Европейская философия XVIII начала XIX века в россии




НазваниеЕвропейская философия XVIII начала XIX века в россии
страница1/4
Дата публикации25.07.2013
Размер0.55 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Литература > Документы
  1   2   3   4


Опубликовано в журнале:

ЂНЛОї 2008, є91

ЕВРОПЕЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ XVIII - НАЧАЛА XIX ВЕКА В РОССИИ

ВИКТОР ЖИВОВ

Чувствительный национализм: Карамзин, Ростопчин, национальный суверенитет и поиски национальной идентичности



Развитие национализма в Европе изучалось в последние десятилетия настолько интенсивно, что даже краткий обзор посвященной данной проблематике литературы увел бы нас в сторону от той частной темы, которая является предметом настоящей работы. В силу этого я не буду останавливаться на том, что такое национализм, на типологии разных европейских национализмов, на тех конститутивных элементах, из которых конструируется воображаемое сообщество (imagined community), делающееся нацией национализма; именно к этой дискурсивной категории обращается русская националистическая традиция (о категориях, в которых анализируются подобные проблемы, см., например: Gellner 1983; Gellner 1994; Gellner 1997; Anderson 1991; Hobsbaum 1992; Smith 1991; Smith 1998; Pickett 1996; Beiner 1999).

На мой взгляд, представление о русской нации как о body politic возникает в самом конце XVIII Ч начале XIX века. Нация Ч это повсеместно многослойное понятие, вбирающее в себя элементы прежних патриотических дискурсов, апеллировавших к монарху, государству, его институциям, обычаям, языку и т.д. (именно эта предыстория анализируется в не утратившей своего значения книге: Rogger 1960; см. об этой проблеме: Riasanovsky 2005, 3Ч6). Принципиально важными для конструирования нации оказываются не ее исторические составляющие, а функциональное задание этого концепта. Нацию воображают для того, чтобы по-новому легитимировать власть. В этом плане национальная легитимация Ч это результат кризиса просвещенческих идей. Власть легитимируется не просвещением и общим благом (просвещенностью монарха, стремящегося к общему благу), а национальной волей. Общественный договор, утвержденный в политическом дискурсе теоретиками абсолютизма, меняет свое содержание. Суверенитет принадлежит национальному телу, и легитимность правительства (правителя) обеспечивается не тем, что оно тащит это тело к светлым высотам, а тем, что оно следует по пути, обозначенному национальным характером.

Национализм был этапом общеевропейского развития, и в Россию он прибывает с Запада Ч подобно другим интеллектуальным построениям XVIII столетия. Как и в других случаях, трансплантация сопровождается трансформацией, так что слепок имеет лишь отдаленное сходство с оригиналом. Правильнее, впрочем, было бы говорить не об оригинале, а об оригиналах, поскольку источники нового дискурса были разнородны. Наряду с французской парадигмой для России была актуальна и немецкая (Гердер), и формирование русского националистического дискурса Ч от первых опытов Карамзина до уваровской триады Ч стоит рассматривать как причудливый синтез двух этих парадигм. Впрочем, и эта важная тема останется для данной работы посторонней. Предмет настоящего исследования существенно у´же; оно посвящено одному частному, но вполне знаменательному обстоятельству: первыми производителями русского националистического дискурса оказываются сентименталистские авторы. Вопрос в том, случаен ли этот факт или он указывает на специфические пути рецепции националистической парадигмы и на характер этой рецепции. Я полагаю, что факт этот не случаен, и попытаюсь проследить связь русского сентиментализма с русским национализмом.

^ КАРАМЗИН И РОСТОПЧИН

Говоря о производителях националистического дискурса, я имею в виду по преимуществу двух авторов. Первого нетрудно угадать: это, конечно, Карамзин. В самом этом имени, на первый взгляд, и содержится ответ на поставленный вопрос. Сентиментализм Карамзина напрямую связан с Руссо, и именно Руссо формулирует доктрину национального суверенитета и тем самым в определенном смысле стоит у истоков французского национализма. Тогда можно думать, что Карамзин осваивает национальный принцип в пакете с руссоистским сентиментализмом, и эта частная биографическая связь обусловливает интересующий нас феномен. Такое объяснение, однако, не годится для второй фигуры Ч менее заметной в историко-литературном процессе, но не менее примечательной. Имею в виду Федора Васильевича Ростопчина1.

Ростопчин известен прежде всего как московский генерал-губернатор во время войны 1812 года, писавший антифранцузские "афишки", выдавший толпе Верещагина и, согласно недостоверным слухам, сжегший первопрестольную столицу. Он стал крупным государственным деятелем уже в павловское царствование, был заметен как противник профранцузской политики в конце 1800-х годов и в канун Отечественной войны оказался назначен за свой шумный патриотизм московским градоначальником. Таким образом, созданный Ростопчиным националистический дискурс получил на время "народной войны" официальную санкцию. Александр пошел на это назначение во многом против своего желания, сделав его одновременно с производством адмирала Шишкова, до определенной степени единомышленника Ростопчина (что, впрочем, не мешало Ростопчину Шишкова не любить), в государственные секретари. Уже из этих обстоятельств видно, что Ростопчин не принадлежал в точности к той же факции, что и Карамзин. В расхожей терминологии, легкомысленно идентифицирующей литературные и политические позиции, получается, что Ростопчин был архаистом, а Карамзин Ч новатором2. Как показывает история издания "Мыслей вслух на Красном крыльце Российского дворянина Силы Андреевича Богатырева", одного из первых памятников русской националистической пропаганды (Ростопчин 1992, 148Ч152), общность литературных позиций Ростопчина и Шишкова могла ими осознаваться, что, однако же, не устраняло недоброжелательства в отношениях этих двух авторов3.

Если отвлечься, однако, от тыняновской дихотомии, картина получается более сложной и более содержательной. Так же как и Карамзин, Ростопчин одновременно и писатель-сентименталист, и создатель националистического дискурса. В монографии А.Л. Зорина, реконструирующей некоторые аспекты предыстории уваровской триады, говорится о проблеме "воздействия на политические идеи старших архаистов философии Руссо" (Зорин 2001, 167). Зорин замечает, что анализ этой проблемы наталкивается на трудности, обусловленные полной чуждостью или даже враждебностью большинства идей Руссо русским консерваторам (Шишкову, Ростопчину и др.) (ср. еще: Велижев 2007, 36, 47).

Это замечание, несомненно, справедливо и может быть подтверждено рядом упоминаний Руссо в писаниях консервативных авторов, трактующих Руссо как отца западного развратного вольнодумства. Подобный выпад можно обнаружить, в частности, в замечании Ростопчина на книгу польского графа Строяновского "О условиях помещиков с крестьянами" (1808). В книге осуждалось крепостное право, и в лагере Ростопчина она была воспринята как диверсия, призванная свергнуть и дезорганизовать правительство; считалось даже (в рамках популярных в этой среде теорий заговора), что она была заказана французским правительством, которое и заплатило польскому графу. В своей критике Ростопчин говорит о том, что "слово вольность или свобода изображает лестное, но не естественное для человека состояние", что власть принадлежит и должна принадлежать "сидящим на престолах, или управляющим народами", которые благодетельствуют своих подданных, тогда как "время [древних] республик в мире прошло". Их обманчивый призрак вызывали "многие из голодных и нагих писателей, возмечтав, что они Камиллы, Фабии"; они "приступили к образованию умов способом вольнодумства". Чтобы у читателя не возникало сомнений в том, против кого направлены эти теоретические суждения, Ростопчин указывает: "Первой из сих есть Жан-Жак Руссо" (Ростопчин 1860, 204Ч206; ср.: Martin 1997, 103Ч104)4.

Идеи Руссо, однако, оказываются материалом для бесконечных реинтерпретаций, они поразительно податливы для дискурсивных манипуляций, так что любая реакция на Просвещение выступает как возможная реконцептуализация Руссо. Наряду с революционным Руссо существовал и Руссо антиреволюционный, использовавшийся в 1790Ч1793 годах противниками французских революционеров (от Мирабо до Робеспьера) в своих идеологических целях (McNeil 1953). Протеизм русского Руссо был в свое время замечательно показан Ю.М. Лотманом (Лотман II, 40Ч99), а недавно подробно проанализирован в книге Томаса Беррана "Russia Reads Rousseau, 1762Ч1825" (Barran 2002). Берран называет Руссо "Протеем на русской почве" ("Proteus on Russian soil"), несколько примитивизируя ситуацию, говорит о десяти разных Руссо ("RousseauТs avatars"), которых конструировали его русские читатели, и приходит к любопытному, хотя и слишком общему выводу, согласно которому "все эти воплощения [мировоззрения Руссо] циркулировали независимо друг от друга и ни одно из них не завоевало доминирующей позиции, так чтобы вытеснить другие и ограничить российскую рецепцию Руссо одним-единственным направлением" (там же, 50). Впрочем, книга Беррана повторяет стандартные интеллектуальные схемы, так что Руссо Ч отца национального суверенитета среди его "аватар" нет.

Та метаморфоза руссоистских идей, которую мы наблюдаем у Карамзина, была вполне доступна и Ростопчину, и его антируссоистские высказывания отнюдь не означают, что он никаких идей Руссо не усвоил. Он даже мог пройти по тропе, проложенной Карамзиным, и видимая принадлежность к разным литературным лагерям вряд ли создавала для этого непреодолимые препятствия. При всем несходстве у Ростопчина и Карамзина было достаточно много общего. Они оба рассматривали послетильзитскую политику Александра как "антинациональную", они оба были связаны с двором вел. княгини Екатерины Павловны и причастны к низвержению М.М. Сперанского, они оба искали почву для национальной солидаризации. В 1812 году Карамзин, живший у Ростопчина на даче, по свидетельству Вяземского в "Старой записной книжке", "глубоко сочувствовал патриотическим убеждениям Ростопчина"5. В этом контексте не кажется случайной и их общая приверженность сентименталистскому направлению: она могла быть той общей стартовой площадкой, с который начинается их путь к национальному принципу.

Обращаясь к сентиментализму Ростопчина, я должен сразу же оговориться. Ростопчин, в отличие от Карамзина, не проливал в молодости слез на памятных местах женевского пророка, никаких следов "Эмиля" или "Новой Элоизы" в сочинениях Ростопчина не обнаруживается. Общим для Ростопчина и Карамзина сентименталистским кумиром является Стерн. Стернианство Карамзина достаточно хорошо изучено (см.: Cross 1971, 56, 68, 70, 87, 108Ч109, 124; Rothe 1968, 161Ч165), так что нет надобности на нем специально останавливаться. Отдельной работы заслуживает и проблема влияния Стерна на прозу Ростопчина (ряд содержательных замечаний на эту тему см. в работе: Овчинников 1997). Влияние это, однако, настолько очевидно, что бросается в глаза. Его раннее "Путешествие в Пруссию", написанное в конце 1780-х годов, и по структуре, и по конструкции рассказчика, с доброжелательной иронией излагающего свои наблюдения, и по характерному сочетанию чувствительности и остранения обнаруживает параллели с "A Sentimental Journey". Обращение к Стерну эксплицирует эти особенности ростопчинского сентименталистского травелога: "Со мною был Тристрам Шанди, и он мне показался печальнее Юнга" (Ростопчин 1992, 24; далее ссылки на это издание даются в тексте).

Еще более показательна повесть "Ох, французы!", написанная в 1806 году. Она носит несомненное сходство с "Tristram Shandy". Это сходство обозначено самим автором. В начале повести, описывая воображаемые неодобрительные отклики будущих читателей, Ростопчин в качестве одного из них приводит: "Дурное подражание Тристрама Шанди" (с. 84). Стернианские черты присутствуют в тексте вполне зримо. Это и структура коротких глав, содержащих разрозненные эпизоды, и постоянные интервенции повествователя, и характер отступлений, сравнимых по объему с основным рассказом, и ироническое обыгрывание биографического нарратива, релятивирующее конструктивную функцию фабулы, и отдельные частные стилистические приемы. Таким образом, консерватизм Ростопчина и его националистические убеждения сочетаются, как и у Карамзина, с сентименталистской литературной позицией.

В отличие от Руссо Стерн проблемами социальной философии не занимался, принцип национального суверенитета не формулировал и "Du contract social" не писал. Поэтому национальный принцип не мог быть усвоен Ростопчиным просто как часть сентименталистского пакета, как своего рода бесплатное приложение к "Эмилю", к которому Ростопчин, судя по приводившемуся выше высказыванию о Руссо, вряд ли питал симпатию. Связь между национализмом и сентиментализмом должна была быть в этом случае более тонкой, не внешней, а внутренней. Если так обстояло дело с Ростопчиным, то так же, видимо, было и с автором "Истории государства Российского". Нужно полагать, что и у Карамзина соединение национализма и сентиментализма имело не случайный, а органический характер. Каков был возможный механизм этой связи, нам и предстоит выяснить.

^ РУССО И РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР

У Руссо этот механизм виден вполне отчетливо. Расставаясь с природным состоянием, люди вступают в социальное бытие, заключая общественный договор. Этот контракт предполагает "полное отчуждение всех прав каждого из членов сообщества в пользу этого сообщества" ("alienation totale de chaque associé avec tous ses droits à toute la communauté" Ч Rousseau, 1782, II, 22). Àкт отчуждения создает новое "моральное и коллективное тело", обладающее собственной жизнью и волей. Эта коллективная личность, пишет Руссо, "ранее именовалась городом, а теперь Республикой, или политическим телом" ("cet acte dТassociation produit un Corps morale & collectif, <Е> lequel reçoit de ce même acte son unité, son moi commun, sa vie & sa volonté. Cette personne publique qui se forme ainsi par lТunion de toutes les autres, prenoit autrefois le nom de Cité, & prend maintenant celui de République ou de Corps politique" Ч Rousseau, 1782, II, 23Ч24). Указанной личности и принадлежит суверенитет, состоящий в осуществлении общей воли (о концепции суверенитета у Руссо и о тех традициях политической философии, которые он при этом пересматривает, см.: Derathé 1950, 332Ч348, 365Ч374). В "Du contract social" составленная таким образом коллективная личность прямо с нацией еще не отождествляется, данное отождествление появляется у Руссо несколько позже, в "Considérations sur le gouvernement de Pologne" (о терминологическом развитии у Руссо см.: Viglieno 1989). Именно в результате этой идентификации Руссо оказывается отцом европейского национализма6, эпоха которого была провозглашена Французской революцией7. В "Декларации прав человека и гражданина" 1789 года руссоистская схема воплощается в известной формуле: "Источником суверенной власти является нация. Никакие учреждения, ни один индивид не могут обладать властью, которая не исходит явно от нации" ("Le principe de toute Souveraineté réside essentiellement dans la Nation. Nul corps, nul individu ne peut exercer dТautorité qui nТen émane expressément") (ñт. 3 Ч Французская республика 1989, 26Ч27).

Какие принципиально новые моменты создавало определение нации как личности? Личность обладает характером. Общая воля нации не сводится, согласно Руссо, к сумме воль всех ее членов, но представляет собой осуществление (эманацию) национального характера. Именно здесь заметнее всего разрыв органицизма Руссо с рационализмом Монтескьё, сопровождающий замену в качестве основополагающего понятия государства нацией. Если общее благо государства, а отсюда и государственные интересы определяются рационально, то общая воля нации органична и, следовательно, иррациональна. Она направляется сердцем нации, а не ее рассудком, и именно к "сердцу" общества обращается Руссо в "ConsidérationsЕ" ("Par où donc émouvoir les coeursЕ" Ч Rousseau, 1782, II, 238; î сердце как хранилище национальной свободы в этом сочинении см.: Smith 2003, 413Ч414). Именно общее чувство (а не рациональные концепции) создает основу для той идентификации, на которой покоится национальное единство (см.: Melzer 2000, 122Ч124). Метафора национального характера как раз и оказывается той сцепкой, которая соединяет Руссо-сентименталиста и Руссо-националиста. Судьбы нации становится возможным мыслить и описывать с помощью той же риторики, что и духовную биографию Эмиля. И оба эти описания выступают как прямая негация риторики Просвещения. Конечно, сентименталистский дискурс в конце XVIII Ч начале XIX века сочетался с самыми разными политическими воззрениями и отнюдь не предопределял их националистического разворота, однако при представлении нации как личности он органически дополнял этот общий тезис историко-психологическими красками.

Изложенная выше руссоистская систематика была хорошо известна русским авторам, поскольку прямо затрагивала их интересы. В "Du contract social" Руссо, полемизируя с Вольтером, а отчасти и Монтескьё (Вольтер считал, что Петр Великий "est un fondateur en tout genre" Ч Voltaire, III, 547; ср.: Wilberger 1972, 31), утверждал, что преобразования Петра, противоречившие русскому национальному характеру, были тщетными и обреченными на неудачу попытками поставить личную волю выше воли нации:

Русские никогда не станут истинно цивилизованными, так как они подверглись цивилизации чересчур рано. Петр обладал талантами подражательными, у него не было подлинного гения, того, что творит и создает все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он еще не созрел для уставов гражданского общества. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ, в то время как его надо было еще приучать к трудностям этого. Он хотел сначала создать немцев, англичан, когда надо было начать с того, чтобы создавать русских. Он помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством (Rousseau 1782, II, 69)8.

Неудача Петра была для Руссо едва ли не главным примером, демонстрирующим необходимость для (харизматического) законодателя действовать в соответствии с национальным характером того общества, консолидировать которое предназначено его законодательство (ср.: Barnard 1983, 237Ч238). Русских авторов такая аргументация и такая конструкция русского национального характера, понятно, устроить не могли. Как проницательно отметил Ю.М. Лотман, пассаж о Петре из карамзинских "Писем русского путешественника" полемически направлен именно против Руссо (Лотман, II, 89). Полемика сводится к отрицанию национального принципа и начинается, характерным образом, с темы бороды:

Борода же принадлежит к состоянию дикого человека; не брить ее то же, что не стричь ногтей. Она закрывает от холоду только малую часть лица: сколько же неудобности летом, в сильной жар! сколько неудобности и зимою носить на лице иней, снег и сосульки! <Е> Избирать во всем лучшее есть действие ума просвещенного; а Петр Великий хотел просветить ум во всех отношениях. Монарх объявил войну нашим старинным обыкновениям, во-первых, для того, что они были грубы, недостойны своего века; во-вторых, и для того, что они препятствовали введению других, еще важнейших и полезнейших иностранных новостей. Надлежало, так сказать, свернуть голову закоренелому Рускому упрямству, чтобы сделать нас гибкими, способными учиться и перенимать... Немцы, Французы, Англичане были впереди Руских по крайней мере шестью веками: Петр двинул нас своею мощною рукою, и мы в несколько лет почти догнали их. Все жалкия Иеремиады об изменении Руского характера, о потере Руской нравственной физиогномии или не что иное, как шутка, или происходят от недостатка в основательном размышлении... Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость наружная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею в самом вышшем состоянии: для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям. Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами (Карамзин 1984, 253Ч254).
  1   2   3   4

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconСахаров А. Н. и др. “История России с начала XVIII до конца XIX века”
Орлов А. С., Георгиев В. А., Георгиева Н. Г., Сивохина Т. А., История России с древнейших времен до наших дней. Учебник. Издание...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии icon1. Соотнесите произведения, жанры и авторов русской и европейской...
Соотнесите произведения, жанры и авторов русской и европейской литературы, философско-публицистических произведений XVIII – начала...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconПрограмма вступительного экзамена в аспирантуру по специальности 10. 01. 01 «Русская литература»
Программы, предполагающие знакомство с источниками и научной литературой, включенными в приведенные ниже списки. Первый и второй...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconПрограмма вступительного экзамена в аспирантуру по специальности 10. 01. 01 «Русская литература»
Программы, предполагающие знакомство с источниками и научной литературой, включенными в приведенные ниже списки. Первый и второй...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconПрограмма вступительного испытания в аспирантуру по направлению 45....
Программы, предполагающие знакомство с источниками и научной литературой, включенными в приведенные ниже списки. Первый и второй...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии icon««Лёгкая» поэзия во Франции и России»
В двадцатых годах XVIII века в период кризиса абсолютизма во Франции появляется рококо — стиль, получивший развитие в европейских...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconПрограмма курса «история русской литературы» (Х х1Х вв.) Автор ст...
Х1Х в. В нем освещаются древнерусская литература (X xvii вв.), литература XVIII века, основное внимание уделено русской литературе...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии icon«История русской литературы xviii-первой половины XIX века» Цели и задачи освоения дисциплины
Дисциплина «История русской литературы XVIII – первой половины XIX века» предполагает изучение литературного процесса 1700–1850-х...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconКурса «Светская культура России XVIII xix веков» в системе педагогического...
России XVIII века», «История изобразительного искусства», «Вспомогательные исторические дисциплины». Освоение данной дисциплины является...

Европейская философия XVIII начала XIX века в россии iconИсследование бытия и распада жанровой системы русской поэзии xviii-начала XIX века
Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы. — Языки славянской культуры,...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница