера или всего мира; этот центр в принципе недости­жим, неисчерпаем и невоплотим, но он есть, и чувство, что он есть, ориентирует, стабилизирует и держит всю эту художествен­ную вселенную.

Иногда представляется: Толстой и кино — два айсберга в двух разных океанах-эпохах. В подводной глубине — несоединимы. Но как близки и похожи, как перекликаются, как согласно сверкают в лучах одного солнца надводные вершины! Что называется, чисто зрительная связь. Почувствовал же в какой-то момент Толстой — при всей невообразимой примитивности представших ему кинематогра­фических попыток,— что кино перспективно.

Правда, он пред­положил такую сферу: наука — документальность — просвеще­ние. Осуществилось иное. Иной океан... Толстой — неуловим. Неуловимость для внешних определений ощущалась в этом художественном мире уже его современниками — недаром столь­ко копий сломали вокруг него, и недаром сам Толстой как философ и теоретик сломался, пытаясь объять мыслью мир, дышавший в нем как в художнике. Была какая-то роковая несоизмеримость этого художественного мира с тем умственным инструментарием, которым располагала критика его времени.

По внешним писательским параметрам Толстой был вполне сравним с крупнейшими прозаиками той поры, а некоторым даже уступал: Тургеневу — в мелодике фразы, Щедрину — в отточенности мысли, Лескову — в словесной изобретательнос­ти. Но превосходил всех (и себя как теоретика) в ощущении неизъяснимой духовной прочности жизни, в коей величие и естество счастливо неразделимы.

Величие Толстого связано с тем, что в его лице вошел в со­прикосновение с новым временем духовный пласт огромной, почти необозримой мощи. Это не просто опыт второй половины XIX века, на которую падают годы главных его писаний. И даже не опыт всего этого столетия в целом — столетия верь: в прогресс, позитивной работы и триумфального шествия конкретных наук.

Константин Львович Эрнст, генеральный продюсер Первого канала предложил Сергею Александровичу поработать для канала и поработать именно с этим материалом.

Сергей Александрович отказать не смог. Фильм по роману « Аннa Каренинa" Соловьев снять хотел всегда, но ему всегда что-нибудь мешало: творческий кризис или, наоборот, переизбыток других идей, финансовые трудности, незаинтересованность государства, производителей, зрителей в классике.

10 лет назад, в 1994-м году, Сергей Соловьев уже работал над кино-"Карениной". Распределил роли, заказал костюмы, собирался снимать. Но картину закрыли - из-за нехватки денег. С Сергеем Курехиным чуть позже Соловьев намеревался поставить оперный спектакль "Анна Каренина" в Большом театре. Музыка Курехина теперь будет звучать в соловьевской картине. Сергей Соловьев, режиссер: "На меня смотрели как на ненормального - какая Анна Каренина?... Сейчас на меня так не смотрят - и я этому очень рад..." Теперь, как говорит Соловьев, все это в прошлом: канал (проект снимается по заказу Первого студией Никиты Михалкова « ТРИТЭ) финансирует съемки бесперебойно, канал всем доволен, а у самого режиссера все получается - приглашенные им звезды работают прекрасно.

Играть главные роли в фильме " Анна Каренина " будут только звезды, хотя в некоторых случаях выбор кажется странным и удивительным. Анна - Татьяна Друбич, Каренин - Олег Янковский, Вронский - Ярослав Бойко, Левин - Сергей Гармаш, Стива - Александр Абдулов, Долли - Ингеборга Дапкунайте, Китти - Мария Аниканова, мать Вронского - Екатерина Васильева, княгиня Щербацкая - Людмила Савельева, князь Щербацкий - Эдуард Марцевич. Массовки - без счета.

Что характерно, все актеры, занятые в проекте, старше, чем их герои. Но это Соловьев объясняет своими экзистенциальными воззрениями: по его мнению, испытать такие чувства, которыми проникнута эта книга, способны только достаточно зрелые люди. Основные съемки "Карениной" уже начались в апреле и закончатся в ноябре, но уже сейчас были отсняты эпизоды со знаменитой сценой на катке с Левиным, Китти, Стивой.

Снимали в Архангельском, для чего там специально залили идеальный каток, изготовили невероятное количество коньков по старинным эскизам и несколько кресел на полозьях. Как утверждает художник-постановщик Сергей Иванов, Сергей Александрович Соловьев любит, чтобы картинка у фильма была красивая и точная. Для этого делается все. Во время съемок сцены на катке все было настоящим: снег, лед, мороз, река в одну сторону, дворец в другую, коньки, стол с закусками, старинные штофы, свежайшая икра, исходящий паром самовар, играющий вживую духовой оркестр.

Дальше снимать будут в Москве, Санкт-Петербурге, Ясной Поляне и в Венеции. Помимо интерьерных и натурных съемок предусмотрена съемка эпизода - ключевого в романе - на ипподроме. Для него в Санкт-Петербурге начали строить ипподром: в питерских пригородах нашли бывшие царские конюшни, которые продолжают функционировать именно в этом качестве, и отталкиваясь от их, дизайна, художники-постановщики рисуют новый питерский ипподром.

И он скоро будет построен (кстати, по этому факту легко судить о масштабности инвестиций в " Анну Каренину"). Сцены на вокзале, начиная от встречи Анны и Вронского и заканчивая финальной для Анны, снимут на Витебском вокзале в Санкт-Петербурге.

Соловьев также известен своей любовью к странностям в кино, но на этот раз, он обойдется без них.

Как говорит режиссер, современный мировой кинематограф любит странности еще больше, чем он: ему предлагали сценарий, где Анна остается одноногим инвалидом, а Вронский - гомосексуалист, но от такой трактовки Соловьев отказался. Премьера многосерийного фильма Сергея Соловьева "Анна Каренина" должна состояться 2 февраля 2007 года.

Кстати, как утверждает Соловьев, американские продюсеры требовали от него взамен на неограниченное финансирвоание съемок данной кинокартины изменить трагичный финал данного произведения на более хороший.     

В результате у Сергея Соловьева произошла крупная ссора с продюсерами, Финалом данной ссоры стало то, что режиссер полностью выкупил права на данную картину. Сейчас Соловьев объясняет, что главное не показать в чем была одета Анна Каренина, Для него все читается только в совокупности - атмосфера, свет, музыка. И это ни в коем случае не должно носить какую-то итоговую словесную расшифровку.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
"Анна Каренина" – наиболее часто экранизируемое произведение Льва Толстого, не только у нас, но и во всем мире. Оно и понятно - в основе лежит мелодрама, адюльтер, история любви и измены, семейного счастья-несчастья. Хотя недавно, в отсутствие только предполагаемой новой версии в трактовке Сергея Соловьева, было странно убедиться, что и в заведомой "клюкве", сочиненной американцами (а снимали-то их "Анну Каренину" в России!), вдруг прорываются прежде неведомые мотивы - Левин оказывается почти двойником Льва Толстого, во всяком случае, вторым по значению персонажем, а в заглавной героине ближе к финалу обнаруживаются явные черты невротички и наркоманки, чья гибель уже неизбежна.

Софи Марсо не смогла сыграть Анну Каренину.Русская женщина, которая рискнула полюбить, презрев жестокие условности общества, забыв о репутации, забыв даже о ребенке, рискнула и проиграла. За что и поплатилась жизнью из Софии Марсо не вышла. 

Иностранцы уже лет триста, как выросли из домостроя. Они давно уже не сжигают на кострах женщин, проявивших характер. Они не презирают женщин-ученых, женщин-врачей, как это было еще в начале века. Им сложно представить трагедию женщины, которой хочется любить, но нельзя. Им сложно представить общество людей, обремененных образованием, происхождением, богатством и властью, общество, которое при всем этом настолько преступно лицемерно, что готово убить замужнюю женщину, полюбившую другого, при том, что само по уши погрязло в разврате скрытом. Им нужна страстная драма, все сюжетные дыры которой наскоро камуфлируются уже проевшей плешь загадочностью русской души, с густым слоем несложной символики девственной русской природы.

Или новость из мира комиксов , о том что появился комикс по мотивам романа Льва Толстого “Анна Каренина”, придуманный и составленный Катей Метелицей, нарисованный Валерием Качаевым и Игорем Сапожковым, издан альбомным форматом компанией “Мир новых русских”. Красивая, разноцветная и очень смешная книжкас оригинальным толстовским текстом. Сюжет Катя творчески переработала: увидела в "Анне Карениной" "психоделическую драму с элементами киберпанка" и перенесла действие в наши дни. Художники позволили соседствовать паровозам из прошлого века с пейджерами ироликовыми коньками. История о трагической любви уместилась на 80 страницах. Визуальный ряд по-западному ярок и агрессивен. Идея о том, что "все счастливые семьи похожи друг на друга" передана при помощи основательного особняка и припаркованного у парадных дверей шикарного автомобиля.

Анна Каренина - типичная звезда Голливуда. Ее муж - босс. Стива - распутник, обжора, пьяница и кокаинист. Вронский - плейбой, гоняющий на "Альфа-Ромео". Все мужчины, кроме скучного Левина с "геологической" бородкой, курят сигары и разговаривают по мобильникам. Все женщины ходят с голыми спинами, вид спереди еще более привлекателен. На катке катаются исключительно на роликах. Информацию: "Я беременна. Увидимся после скачек" Вронский получает на пейджер. На заднем плане Путин в телевизоре. Каренин отбирает у жены пачку валентинок, присланных любовником. За границей Анна предается современным радостям жизни: теннис, яхта, дансинг, порошок, вдыхаемый через свернутую трубочкой стодолларовую купюру…32

Или, новость из Хельсинки. В Хельсинки в кинотеатре "Тахомо" состоялась премьера короткометражного фильма "Анна в Финляндии", поставленной по мотивам романа Льва Толстого « Анна Каренина»
Поставивший картину Мико Яаккола радикально пересмотрел сюжет русского классика. В финской пьесе Анна Каренина - русская иммигрантка. Ее муж - известный финский политик, а Вронский - финский миротворец. Другая героиня толстовского романа - Кити, семейная жизнь которой была вполне благополучна в романе, прячется от побоев мужа во дворе многоэтажки, в которой находится ее квартира, и там знакомится с грузинской беженкой Варенькой, которая помогает Кити справиться с домашними проблемами. Как говорит сам Яаккола, "это - пьеса о людях, выброшенных в пустоту большого города, о людях без корней, которые пытаются найти свое место в жизни". Цель пьесы - поиск вместе со зрителями ответа на вопрос: "Осталось ли еще место для дружбы и любви в современном мире, главными ценностями которого стало получение выгоды и публичный имидж". Тем удивительнее

теперь воспринимается образ, созданный Татьяной Самойловой в советской экранизации "Анны Карениной". Идеологическая социалистическая эстетика не терпела никакого надлома и надрыва в чувствах героев ни в современности, ни в прошлом, на материале классики. Хотя на удивление стойкий зрительский успех фильма-спектакля "Анна Каренина" 1953 года (4-е место по итогам проката ) и варианта, выпущенного в 1968 году, так и ряда экранизаций других произведений русской литературы 

И то, что в итоге лента "Анна Каренина" Александра Зархи стала за всю историю советского кино второй по посещаемости экранизацией русской классики после первой серии "Войны и мира", доказывает, что ориентация на чувственность и даже мелодраматизацию этого романа в ущерб его полифоничности и социально-историческому пафосу оказалась лучше всего востребованной отечественной аудиторией.

Любопытно, что через 8 лет появившийся фильм-балет Маргариты Пилихиной на основе спектакля, в котором вновь участвовали композитор Родион Щедрин и балерина Майя Плисецкая, сотрудничавшие еще над версией Зархи, тоже неожиданно для произведения такого жанра вызвал интерес публики - при тираже всего в 228 копий картину посмотрели почти полтора миллиона зрителей. Однако, самый главный вопрос - останется ли слово самого великого писателя после экранизаций .

Приведу пример: однажды юный студент трепетно собирался на встречу с материализовавшейся на экране Наташей Ростовой. В общежитие он вернулся обескураженным и все повторял: «Да у нее же конский хвост...» Было это до появления экранизации Сергея Бондарчука, и в американской версии романа Толстого у режиссера Кинга Видора Одри Хепберн действительно ходила по дому с волосами, схваченными на затылке хвостиком. Любая экранизация известного литературного произведения встречается в штыки: у каждого свое представление о героях. Из кинозала, бывает, зритель так и уходит непримиренным. А вот по мере втягивания в телесериал возмущение угасает; привыкают люди. Поэтому, кстати, телевизионное начальство не жалует мини-сериалы – за четыре серии народ не успевает привыкнуть, рейтинг не достигает нужной высоты.

На голливудском языке экранизация без всякого лукавства называется «адаптацией». То есть речь идет о приспособлении к обстоятельствам с неизбежными потерями. Однако кинематографисты, обитающие на территории кино, причисляющего себя к искусству, предпочитают говорить о переводе литературы на другой язык, создании адекватного оригиналу эквивалента. Тогда и разговор о потерях теряет смысл – ведь мы в этом случае имеем дело с произведением другого автора и законами, им самим над собою признанными. Возникает вопрос: стоит ли брать в работу сложный материал, чтобы затем умалять сюжет, выпрямлять характеры и микшировать мотивы; не проще ли выбрать что-нибудь непритязательное?

В конце концов, можно и самим сочинить сценарий, почему нет?. Понятно, что реконструировать сожженный Манеж во всех смыслах интереснее, чем строить дешевую многоэтажку на окраине по чертежам ДСК-4852. Имя Толстого сразу повышает ценность теле и кинопроизведения. Остается вопрос: понижается ли от этого вмешательства ценность самой литературы.
1   2   3   4

Похожие:

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» icon«анна каренина»: идиллия и эсхатология Льва Толстого
Автор монографии приобщает своего читателя к самому важному в толстовском наследии: «Анна Каренина» – роман последних вопросов, поэтому...

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconДипломная работа студентки заочного отделения А. В. Быковской 2010 год
Год 2010 – год памяти Льва Толстого — столетие ухода великого писателя, мыслителя, публициста. Без Льва Толстого мир осиротел

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconРепертуар май 2013г
Драма в двух действиях по мотивам романа Л. Н. Толстого «Анна Каренина» 500, 600 руб

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconУчебное пособие по спецкурсу удк 82(091) Учебное пособие «Достоевский и Толстой»
Достоевским и Толстым в романах «Преступление и наказание», «Идиот» и «Анна Каренина». В последующих главах анализируются общее и...

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconПоэтика и символика романа Л. Н. Толстого "Анна Каренина" и периодика 1870-х гг
Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconОсобенности наиболее популярных переводов на английский язык романа...
Студентка Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, Москва, Россия

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» icon1. Винокурова Ульяна Климентьевна, ро-02-1 Тема Безумия в «Пиковой...
Особенности пейзажистки Л. Н. Толстого (на материале романов «Анна Каренина» и «Воскресение»)

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconБазовый лист контроля по творчеству Л. Н. Толстого. 10 класс. Материал по учебнику
Прочитанные произведения автора: «Кавказский пленник», «Детство», «После бала», «Севастопольские рассказы», «Война и мир», «Анна...

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconДипломная работа студентки пятого курса дневного отделения «Допущено к защите на гак»
Феномен fanfiction в сетевой литературе: «низовая словесность» в сетевых публикациях

Дипломная работа студентки Марины Кулебы Введение Глава I. Роман Льва Толстого «Анна Каренина» iconЧувашской Республики Чувашский республиканский институт образования...
Данная работа- результат интереса к жизни и деятельности великого русского писателя Льва Николаевича Толстого



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница