Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й




НазваниеПокоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й
страница4/6
Дата публикации22.08.2013
Размер1 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6

Китайское правительство, несмотря на свое всегдашнее уменье постепенно, посредством самых разнообразных мер, подчинить своему деспотическому влиянию отдаленные земли, никогда не могло окончательно укрепиться в Туркестане. В нем беспрерывно вспыхивали возмущения, во главе которых обыкновенно стояли «ходжи», потомки прежних владетелей из рода Мухаммеда, разжигавшие в населении религиозный фанатизм и национальную ненависть к китайцам. Подобные возмущения, затевавшиеся большею частью не вовремя и без определенного плана, до сего времени легко подавлялись; такая участь, например, постигла в 1825 г. восстание Джангира, потомка кашгарских ходжей, и следовавшие затем восстания 1829, 1847 и 1857 годов. Наконец, восстание дунганей в 1863 году послужило сигналом общего движения в Китайском Туркестане.

В то время, когда северная часть этого Туркестана [XXXVIII] подпала под власть дунганей, в Кашгаре и других западных провинциях утвердился талантливый и энергичный выходец из Коканда, Якуб-бек. Появление его здесь произошло вследствие того, что кокандский Худояр-хан задумал отнять у китайцев Алтышаар, воспользовавшись смутами в Китайском Туркестане; с этою целью он послал в Кашгарию бывшего коменданта Ак-Мечети, Якуб-бека, с отрядом войска, под предлогом восстановления там власти ходжей в лице некоего Бузрук-хана. По прибытии в Кашгар, Якуб-бек, действуя именем Бузрук-хана, скоро достиг быстрых и решительных успехов, а затем, заключив хана в тюрьму, сделался полновластным обладателем Кашгарии, почти независимым от Китая и Коканда. С замечательным постоянством и настойчивостью Якуб-бек стремился к осуществлению раз намеченной цели, — сделаться независимым государем Западного Китая; упрочивши свое положение в этой стране, организовав сравнительно хорошо дисциплинированную вооруженную силу, заручившись на первое время добрыми отношениями к таранчам, Якуб-бек вытесняет дунганей из северной части Китайского Туркестана, последовательно берет один за другим города: Уч, Аксу, Бай, Сайрам, Куча, Карашаар и, наконец, перенеся свое оружие в самый центр дунганского восстания, занимает Турфан и Хаши (Кумюль). Так что к 1871 году Якуб-бек являлся владетелем не только всего Китайского Туркестана, но и обширных земель к востоку, вплоть до провинции Гань-су.

С самого начала восстания тогдашнее наше правительство решило придерживаться принципа полного невмешательства в дела Западного Китая и эта воздержанность в первое время доходила до того, что нашим пограничным отрядам, выставленным местами на самой границе, было строжайше воспрещено переходить эту границу по какой бы то ни было причине, так что отряды [XXXIX] не имели права даже преследовать разбойничьи шайки, являвшиеся для угона стад и грабежа наших подданных и дерзавшия даже нападать на самые отряды. И, например, боруходзирский отряд должен был в январе 1867 г. спокойно смотреть, не смея подать помощи, на поголовное истребление таранчами населения пограничных китайских городов, из которых ближайший — Тургень, отстоял всего на три версты от отряда. И такое пассивное отношение к кровавым событиям в западном Китае продолжалось с нашей стороны в течение восьми лет!

Результатами подобного невмешательства были: 1) образование в восточном Туркестане сильного и неприязненного нам мусульманского государства под главенством Якуб-бека; 2) полное падение нашего престижа в восточном Туркестане, где русские чиновники и агенты бежали из мест, занятых дунганами{42}, где русских людей безнаказанно умерщвляли, а имущество русско-подданных грабили и расхищали те же инсургенты, где, наконец, на глазах русских отрядов истреблялись мятежом целые поселения дружественной державы, Китая, и 3) обострение отношений с Китаем, так как при начале восстания китайское правительство рассчитывало на известное содействие к усмирению этого восстания, но, несмотря на самые настоятельные, самые униженные просьбы китайских генералов, мы отказали им в помощи, запретив при этом продавать хлеб в Кульджу населению, умирающему от голода, и допустив сверх того в Верном продажу пленных; вместе с тем мы не могли остановить перекочевок наших подданных в Китай, где они вместе с мятежниками принимали участие в разграблении китайских городов и селений.

Подобная наша политика «непротивления злу» в [XL] отношении упомянутых событий в Западном Китае повела также к тому, что наша до того весьма оживленная торговля с западным Китаем почти прекратилась, и мы, приобретя пекинским договором 1862 г., право иметь торговые фактории в Кашгаре, этим правом не могли воспользоваться вследствие смут и неурядиц в этой стране. И Якуб-бек скоро присвоил себе исключительное право торговать заграничными товарами, насильно заставляя наших купцов продавать их в большой убыток себе, по цене, назначенной им, а их товары из Коканда в Кашгар Якуб-бек совершенно запретил пропускать из вражды к Худояр-хану{43}.

Все эти обстоятельства в связи с настойчивыми указаниями военных губернаторов Семипалатинской и Семирченской областей, энергично поддерживаемых Кауфманом, на невозможность дальнейшего безучастного отношения к событиям в Восточном Туркестане; повели к тому, что в Петербурге 20 апреля 1871 года было созвано особое совещание, под председательством военного министра Милютина, при участии представителей от туркестанского генерал-губернатора и генерал-губернатора Западной Сибири. На этом совещании было решено не оставаться «безучастными к совершающимся в соседней стране событиям и что, напротив, весь вред, причиняемый ими в течение семи лет нашему политическому значению и торговле делает вмешательство наше в дело Западного Китая в самом близком времени неизбежным». Исходя из этого, совещание постановило «прибегнуть к вооруженному движению в центр Дунганского района», заняв на первое время два главных пункта этого района: Кульджу и Урумци. С этою целью было предположено двинуть в этом [XLI] направлении два отряда: один со стороны Зайсана, а другой — из Семиречья. Вместе с этим совещание проектировало не устанавливать своей администрации в занятых нами пунктах, но передать их тотчас же китайским сановникам, которые будут сопровождать военные отряды. По восстановлении в стране китайского владычества войска наши должны были быть выведены из пределов Китая. Эти соображения совещания были 27 апреля 1871 года утверждены императором Александром II-м{44}.

Это было тем более вовремя, что грабежи на границах Кульджи и Семиречья киргиз достигли апогея и все мирные усилия генерал-лейтенанта Колпаковского, военного губернатора Семирченской области, воздействовать на правительство таранчей в целях прекращения кульджинскими киргизами ежедневных грабежей и убийств наших подданных не повели ни к чему. Кульджинский правитель, Султан-Хан-Али-Хан, или на язык официальных документов того времени — Абиль-огля{45}, был глух ко всяким просьбам и даже совершенно воспретил в Кульджу доступ русскому купечеству{46}.

Благодаря всем этим обстоятельствам еще прежде, чем в Ташкенте было получено решение нашего правительства занять Кульджу, на границах Семирченской области уже начались оживленные схватки наших пограничных отрядов с таранчами; однако общее и [XLII] решительное наступление всех наших сил к Кульдже Кауфман предписал начать Колпаковскому 12 июня. Последовавшие затем довольно упорные бои таранчей кончились их разгромом, и 21 июня кульджинский султан Абиль-Огля, встретив генерала Колпаковского в 12 верстах от своей столицы, сдался на милость победителя. А на следующий день состоялся торжественный въезд Колпаковского вместе с Абиль-Огля в город Кульджу.

Кауфман получил об этом известие 2 июля 1871 года и на следующий день отправил по поводу сего письменные сообщения: начальнику Зарафшанского округа, генералу Абрамову, эмиру бухарскому и хану кокандскому. Последние письма были одного и того же содержания, в них, между прочим, говорилось:

«... До тех пор, пока таранчи, ближайшие наши соседи по Семиреченской области, жили мирно и не беспокоили нашей границы, я терпел их существование, не желая затевать войны. Но когда в настоящее время султан кульджинский стал явно действовать недружелюбно к нам, принимая у себя бежавших от нас воров и изменников и покровительствуя беспорядкам между пограничными киргизами, то я был вынужден послать против него войска для усмирения и наказания беспокойного соседа»{47}.

Характерный и знаменательный стиль для почти всемогущего ярым-падшаха (полуцаря) Средней Азии, каковым считался Кауфман!

Вся кульджинская экспедиция обошлась в 65 тыс. рублей, и Кауфман для пополнения этого расхода, впредь до утверждения государя, наложил на мятежных таранчей и киргиз контрибуцию по 3 рубля со двора оседлых и с кибитки кочевых{48}. [XLIII]

Ближайшее знакомство с занятою нами провинцией показало Кауфману, посетившему Кульджу вскоре по ее покорении в целях ознакомления с нею и с обстоятельствами кампании, что для сохранения в ней спокойствия тамошняя власть должна обладать внушительной силой. Между тем у китайского правительства, которому предполагалось передать сейчас же Кульджу, этой силы и не было. И илийский цзянь-цзюнь-жунь, ведший по уполномочия своего правительства переговоры с генералом Колпаковским (представителем со стороны туркестанского генерал-губернатора) и полковником Богуславским (представителем министерства иностранных дел) не мог дать никаких гарантий за сохранение спокойствия населения, так как у китайцев совершенно не было войск, чтобы держать край в повиновении и переговоры пришлось прекратить.

Вынесенные в свое время Кауфманом личные впечатления из обозрения Кульджи, что возвращение этого края китайцам может повлечь за собою новую, быть может более страшную резню, нашли себе подтверждение и в впечатлениях генерал-майора Богуславского, проехавшего всю Илийскую долину. В своих донесениях князю-канцлеру, военному министру и туркестанскому генерал-губернатору{49} он подчеркивал ту страшную ненависть дунган и таранчей к манчжурскому правительству, при которой не может быть и речи о возвращении Кульджи Китаю.

В результате китайцам было обещано возвратить Кульджу тогда, когда они окажутся достаточно сильными, чтобы справиться с положением дел в мятежной провинции. И передача Кульджи китайцам, как известно, состоялась через десять лет.

С падением Кульджи Якуб-бек, устрашенный наступательным движением русских и встревоженный положением дел в провинциях Гань-Су и Шань-Си, [XLIV] стал заботиться об упрочении своего положения. Укрепление города Ак-Су и снаряженное им посольство в Англо-Индийские владения были первыми шагами в этом роде.

Образование из Кашгара независимого мусульманского государства давно уже тревожило Ташкент и Кауфман предложил Худояр-хану, опираясь на русскую силу, занять Кашгар, но кокандский хан, справедливо опасаясь успехов «счастливого авантюриста», не рискнул на борьбу с своим бывшим подданным. В виду этого Кауфман отказался от дальнейшего воздействия на Худояр-хана в упомянутом смысле и решил вступить с Якуб-беком в непосредственные сношения мирного характера, тем более, что делая шаг к сближению с Якуб-беком, К. П. Кауфман высказал только снисходительность, свойственную силе.

Во главе миссии, отправленной Кауфманом к «бадаулету» кашгарскому{50} стоял капитан генерального штаба Каульбарс, зарекомендовавший себя исполнением до того важных поручений, остальные члены были — геодезист капитан Шарнгорст и купец Колесников. Инструкции, данные Каульбарсу Кауфманом, сводились к тому, чтобы склонить Якуб-бека подписать условия, тождественные с заключенными договорами с Кокандом и Бухарою, собрать сведения о торговле Кашгара и т. и.

Несомненно, что предшествующий разгром Коканда, Бухары и недавнее взятие Кульджи, протекшее в глазах Якуб-бека, повлияли на последнего и заставили его принять предложенные ему посольством условия о свободной торговле. Миролюбивое сближение с владетелем Кашгара удостоилось в 1872 г. высочайшего одобрения. И генерал Кауфман в своем всеподданнейшем докладе от 14-го ноября 1872 г. о [XLV] политике, которой мы должны следовать по отношению к Китаю и сопредельным с Туркестаном ханствам{51}, справедливо высказывал соображения, что если Якуб-бек будет свято исполнять заключенные с ним условия и не предпринимать никаких вызывающих действий по отношению к нам, «то нам нечего пока беспокоиться из-за успехов его по направлению к Урумци».

Однако исконная соперница России — Англия — не дремала, и в следующем году, именно 11-го декабря 1873 г., Якуб-бек торжественно принимал у себя большую экспедицию Форсайта, привезшую много подарков и обещаний «бадаулету». В числе первых было несколько тысяч ружей, в которых так нуждался властитель Кашгара. Богатство англичан, их представительство, дорогие подарки и обещания сделали свое дело и Якуб-бек вскоре наложил на русскую торговлю такие же стеснения, которые существовали до заключенного им с Кауфманом договора 1872 года. По-прежнему стали практиковаться захват товаров, арест наших купцов и т. и. В следующем 1874 г. Якуб-бек заключил с Форсайтом формальный договор, при чем, почти одновременно с этим, Якуб-бек завязал также дружественные сношения с турецким султаном, который дал Якуб-беку титул «эмира» и прислал даже особое посольство, [XLVI] результатом чего явился протекторат Турции над Кашгаром. Вскоре появились в обращении кашгарские монеты, где наряду с именем Якуб-бека стояло имя турецкого султана Абдул-Азиза, как суверена Кашгара.

В то время, когда туркестанский генерал-губернатор принимал столь активное участие в делах Западного Китая, назревали важные события и на западе наших владений в Средней Азии.

Не смотря на то, что почти тотчас по приезде в Ташкент, Кауфман написал хивинскому хану Сейид-Мухаммед-Рахиму письмо, в котором извещал хана о своем назначении и прибытии в туркестанский край, о высочайшем полномочии, о движении нашего отряда к р. Сыр-Дарье для наказания хивинских разбойников и т. п. Но письмо это, как выше было упомянуто, осталось без ответа и лишь в следующем году (в феврале 1868 г.) хивинский куш-беги ответил генерал-адъютанту Кауфману письмом (сам хан не счел нужным этого сделать), по тону весьма не деликатным. В этом письме указывалось туркестанскому генерал-губернатору, какую политику должна преследовать Россия по отношению к Хиве. С весны же 1869 г., когда вводилось новое положение среди оренбургских киргизов, с злым умыслом по-своему перетолкованное киргизам их султанами и уфимскими муллами, возникли известные беспорядки в Тургайской и Уральской областях. Ими воспользовалась и Хива, на которую не произвели, по видимому, ни малейшего впечатления ни разгром Бухары, ни поражения кокандцев. Среди киргизов стали распространяться прокламации хана; по степи разъезжали хивинские эмиссары, подстрекавшие киргизов к активным действиям против русских; появились даже небольшие хивинские отряды. Все это привело наконец к кровавой развязке: степь заволновалась и в марте 1870 г. киргизы-адаевцы открыто восстали против русских. К ним затем примкнули и другие роды. [XLVII]

Отовсюду стали получаться известия о разграблении почтовых станций, об угоне конских табунов из-под самых наших укреплений; торговые караваны грабились, наши купцы убивались или брались в плен. Оренбургскому генерал-губернатору киргизы ставили совершенно неприемлемые условия: дать им особого муфтия, назначить для них уездных начальников из мусульман, освободить их от новых податей, предоставить право, совершенно свободных и ничем не стесняемых перекочевок и т. и. Все это не замедлило найти живой отклик и на границах Туркестана и Хивы. Начались и здесь нападения на почтовые станции, угон верблюдов; грабежи и разбои, похищения людей и отвод их в Хиву в качестве пленников.

Не желая сразу прибегать к крутым мерам, генерал Кауфман пытался было вразумить хивинского хана письмами, из коих одно (от 20-го сентября 1869 г.) заключало весьма недвусмысленную фразу: «если ваше высокостепенство не пожелаете исполнить мои справедливые требования, то, в случае разрыва дружбы между нами, тяжело будет честным людям расплачиваться за разбойников».

Письма остались без ответа, а нарочный, возивший их, был задержан в Хиве и посажен под арест{52}.

Понимая, что в конце-концов без войны с Хивою нельзя будет обойтись, Кауфман обратил свои взоры к восточным берегам Каспийского моря, и его проницательный ум остановился на необходимости скорейшего создания на этих берегах такого русского пункта, который бы по своему выгодному положению послужил, во-первых, к развитию и установлению прочных торговых сношений между Россией и полудикими и воинственными туркменскими племенами, а [XLVIII] во-вторых, — к облегчению военных действий против Хивы, оказавшейся бы, благодаря этому, окруженною почти со всех сторон русскими владениями. Высадку русского отряда и возведение города-укрепления Кауфман приурочивал к Красноводскому заливу. Взгляд свой на стратегическое и торговое значение этого предприятия, а равно и на тогдашние неурядицы в оренбургских степях, Кауфман подробно развил в замечательном письме от 10-го июня 1869 г. на имя военного министра, графа Д. А. Милютина. Письмо это было написано и проредактировано самим Кауфманом и отправлено в Петербург с полковником Столетовым.

Как смотрели в Петербурге на проект Кауфмана, высадку в Красноводский залив, и поскольку понимали тогдашнее положение вещей в Средней Азии, лучше всего показывают следующие строки из письма директора азиатского департамента, тайного советника Стремоухова, к генерал-адъютанту фон-Кауфману от 12 февраля 1870 г. «Из вашего письма я вижу, что вы смотрите на Красноводск, как на средство, облегчающее военную экспедицию в Хиву. Наше министерство и вообще правительство смотрит на него иначе, а именно, как на новые ворота для нашей торговли, и, в крайнем случае, как на благотворную угрозу или внушение Хиве. Нам было бы желательно, чтобы посредством этого пункта широко развилась торговля, которая своею выгодностью докажет Хиве пользу добрых к нам отношений, а в то же время глупый хан поймет, что и до него добраться теперь уже сравнительно легко. Не дай Бог, чтобы нам пришлось идти войною и занимать Хиву; занять легко, а каково будет ее очистить и неужели же и эту страну присоединить к империи? Мне кажется, что нет никакой настоятельной надобности идти воевать с Хивою. Все слухи и оренбургские вести о хивинских армиях оказались совершенным пуфом: они были первоначально распущены старым [XLIX] разбойником Исетом, чтобы пугать нас и придать себе более значения, и охотно подхвачены и изукрашены Оренбургом в видах, которые нам известны. Теперь, когда Усть-Урт окончательно отделит Оренбургский край от хивинских владений, вероятно, эта искусственная агитация затихнет. Если же новый торговый путь на Красноводск начнет успешно развиваться и торговля приобретет новое обширное значение для Хивы, то можно основательно надеться, что при всей своей глупости хивинцы поймут необходимость мирных к нам отношений. С другой стороны, частые разбои, неизбежные от поры до времени, могут быть прекращены и караемы малыми отрядами, по примеру превосходно сделанной экспедиции из Катта-Кургана. По всем этим соображениям, я полагал бы вооружиться терпением и дать обстоятельствам более обрисоваться, но ни в каком случае не думать о «походе на Хиву и покуда не начинать с нею дипломатических сношений. Я убежден, что неминуемо, рано или поздно, хан пришлет к вам посольство для объяснений»{53}.

Как бы то ни было, но Кауфман добился своего, и в 1869 году полковник Столетов высадился с небольшим отрядом на восточный берег Каспийского моря, у Красноводского залива, в местности «Кадд-и-Шах» (Царская Стопа), и основал укрепление Красноводск. Этим было положено начало прочному умиротворению нами беспокойной Хивы и дальнейшему затем движению русских в глубь вольной Туркмении, до афганских пределов.

Услышав о высадке русских в Красноводском заливе, хивинцы обеспокоились, хотя Кауфман сделал попытку уверить хана (письмом от 18 января 1870 г.), что Красноводск предназначается для устройства складочных мест для товаров, а возведение укрепления вызывается необходимостью обеспечить наши караваны [L] от нападения туркмен. В апреле 1870 г. от хивинского куш-беги было получено письмо, в котором заключался протест против занятия берегов Красноводского залива и весьма прозрачный намек, что Хива не боится даже вступить в борьбу с Россией....»С основания мира и до сих пор не было такого примера, чтобы один государь для спокойствия другого государя и для благоденствия жителей его государства на границе закладывал крепость и посылал войска свои, — писал куш-беги. Наш государь желает того, чтобы Белый царь, подобно своим предкам не увлекался обширностью своей империи, ему Господом Богом дарованной, и не заботился о приобретении чужих земель, так как это не в обычае у великих государей. Если же, рассчитывая на силу своих войск, он пожелает идти войною, то пред Создателем неба и земли, Великим Судиею всех земных судей, и сильный, и слабый — равны: Он кому захочет, тому и даст победу»{54}. В виду этого последовало представление Кауфмана военному министру соображений о необходимости изменить характер наших отношений к Хиве и вооруженною рукою привести его к подчинению к справедливым требованиям нашего правительства. Подобные соображения туркестанского генерал-губернатора удостоились Высочайшего одобрения, о чем Кауфман был поставлен в известность графом Милютиным письмом от 13 марта 1870 года.

Но в это время вопрос о Хиве пришлось отодвинуть на второй план, вследствие вышеназванных событий в Западном Китае, вызвавших занятие нами Кульджи.

Правда, эмир бухарский предложил Кауфману и хивинскому хану свое посредничество к мирному улажению помянутых отношений между Россией и Хивой, [LI] но из этого ничего не вышло и посол Музаффар-Эддина возвратился в Бухару, весьма неделикатно принятый в Хиве.

Однако, видя себя оцепленным русскими отрядами со стороны Оренбурга, Туркестана, Красноводска, Чекишляра и других мест, хивинский хан тем не менее попытался войти в сношения с русскими, но не чрез Кауфмана, ибо, по видимому, сознавал свою пред ним невежливость.

В 1872 г. хан послал посольства: одно к наместнику Кавказа, другое — в Петербург, но первое посольство было задержано в Темир-Хан-Шуре{55}, второе — в Оренбурге. Тщетно Мухаммед-Рахим обращался за помощью и к вице-королю Индии; последний советовал смириться пред Россией и не давать в будущем никаких поводов к ее неудовольствию.

Весною 1873 г. было наконец предположено покончить с этим разбойничьим гнездом, доставлявшим столько забот и беспокойств Оренбургу и Ташкенту. Одновременное наступление отрядов со стороны недавно возникшего Красноводска, Оренбурга и Туркестана, происходило под главным руководством туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками туркестанского военного округа, генерал-адъютанта фон-Кауфмана. Не место здесь, в этом кратком очерке, повторять описание этого многотрудного похода, так блестяще выполненного. 28 мая генерал Веревкин бомбардировал Хиву, а 29 мая русские войска вступили в город, и на следующий день, 30 мая, в день годовщины рождения Петра Великого, был отслужен молебен о здравии государя и панихида за упокой Императора Петра Первого и участников в экспедиции при нем в Хиву, отряда Бековича-Черкасского. Хан бежал в степь к туркменам-иомудам и победитель из опустевшего [LII] дворца Мухаммед-Рахима в качестве трофеев взял ханскую библиотеку (хранящуюся ныне в императорской Публичной Библиотеке) и ханский трон (ныне находящийся в Московской Оружейной Палате{56}). 2 июня, по приглашению Кауфмана, хан явился к тому, кто первый положил конец недоступности затерянной в песках Хивы. Кауфман принял его с почетом, оказал знаки внимания и восстановил в своих правах{57}. По настоянию Кауфмана все рабы в Хиве были освобождены и отныне должны были считаться на одинаковых правах с прочими подданными хана; таких освобожденных рабов-персиян в ханстве находилось свыше 30 тысяч человек. Большинство из них предпочло вернуться на родину и лишь немногие остались в Хиве.

12 августа Кауфман и хан заключили мирный договор, который состоял из восемнадцати пунктов. Сущность его сводилась к тому, что все хивинские земли правого берега Аму-Дарьи отходят к России, русским предоставляется право свободного проживания и торговли в ханстве, безданно-беспошлинно и хан уплачивает 2.200.000 рублей военной контрибуции. Последняя была рассрочена на 20 лет. Бухарскому эмиру, бесплатно поставлявшему провиант для наших войск и вообще оказывавшему большое внимание к нам во время хивинского похода, были отданы хивинские земли по правому берегу Аму от урочища Кукертли до Мешенкли.

Из отошедших от Хивы земель был образован так называемый Аму-Дарьинский отдел в составе двух приставств: Нукусского и Чимбайского, в[LIII] административном отношении подчиненный Сыр-Дарьинскому областному начальству.

Вслед за покорением Хивинского ханства стали назревать и события в Коканде. Кокандский хан Худояр с самого прибытия в край генерал-адъютанта Кауфмана хотя и держался в высшей степени корректно по отношению к туркестанскому генерал-губернатору{58}, даже оказывал не мало дружественных услуг, но в среде своих подданных был весьма непопулярен. Сначала неудачные войны Худояр-хана с Бухарою и с Россией, потом, с водворением русских в Средней Азии, пробудившаяся у хана любовь к стяжательности, породившая бесчисленное количество всевозможных налогов и тяжелые поборы, — все это послужило причиною к возникновению в народе глубокого недовольства ханом. В 1875 году недовольство Худояр-ханом проникло и в его семью: в последней составился заговор, к которому примкнул и наследник кокандского престола Сейид-Мухаммед-Наср-Эддин. Заговорщики вступили в тесные сношения с самозванцем-мятежником неким Пулад-ханом, выдававшим себя за сына первого кокандского хана, Алим-хана, сына Нарбут-бия. Пулад-хан имел значительное число приверженцев и вооруженные силы. Худояр-хан ничего не подозревал о заговоре.

В июле 1875 года дипломатический чиновник при туркестанском генерал-губернаторе, коллежский советник Вейнберг, с полковником генерального штаба, флигель-адъютантом Скобелевым, по поручению Кауфмана, отправились в Кашгар для съемки пути; при них находились два топографа и двадцать два казака. Путь лежал чрез Коканд. Приезд русских в [LIV] столицу ханства ускорил развязку: в прибывшем казачьем конвое народ увидел поддержку, оказываемую «неверными» ненавистному хану. Базары, многолюдные площади и узкие улицы заволновались; из конца в конец города полилась страстная проповедь мулл и разных юродивых о необходимости всеобщего восстания против русских и хана. Ничего не знавший о народном настроении, Худояр-хан отправил в это время двух своих наиболее доверенных офицеров против мятежного самозванца Пулад-хана. Но эти офицеры со всеми своими силами перешли на сторону мятежников, вслед за ними к Пулад-хану передался и наследник кокандского престола Сейид-Мухаммед-Наср-Эддин с андиджанским гарнизоном; одновременно с этими событиями, развертывавшимися с поразительною быстротою, стали переходить на сторону мятежников города: Ош, Наманган, Маргелан и Ассаке. Худояр-хан, видя себя покинутым самыми, казалось, верными и близкими людьми, собрал свою казну и имущество и под прикрытием 8000 человек при 68 орудиях выехал из Коканда в Ходжент в сопровождении Вейнберга и Скобелева. Последние вынуждены были отказаться от своей поездки в Кашгар, потому что вся дорога туда была усеяна многочисленными шайками кокандцев, грабивших и опустошавших окрестности. Однако мятежники не оставили в покое и уходившего из своего ханства Худояра: значительные силы их бросились за ним и когда Худояр-хан хотел было дать им отпор, то сопровождавший его отряд передался на сторону инсургентов вместе с пушками. Значительная часть ханской казны была взята. Вейнбергу и Скобелеву с их незначительным конвоем пришлось пережить не мало неприятных минут, однако своевременно поданная помощь от ходжентского уездного начальника не допустила совершиться катастрофе, и Худояр-хан с своим семейством, свитой и имуществом, в сопровождении [LV] нашего посольства, прибыл в Ходжент, а затем оттуда в Ташкент (8-го августа).

На престол кокандский вступил сын Худояр-хана вышеназванный Сейид-Мухаммед-Наср-Эддин, который и известил Кауфмана о совершившемся перевороте следующим письмом от 6-го Реджеба 1292 года.

«Высокостепенному генерал-адъютанту фон-Кауфману. После достижения добрых слов да будет известно, что так как всякие новшества, противные Шариату, день ото дня увеличивались Средоточием Вселенной{59}, то весь народ этой страны, не будучи в состоянии переносить сего тяжкого бремени, сразу вышел из повиновения и потому Величие Народа, подозревая подданных (в дурных замыслах), бежал. После того все духовенство, сановники, князья, старейшины и прочие знатные люди ханства, считая нашу милость достойною занять ханский престол, в счастливые часы пятницы, 6-го Реджеба, возвели нас на достохвальный престол царства и власти. Так как по установлениям и обычаям прежних владык добрые вести передавались близким и дальним, то и мы посылаем, наконец, доброжелателя своего, муллу Абдул-Керима, который принесет (вам) эти известия о великих милостях, ниспосланных нам». Печать «Сейид-Мухаммед-Наср-Эддин-хан»{60}.

Это письмо было получено Кауфманом 31 июля 1875 года и одновременно же с ним пришло на имя генерал-губернатора длинное послание (от 8 Реджеба 1292 г.) Абдуррахмана-афтобачи, муллы-Иса-Аулиа и Халык-Назара-парвоначи, содержащее перечисление прегрешений пред народом низверженного Худояр-хана и причины избрания вместо его Наср-Эддина... «Народ с трудом переносил тяжкие поборы и наконец не [LVI] выдержал и поднялся отовсюду. Хан однако и тогда не обратил на это внимания и увеличил еще более притеснение (своих подданных). Сколько раз его просили смягчить образ своих действий, но он никогда не соглашался», писалось, между прочим, в этом письме{61}.

В ответ на названное письмо Наср-Эддина Кауфман уведомил его письмом (от 4 августа № 201), что «никогда не одобрял образ действия» его «родителя, хотя и находился с ним в долголетней дружбе», и что согласен признать его именем Государя Императора ханом при выполнении им следующих четырех условий: 1) признать договор, заключенный с Худояром в 1868 году и восстановить кредит наших купцов, подорванный последними событиями в Коканде; 2) возместить убытки, причиненные отнятием вещей у членов нашего посольства; 3) уплатить «за кровь» двух убитых кокандцами наших джигитов и 4) назначить пенсию Худояр-хану с оставшимися ему верными сановниками и свитою{62}.

Вместе с тем, считая законченною политическую роль бывшего кокандского хана Сейид-Мухаммед-Худояр-хана, до самой последней минуты твердо уверенного, что всемогущий генерал-губернатор восстановит его в своих правах, Кауфман предложил Худояр-хану выехать в Оренбург для постоянного жительства{63}. [LVII]

Вступление на престол Наср-Эддин-хана однако не положило в Кокандском ханстве конец смутам, грабежам и разбоям, мало того, кокандцы, считая русских виновниками в долголетнем поддержании нелюбимого Худояр-хана, наводнили наши пределы многочисленными шайками вооруженных грабителей и даже отрядами войск, грабивших и убивавших наших подданных, нападавших на наши отряды и даже атаковавшими Ходжент. Помимо того, во главе недовольных «неверными» стояли и разные влиятельные сторонники Худояр-хана, (а таких было не мало); они подарками и ласкою склонили искони беспокойных и войнолюбивых кипчаков Ферганы выступить «бойцами за веру{64}». Вместе с тем Наср-Эддин медлил с ответом на поставленные Кауфманом условия; такое положение вещей не могло быть терпимо и Кауфман 1-го августа выступил из Ташкента в поход, мобилизовав все подчиненные ему в округе силы для отражения неприятеля. Действия наших отрядов в разных местах обширного края были настолько успешны, что шайки неприятеля скоро были вытеснены из наших пределов.

Чтобы сильнее воздействовать на кокандцев Кауфман предпринял из Ходжента поход в самое ханство. Происшедшая 20–21 августа 1875 года блестящая победа под Махрамом, где героем упорной битвы показал себя начальник кавалерии Кауфмана, полковник Скобелев, произвела на кокандцев отрезвляющее действие. И Наср-Эддин-хан, медливший до того [LVIII] времени отозваться на предложенные генерал-губернатором условия в письме от 4 августа, поспешил прислать длинное извинительное письмо, в котором оправдывался разными неурядицами в ханстве, задержавшими ответ его Кауфману. Но последний, очевидно, считал себя обиженным поведением Наср-Эддина и потому в последующих письмах к нему уже не называл его «светлейшим ханом», а «светлейший царевич (хан-заде)» и диктовал свои условия так, как ему хотелось.

...»Завтра, когда я встану с войсками на позицию пред городом, тогда я приглашу вашу светлость к себе для совещания о дальнейшем ходе дела», писал Кауфман хану 28 августа, из лагеря на урочище Хош-Купрюк{65}. 29-го августа на урочище Джар-Мечеть состоялось свидание Кауфмана с Наср-Эддин-ханом и затем последовало признание последнего кокандским ханом{66}; торжественное вступление победителя в столицу ханства, в Коканд, униженная встреча молодым ханом, бессильным сделать что-либо для усмирения своих мятежных подданных во главе с Абдуррахманом-афтобачи и Пулад-ханом, затем занятие Кауфманом без боя Маргелана и молодецкий поиск Скобелева Абдуррахмана и Пулада по направлению к Ошу — все это с калейдоскопичною быстротою совершилось в течение какого-нибудь месяца. И 22 сентября 1875 года Кауфман, пригласив к себе в Маргелан Наср-Эддин-хана, заключил с ним договор, по которому к России отходили «все земли (Кокандского) ханства, лежащие по правому берегу реки Сыр-Дарьи и по правому берегу Нарына». Кроме того кокандцы уплачивали 600 т. рублей в возмещение убытков, «понесенных русскими подданными от внезапного нападения кокандских войск на русские пределы» и сверх того — должны [LIX] были ежегодно вносить в русскую казну 500 т. руб.{67}. Отошедшим к нам землям было присвоено наименование Наманганского отдела.

Однако, с уходом русских войск из Ферганы волнения, главным образом среди кипчаков, возобновились; опять появились шайки грабителей и разбойников, муллы проповедовали джихад. «Светлейший хан, — писал Кауфман Наср-Эддин-хану{68}, после пожелания всего лучшего содержание следующее. До меня дошли, слухи, что некоторые люди и в г. Коканде также позволяют себе высказываться против состоявшегося между нами соглашения. Люди эти, вероятно; другого языка, кроме языка крови, не понимают. Примите немедленно меры, чтобы злоумышленники эти были найдены и строго наказаны. Для вашего спокойствия и блага народа это необходимо».

Афтобачи и Пулад-хан стояли во главе, недовольных, центром восстания был Андиджан. Кауфман решил наказать андиджанцев и послал из лагеря под Наманганом отряд генерал-майора Троцкого, у которого в подчинении находился полковник Скобелев, к Андиджану; там сосредоточилось 7000 защитников под начальством Абдурахмана-афтобачи, за городом же стоял Пулад-хан с 15.000 киргизов. Поход оказался неудачен и отряд Троцкого потерпел почти поражение. Кокандцы воспрянули духом и восстание все росло; тогда Кауфман распорядился укрепить Наманган и сам выехал 16 октября 1875 г. в Ходжент, на границу Кокандского ханства; почти одновременно с прибытием в Ходжент главного начальника [LX]Туркестанского края туда прибыл и кокандский хан Наср-Эддин, заявивший, что он спасается от своих мятежных подданных под защиту русских. По приезде в Ходжент Кауфман выпустил прокламацию к населению Кокандского ханства, призывая его образумиться и подумать о последствиях бунта{69}, и вместе с тем немедленно приказал занять Махрам, а Скобелева, незадолго перед тем произведенного в генерал-майоры за Махрамский бой, — оставил с довольно значительным отрядом в Намангане, снабдив его особой инструкцией на предмет дальнейших военных действий в ханстве. Самостоятельные действия Скобелева во враждебной стране на первых же порах были очень удачны: ему удалось нанести кокандцам несколько значительных поражений. И хотя Кауфман, получив об этом донесения, отечески обращал внимание генерала Скобелева, — относившегося с сыновнею преданностью к первому туркестанскому генерал-губернатору, — на некоторые неудачные детали его военных операций, тем не менее он поручил Скобелеву составить подробный план кокандской экспедиции; Скобелев представил этот план Кауфману к началу декабря 1875 г., конечными целями его были: 1) обложение кокандских кипчаков контрибуцией, 2) выдача главарей восстания, 3) взятие заложников и 4) отобрание оружия. За некоторыми небольшими изменениями Кауфман утвердил план Скобелева и сам 6-го декабря 1875 года выехал в Петербург, с высочайшего соизволения, по делам службы.

Ряд победоносных походов Скобелева и его геройских разведок неприятеля повели к тому, что в начале января 1876 г. был взят Андижан, а в конце января сдался на милость победителя и сам [LXI] Абдуррахман-афтобачи. Проживавший в Ходженте кокандский хан Наср-Эддин-хан, рассчитывая на поддержку русских и воспользовавшись победами русских, по просьбе прибывшей к нему депутации кокандцев, выехал снова в Коканд и вступил в город, но, будучи разбит кипчаками и киргизами, бежал из Коканда в Махрам, под защиту русского гарнизона. Однако жители Коканда на другой день после бегства хана произвели поголовное избиение кипчаков и киргиз и снова пригласили к себе Наср-Эддина, который 30 января опять занял ханский престол.

2 февраля из Петербурга от Кауфмана была получена генерал-лейтенантом Колпаковским, временным заместителем его в Туркестанском крае, депеша о том, что в виду нескончаемых волнений и безпорядков в Кокандском ханстве, Государь Император повелел присоединить последнее к России.

Послав Скобелеву в Ходжент депешу о предстоящем присоединении Кокандского ханства вр. исправлявший должность туркестанского генерал-губернатора и командующего войсками, генерал-лейтенант Колпаковский стал торопиться сборами в поход на Коканд, рассчитывая 19 февраля, в день восшествия на престол Императора Александра II, занять столицу ханства. Но свиты его величества генерал-майор Скобелев, как известно, предупредил расчеты Колпаковского и, не дождавшись его, еще 6 февраля форсированным маршем с отрядом из 2 сотен казаков, 2 рот стрелков и 1/2 роты конницы направился к Коканду, 7-го утром внезапно явился под его стенами и без выстрела занял столицу ханства. Донося об этом пораженному таким известием генералу Колпаковскому, Скобелев почтительно просил вр. командующего войсками туркестанского военного округа как можно скоре прибыть в Коканд «дабы получить указания для введения прочного порядка в Ферганской области»{70}. [LXII]

При этом занятие столицы ханства не обошлось без инцидента, кокандские шейх-уль-ислам и кази-кален публично оказали Скобелеву недостаточно почтения и потому были им арестованы и препровождены в Ходжент{71}.

...»Строго наказать шейх-уль-ислама и кази-калена кокандских; хорошо бы их удалить вовсе, не назначая никого на их место», телеграфировал Кауфман Колпаковскому из Петербурга в ответ на донесение последнего{72}.

15 февраля состоялся торжественный въезд генерала Колпаковского в Коканд и объявление собравшемуся народу высочайшего повеления о присоединении ханства к России под именем Ферганской области. А в ночь на 19-ое февраля был схвачен последний и наиболее опасный из главарей восстания Пулад-хан, который вскоре был, по приказанию Кауфмана казнен в Маргелане, «как в месте наибольших его зверских подвигов{73}». Последний кокандский хан Наср-Эддин, а также Абдуррахман-афтобачи, шейх-уль-ислам, кази-кален [LXIII] и еще девять знатных лиц были высланы в Европейскую Россию. Каждому из них было положено более или менее приличное содержание{74}.

Несмотря на присоединение ханства к России, свободолюбивое население Ферганской долины не могло сразу успокоиться и то здесь, то там вспыхивали бунты и восстания и новому начальнику области, свиты Его Величества генерал-майору Скобелеву, пришлось не мало положить труда и забот, прежде чем край был окончательно замирен. Особенно заслуживает внимания поход Скобелева, после занятия Оша, на Гульчу, в Алайские горы, где укрывались скопища киргиз, подстрекаемых сыновьями известной «Алайской Царицы», Курбан-Джан-дадхи. По сдаче ее одному из скобелевских отрядов дадха была весьма ласково принята и щедро одарена Скобелевым и изъявила готовность принять русское подданство со всем своим народом. Сыновья ее (за исключением одного) и она потом, как известно, честно служили России в течение многих лет{75}.

Присоединение Кокандского ханства к нашим владениям в Средней Азии заставило Кауфмана подумать о выяснении нашей границы с Кашгаром. Во времена независимости ханства граница его шла по Алайскому хребту, так что кочевья алайских киргиз входили в [LXIV] состав Кокандского ханства. В последние же годы правления Худояр-хана, когда в Кашгаре укрепился Якуб-бек, последний занял своими сторожевыми постами всю Заалайскую местность, не обращая внимания на протесты Худояра.

Для переговоров с Якуб-беком о восстановлении прежней границы с Кашгаром Кауфман послал в Кашгар капитана генерального штаба Куропаткина. Посольство прибыло в Кашгар 25 октября и в виду войны Якуб-бека с китайцами вернулось в Ташкент на следующий год 6 апреля. После долгих переговоров Якуб-бек, как известно, согласился наконец на исправление границы в желательном для Кауфмана направлении, выговорив при этом право послать свое посольство в Ташкент{76}. В Ташкенте посольство Якуб-бека добилось одной важной уступки: Кауфман согласился отдать кашгарскому владетелю укрепление Улугчат. Посольство повезло проект договора и карту, но Кауфману не суждено было дождаться ответа по сему предмету: 27 мая 1877 года в г. Курля неожиданно скончался бадаулет кашгарский, Мухаммед-Якуб-бек, при весьма загадочных обстоятельствах{77}. Тело [LXV] бадаулета было привезено в Кашгар его вторым сыном Хак-Кули-беком и торжественно похоронено в мазаре высокочтимого патрона Кашгара, Хазрети-Апака. Правителем Джитты-Шаара войска избрали сына покойного Якуб-бека, Хаким-хан-тюрю, но находившийся в Кашгаре брат Хаким-хана, Бек-Кули-бек, во время свидания с привезшим тело отца Хак-Кули-беком застрелил из пистолета брата, собрал кашгарские войска и, объявив им о смерти бадаулета, заставил провозгласить себя правителем Кашгара{78}, заключив в тюрьму своих младших братьев и многих родственников. В результате всего получилось то, что вся сторона от Аксу до Куня-Турфана была во власти Хаким-хан-тюри, местность же по эту[LXVI] сторону Марал-Баши была в руках Бек-Кули-бека{79}. Возникли кровопролитные междоусобия между братьями, окончившиеся поражением Хаким-хан-тюри и бегством его в русские пределы (Кауфман дал ему приют в Фергане). Но недолго пришлось править Кашгаром новому владетелю его, Бек-Кули-беку, столь часто сносившемуся с Кауфманом и уверявшему последнего, что он постарается, «насколько хватит жизни, при управлении народом сообразоваться... с милостивыми указаниями» туркестанского генерал-губернатора{80}. Изгнанный китайцами из Кашгара Бек-Кули-бек бежал в пределы Русского Туркестана и нашел приют и покровительство у того же «высокочтимого и могущественного генерал-губернатора», который дал убежище сопернику и брату его, Хаким-хан-тюре{81}. В виду всех этих смут и неурядиц преемники Якуб-бека, разумеется, разговоров о границе уже не поднимали.

Новые господа Кашгара — китайцы — слышать не хотели ни о каких наших договорах с Якуб-беком о границе. И Кауфман вынужден был послать в Иркештам с отрядом войск генерала Абрамова, военного губернатора и командующего войсками Ферганской области, заменившего Скобелева. (Последний, в виду приготовлений к войне с Турцией, выехал из Ферганы в отпуск, чтобы устроиться потом при действующей армии). Абрамов забраковал границу с Кашгаром, намеченную Куропаткиным, о чем и доносил Кауфману.

Давать Абрамову те или другие подробные указания по сему предмету генерал-губернатору не пришлось, [LXVII] потому что на очереди стояло, в виду нашей войны с Турцией и вооруженного нейтралитета Англии, «устрашение» последней. Слабым местом для этого была Индия, добраться же до нее можно было чрез Бухару и Афганистан. Но так как Бухара находилась уже в известной зависимости от России, то предстояло условиться лишь относительно перехода чрез Афганистан. На афганском престоле находился Шир-Али, весьма недовольный англичанами за занятие Келата и Кветты. Настроением Шир-Али и пожелало воспользоваться тогдашнее наше правительство, склонив афганского эмира, находившегося в дружественных сношениях с туркестанским генерал-губернатором{82}, в свою пользу.

В виду этого и была решена в Петербурге известная посылка в Афганистан генерального штаба генерал-майора Столетова. Подробные указания Столетову должен был дать туркестанский генерал-губернатор.

Как добрался до Афганистана генерал Столетов с своими спутниками (полковником, впоследствии генерал-майором, Разгоновым, врачом Яворским, чиновниками: Зоман-беком и Малевинским, классным топографом Бендерским, подпоручиком Назировым, фельдшером и 22 казаками), что он там делал, как один выехал из Афганистана, в каком положение оказались оставшиеся члены миссии в Кабуле, как Шир-Али, понадеявшись на обещанную Столетовым помощь, объявил войну Англии, как потом, разбитый, рассчитывая найти приют в России, покинул Кабул и направился туда через Мазари-Шериф, в котором и умер, — все это слишком хорошо известно, [LXVIII] чтобы здесь повторять{83}. Всегдашний страх пред Англией, свойственный нашей тогдашней дипломатии, быть может, и поведение нашего чрезвычайного посла России в отношении к эмиру Шир-Али и, главное, бездушие к судьбам и престижу отечества со стороны руководителей нашей тогдашней политики, пережившего свою славу князя Горчакова и пресловутого «друга Англии», графа Шувалова, разрушили на десятки лет предприятие, которое задумал провести первый туркестанский генерал-губернатор: включить Афганистан, как и Бухару, в сферу русского влияния, вырвав его [LXIX] у англичан. Вместо этого престиж России пал в Афганистане безвозвратно и среди воинственных горных кланов этой страны о русских уже потом не могли слышать без ненависти{84}.

Последующие события в отношении Афганистана в немногих словах сводятся к следующему.

Кратковременное правление преемника Шир-Али, Якуб-хана, оспаривалось у него его дядею, Эйюб-ханом, сыном Дост-Мухаммеда. Среди возникших неурядиц вспыхнуло восстание афганцев против англичан и английские гарнизоны были почти повсеместно истреблены. Потом произошел поход англичан в отплату за это; Якуб-хан сдался на милость победителей и был отвезен пленником в Индию. Эйюб-хан успел нанести англичанам поражение, но к англичанам подоспели подкрепления, Эйюб был разбит и англичане оккупировали Афганистан{85}. Во время всех этих злоключений афганцев проживавший на русской пенсии в Самарканде афганский сердар Абдур-Рахман-хан в 1879 г. был вызван в Ташкент, где ему и указано было поселиться, чтобы из Самарканда, в виду близости Афганистана, сердар не мог вмешаться в афганские дела. Но из Ташкента Абдур-Рахман «бежал» при нашей помощи в Афганистан{86} и, подчинив в короткое время важнейшие афганские провинции: Бадахшан и Афганский Туркестан, скоро [LXX]упрочился на афганском престоле{87}, а затем (уже не при Кауфмане), как известно, порвал всякие сношения с Россией, склонившись всецело на сторону богатой Англии, умело ведущей международные дела. Афганистан с тех пор остается запретною для русских страною и ни одна русская нога до сего времени гласно еще не переступала на афганский берег Оксуса.

Почти одновременно с этими событиями в Ташкенте неожиданно поразил 26 марта 1881 года апоплексический удар генерал-адъютанта Кауфмана, на которого, по общему отзыву знавших его старых туркестанцев, произвела потрясающее впечатление весть о мученической кончине Императора Александра II, которого первый туркестанский генерал-губернатор искренно и горячо любил и уважал. Место тяжко больного Кауфмана заступил военный губернатор Семирченской области и командующий в оной войсками генерал Колпаковский. Приезд его в Ташкент и начало временного исправления должности генерал-губернатора совпали с передачею нашим правительством китайцам Кульджи. В Семиречье уже были по распоряжению Кауфмана собраны отряды из разных родов оружия, готовые двинуться в китайские пределы по первому случаю. Приезжавшему в Петербург чрезвычайному китайскому послу маркизу Цзенг были предъявлены требования об уплате военных издержек за [LXXI] кульджинский поход, содержания войск, убытков наших подданных, исправление наших границ и признание договора нашего с покойным Якуб-беком об уступке нам части Ферганы (в чем китайцы доселе отказывали и из-за чего, собственно, Россия и угрожала Китаю новым походом). Очевидно, стоявшие в Семиречье наши войска в боевом порядке были одною из причин, что китайское правительство быстро согласилось на предъявленные к нему требования и 12 февраля 1881 года был подписан в Петербурге договор, к сентябрю месяцу того же года ратификованный государем и богдыханом. Распространившиеся в среде кульджинского населения слухи об условиях передачи китайцам Кульджи породили в народе панику, повлекшую за собою прекращение посевов, продажу за бесценок всего имущества и стремление массами эмигрировать в наши пределы. В виду этого Колпаковский распорядился немедленно командировать в Кульджу в качестве комиссара (таковой был предусмотрен пятой статьей договора) помощника командующего войсками Сыр-Дарьинской области, генерал-майора Фриде, которому вверил командование нашими войсками в Кульдже и подчинил тамошнюю гражданскую администрацию. «Дабы, — как доносил Колпаковский министрам: военному и иностранных дел, — чрез сосредоточение властей гражданской и военной в одних руках гарантировать успешную подготовку к передаче и самую передачу»{88}.

До прибытия же в Кульджу Фриде Колпаковским была послана и. д. военного губернатора в Верном, камергеру Щербинскому, депеша, чтобы он выехал в Кульджу и успокоил население, передав, что жителям не возбраняется переходить в русские пределы, но по уборке хлеба и по приведению в порядок всех [LXXII] своих дел, тем более, что спешить не к чему, ибо передача Кульджи Китаю состоится не раньше осени{89}. Поездка Щербинского по Кульдже и объявление населению вышеназванного действительно успокоили последнее и оно высказывало нелицеприятный восторг по поводу забот о нем со стороны генерала Колпаковского{90}. Вскоре по ратификации договора богдыхан объявил полную амнистию кульджинскому населению за все его прежние возмущения против китайского правительства. Эта амнистия, опубликованная в многочисленных прокламациях, усердно расклеивавшихся китайцами по всем кульджинским кентам (селениям), хотя и была встречена с недоверием населением, но тем не менее сыграла достаточно успокоительную роль.{91} С 13 августа началось выступление наших войск из Кульджи и к концу 1881 года Кульджа была передана китайцам, как это и было обещано 10 лет тому назад.

Наступивший 1882 год был особенно памятен для Туркестана. В ночь на 4 мая скончался «владыка» Туркестана, его первый генерал-губернатор, покоритель и устроитель, генерал-адъютант фон-Кауфман, почти пятнадцать лет со славой и честью правивший обширнейшей в империи окраиной и высоко державший здесь русское знамя и русский престиж. Почета и внимания, не показного и официального, а искреннего, праху усопшего было оказано не мало; не мало было пролито над гробом его и неподдельных слез окружавших его туркестанцев, его сотрудников по покорению и устроению края. 17 мая многочисленные толпы туземцев и русских шли за гробом почившего покорителя и [LXXIII] устроителя Туркестана от небольшой Иосифо-Георгиевской церкви до свеже вырытой могилы, против мужской гимназии, в так называемом Кауфманском сквере. Достаточно сказано было у праха его речей искренних и теплых; из них первою и наиболее выразительною была речь генерала Колпаковского, забывшего в этот день скорби свои шероховатые при жизни отношения к покойному...

Через пять лет, 4 мая 1889 г., прах покойного К. П. Кауфмана был торжественно перенесен в незадолго перед тем сооруженный ташкентский Спасо-Преображенский собор, где и покоится поныне близ правой стены, за чугунной решеткой. На мраморной черной доске золотыми буквами вырезана следующая надгробная надпись:
1   2   3   4   5   6

Похожие:

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconМоя служба в туркестанском крае
Туркестанского края, почти с первых дней присоединения Туркестанского края, почти с первых дней присоединения его к империи, внесет...

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconРабочая программа по английскому языку к умк кауфман К. И. 8 класс
Кауфман К. И., Кауфман М. Ю. Программа курса английского языка к умк счастливый английский ру/ Happy English ru для 5- 9 кл общеобраз...

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconАбхазия и абхазы в российской периодике (xix-нач. XX вв.) Книга I
Рапорт командующему Черноморскою линиею, господину генерал-майору и кавалеру фон-Штейбену командира Геленжикского отряда военных...

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconТема: American Holidays. Thanksgiving Day
Повторительно- обобщающий урок в 9 –м классе по учебнику “Happy English ru” К. И. Кауфман, М. Ю. Кауфман

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconHappy English ru
На основе программы курса английского языка к умк счастливый английский ру / Happy English ru для 5-9 классов общеобразовательных...

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconПрезентация с методическим сопровождением «Present Simple» («Простое настоящее время»)
Умк: К. И. Кауфман, М. Ю. Кауфман, Английский язык: Счастливый английский ру/Happy English ru: учебник англ яз для 5 класса общеобраз...

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconРабочая программа по английскому языку в 5 классе составлена на основе...
Авторская программа курса английского языка для 5-9 классов общеобразовательных учреждений “Happy English ru”, К. И. Кауфман, М....

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconЭкзаменационные вопросы
Особенности немецкого куртуазного романа ( Гартман фон Ауэ, Вольфрам фон Эшенбах)

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconРазработка урока на тему «How to be happy»
Урок может быть проведен в рамках программы курса английского языка к умк счастливый Английский ру. /Happy English ru/ 9кл. – Обнинск:...

Покоритель и устроитель Туркестанского края, генерал-адъютант К. П. Фон-Кауфман i-й iconИ его вид
Федерального государственного образовательного стандарта начального общего образования, утверждённого приказом Минобразования России...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница