Система вещей в антропологической перспективе




НазваниеСистема вещей в антропологической перспективе
страница4/24
Дата публикации29.06.2013
Размер3.88 Mb.
ТипМонография
www.lit-yaz.ru > Культура > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
структурно «существенное», то есть самое конкретно-объективное, – это электромотор, энергия, получаемая с электростанции, законы выработки и преобразования энергии; уже менее объективна, так как связана с потребностями того или иного человека, ее конкретная функция помола кофе; и уж совсем необъективно, а стало быть, несущественно, то, что она зеленая и квадратная, а не розовая и трапециобразная [38, с. 7–8].

В самом начале «Системы вещей» читаем: «Строго говоря, происходящее с вещью в технологической области – это существенное, тогда как происходящее с нею в области социопсихологических потребностей и практик – несущественное» [38, с. 4].

Именно эта небесспорная дихотомия и провоцирует несколько основных противоречий в методологии «Системы вещей». С одной стороны, острие бодрийяровского анализа нацелено именно на то, что сам он называет «идеологией вещей», на все, что касается их знаковой, психологической и социокультурной природы. С другой стороны, всякое употребление вещи в подобном качестве автоматически выводит ее в область несущественного.

Недоразумения, вытекающие из этого обстоятельства, встречаем, например, в третьей части «Системы вещей», посвященной полю идеологических коннотаций мира вещей (всего Бодрийяр выделяет четыре модуса своей онтологии: «функциональную систему, или дискурс вещей», «внефункциональную систему, или дискурс субъекта», «мета– и дисфункциональную систему: гаджеты и роботы» и «социоидеологическую систему вещей и потребления»). Сначала повторяется все та же строгая дефиниция: «В своей конкретной функции вещь – это разрешение некой практической проблемы. В несущественных же своих аспектах это разрешение некоего социального или психологического конфликта» [38, с. 103]. Однако далее Бодрийяр говорит о своеобразном социокультурном пороге, препятствующему «естественному» развитию вещей и радикально деформирующему несущие технологические структуры вещей:

Нелегко определить, во что обходится обществу в целом такое отвлекающее действие техники (рабски зависимой от моды и форсированного потребления) по отношению к реальным конфликтам и потребностям. Эти потери колоссальны. Если обратиться к примеру автомобиля, то сегодня трудно даже представить себе, каким он мог бы стать потрясающим орудием перестройки человеческих отношений, обеспечивая покорение пространства и стимулируя структурное преобразование целого ряда технических процессов; однако он очень скоро оказался отягощен паразитарными функциями престижа, комфорта, бессознательной проекции и т. д., которые затормозили, а затем и вовсе заблокировали развитие его функции человеческого синтеза. Сегодня эта вещь находится в полной стагнации. Все более абстрагируясь от своей социальной функции транспортного средства, все более замыкая эту функцию в рамках архаических пережитков, автомобиль переделывается, перестраивается и преображается в безумном темпе, но в непреодолимых пределах раз навсегда данной структуры. На стадии автомобиля способна остановиться в своем развитии и целая цивилизация [38, с. 106].

А еще дальше Бодрийяр прямо заявляет о роковом повороте в способе существования вещей и системе социальных отношений, результатом чего становится превращение функции в иллюзию функциональности, практической ценности вещи – в «фантазматическую, аллегорическую, подсознательную усвояемость» [38, с. 108]. Значит, по логике самого же Бодрийяра в современном мире «существенное» вещи превратилось в симулякр, а «несущественное», то есть все, что касается семиотического, психологического, социального статуса вещи – стало более чем существенным, поскольку напрямую определяет не только законы потребительского спроса на вещи, но и сами принципы их производства, проникает на уровень, казалось бы, автономных «технем».

Вот почему коллекция, то есть полное абстрагирование вещи от технологических функций, трактуется Бодрийяром как маргинальная система [38, с. 72–90]. Эта же двусмысленность перекочевывает и в другую известную книгу Бодрийяра – «Символический обмен и смерть», где развертывается намеченная ранее лишь пунктиром концепция симулякров и симуляции.

С одной стороны, симулякр – это своеобразная дыра в реальности, символ отсутствия, слепок ненастоящего. По определению Ф. Джеймисона, «точная копия, оригинал которой никогда не существовал» [102, с. 954]. Наступление симулякров есть, по Бодрийяру, глобальная победа пустоты над содержанием, синдром конца истории:

старая добрая материалистическая история сама стала процессом симуляции, не дает больше возможности даже для театрально-гротескной пародии; сегодня террор вещей, лишенных своей субстанции, осуществляется напрямую, сегодня симулякры непосредственно предвосхищают собой нашу жизнь во всех ее определениях. Теперь это уже не спектакль и не воображаемое – это тактика яростной нейтрализации, которая оставляет мало места для клоунады типа Наполеона III, исторического фарса, который, в духе Маркса, легко преодолевается реальной историей. Симулякры – другое дело, они сами ликвидируют нас вместе с историей [39, с. 97].

Однако, с другой стороны, на каждом шагу выясняется, что симулякр вовсе не лишен содержания, и ни в коем случае не отчужден от реальности. В «Системе вещей» Бодрийяр признает, что «симулякр столь хорошо симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулировать» [38, с. 49]. А в «Символическом обмене» читаем следующее: «симулякры – это не просто игра знаков, в них заключены также особые социальные отношения и особая инстанция власти» [39, с. 117].

Налицо издержки классической модели «базис – надстройка» в мире, где производство становится все более виртуальным (что является сегодня самым ходовым продуктом? – информация, операционные системы, PR-технологии и т.п.), потребление напрямую регулирует основные социальные законы, а язык, образы, знаки превращаются в фундаментальные структуры социального бытия.

Таким образом, в наши планы входит определенная коррекция весьма эффективной в целом методики Бодрийяра. Принимая удачную аналогию между средой вещей и элементами языка, находя очень точными большинство практических наблюдений Бодрийяра и собственно теорию симуляции, необходимо удержаться от резкой расстановки акцентов на «существенном» и «несущественном» вещей. Кроме того, видно, что структуралистский анализ в «Системе вещей» по необходимости подменятся зачастую совершенно иной по духу техникой (семиотика, психоанализ вместе с его модификациями и пр.). Отсюда ясно, что вопрос о компетентности пользования структуралистской методикой становится прежде всего вопросом о правильном установлении границ исследовательской сферы: так, бодрийяровские «технемы» вполне органично смотрятся в поле структуралистской парадигмы, а вот «симулякры» уже требуют иного познавательного плана.

Похожую проблему встречаем мы и в другом известном сочинении данного жанра и темы – в книге Мишеля Фуко «Слова и вещи», где вполне в духе структуралистской задачи-максимум к единому знаменателю подводится целая культурная эпоха. По сей день эвристической ценностью обладает использованное здесь понятие эпистемы – это своеобразный набор априорных кодов любой культуры, «управляющий ее языком, схемами восприятия, ее обменами, ее формами выражения и воспроизведения, ее ценностями, ее иерархией практик» [182, с. 33]. Еще проще можно определить эпистему как специфический способ отношения вещей и слов, принятый культурой по умолчанию синтез важнейших предметно-языковых связей и очерчивающий максимально емкое проблемное поле. Впрочем, и в ситуации с оценкой произведений М. Фуко мы вновь попытаемся отделить методологию французского философа периода «Археологии знания» от итоговых выводов и, возможно, некоторых противоречий в реализации собственных посылов. Знаменательно уже то, что в последствии Фуко практически не употреблял понятие «эпистема», хотя именно с его легкой руки оно получило свою нынешнюю популярность.

Дело здесь в том, что, как замечает И.П. Ильин, использование понятия эпистемы вносит у Фуко определенный концептуальный дисбаланс:

С эпистемой связана… проблема общеметодологического значения. При всех своих функциональных явно структуралистских характеристиках она, по сравнению с другими известными к тому времени структурными образованиями, имела несколько странный облик. С самого начала она носила «децентрированный характер», т. е. была лишена четко определяемого центра и создавалась по принципу самонастройки и саморегулирования. В ней изначально был заложен момент принципиальной неясности, ибо она исключала вопрос, откуда исходят те предписания и тот диктат культурно-языковых норм, которые предопределяли специфику каждой конкретно-исторической эпистемы» [182, с. 345].

Может быть, здесь проявился синдром, известный как «парадокс Шпенглера» (немецкий историк, де-юре находя невозможной логическое определение «души культуры» и приведение всей пестрой массы этнокультурных единиц к общему знаменателю, де-факто дает такие определения и высчитывает алгоритмы всемирной истории). Таким же точно образом, говоря об эпистеме как о структуре всех структур, историческом бессознательном, априорном основании культуры, Фуко должен был бы удержаться от строгих дефиниций.

Наверное, именно здесь и проходит грань между двумя различными этапами в творчестве Фуко, а также грань между методологией структурализма и постструктурализма. «Слова и вещи» претендуют на построение грандиозной социокультурной панорамы, обнимающий исторический опыт 5-ти столетий. Для того чтобы воплотить в жизнь столь смелый замысел Фуко, и требовались понятия необычайной емкости и масштабности. Здесь автора интересует логика развития всей западной цивилизации, происхождение ее глубинных тектонических разломов. Эсхатологические интонации и пророческий пафос, красной нитью проходящие в «Словах и вещах», вполне закономерно выливаются в знаменитое финальное предостережение человечеству:

Если эти диспозиции исчезнут так же, как они некогда появились, если какое-нибудь событие, возможность которого мы можем лишь предчувствовать, не зная пока ни его облика, ни того, что оно в себе таит, разрушит их, как разрушена была на исходе XVIII века почва классического мышления, – тогда можно поручиться – человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке [182, с. 406].

Однако в дальнейшем Фуко эволюционировал от этого пророческого глобализма в сторону максимального внимания к конкретным историческим деталям: «Одна из моих целей состоит в том, чтобы показать людям, что большое количество вещей, которые являются частью их ближайшего окружения и которые они полагают универсальными, являются продуктом определенных и весьма конкретных исторических изменений. Все мои исследования направлены против идеи всеобщих необходимостей в человеческом существовании. Они подчеркивают произвольный характер человеческих институтов и показывают нам, каким пространством свободы мы еще располагаем и каковы те изменения, которые мы еще можем осуществить» [102, с. 1200].

В этот период, ощущая исчерпанность или излишнюю абстрактность структуралистской методологии, Фуко сосредоточивается на отдельных моментах социальной практики. Таковым становится, например, язык или дискурс, взятый в историческом и психологическом контексте: «И напрасно дискурс предстает с виду чем-то малозначительным – запреты, которые на него накладываются, очень рано и очень быстро раскрывают его связь с желанием и властью. Да и что же в этом удивительного? Дискурс ведь – что и показал нам психоанализ – это не просто то, что проявляет (или прячет) желание, он также и то, что является объектом желания; и точно так же дискурс – а этому не перестает учить нас история – это не просто то, через что являют себя миру битвы и системы подчинения, но и то, ради чего сражаются, то, чем сражаются, власть, которой стремятся завладеть» [181, с. 51]. В таком виде дискурс превращается в арену проявления исторического бессознательного, а именно этот момент и сближает проблематику и методику работ Фуко с вектором нашего исследования.

Вообще же иррационалистический характер большинства исторических процессов, децентрированность как основной признак общественного сознания, волюнтаристическая сущность познавательных систем – все эти идеи зрелого и позднего Фуко уже явно выходят за рамки структурализма. Ту же самую эволюцию от структурализма к постструктурализму претерпели и другие известные современники Фуко – Ж. Бодрийяр, Р. Барт, Ж. Лакан и другие. При этом дрейф в сторону постструктуралистской и постмодернистской методологии нельзя списать на коллизии философской моды конца ХХ в. В этом сказывается, скорее, сам характер социокультурной ситуации нашего времени: полная дифференциация познавательной картины мира, атомизация общества, дискредитация любых форм монополии на истину, как в области политических идеологий, так и в отношении научных систем и методологий. Отказ от идеала точного знания и утверждение познавательных моделей в качестве своеобразных метафор реальности или даже игры в действительность – все это с разных сторон было обосновано и математиком Куртом Гёделем (теорема о неполноте дедуктивных систем), и физиками Бором и Эйнштейном, течениями постпозитивизма и экзистенциализма, в семиотике и модальной логике.

Все эти объяснения, однако, оставляют в тени главную проблему – в чем причина не исторической, но сугубо логической эволюции структуралистской доктрины? Почему простая и эффективная, как должно казаться, техника перестает работать на каком-то этапе исследования или в каком-то его регистре?

Начать можно с того, что любая система – язык, общество, сфера быта и прочее – живет лишь своими отклонениями, сбоями, разрывами. Подчас трудно понять, что является нормой для структуры – ее целостность или мера ее дискретности. При этом всякое развитие должно привносить, как известно, на каждом этапе нечто новое, то, что опровергает самим своим появлением заложенные ранее оценочные стандарты.

Во-вторых, можно представить себе все дело так, что в перспективе целого исследования структуралистской методологии отводится лишь задача построения общего плана, а прорисовка отдельных деталей и поиск интертекстуальных связей требуют для себя иных концептуальных средств.

В-третьих (и это, возможно, самое главное соображение), именно в интересующей нас сфере знаков и означивания структуралистская методика рано или поздно начинает отрицать самое себя. Предположим, что системный анализ какой-либо целостности дал ожидаемые результаты, и мы смогли установить несущие структуры и принципы. Но именно здесь мы подходим к естественному пределу техники структурализма. Это можно связать, с одной стороны, с «принципом дверных петель» Л. Витгенштейна: «вопросы, которые мы ставим, и наши сомнения зиждутся на том, что для определенных предложений сомнение исключено, что они словно петли, на которых держится движение остальных… Если я хочу, чтобы дверь отворялась, петли должны быть закреплены» [50, с. 362]. Или, еще проще, можно назвать это «парадоксом последней структуры» в интерпретации У. Эко:

^ Если Последняя Структура существует, то она не может быть определена: не существует такого метаязыка, который мог бы ее охватить. А если она как-то выявляется, то она – не Последняя. Последняя Структура – это та, что, оставаясь – скрытой, недосягаемой и неструктурированной – порождает все новые свои ипостаси. И если прежде всяких определений на нее указывает поэтическая речь, то тут-то и внедряется в изучение языка та аффективная составляющая, что неотъемлема от всякого герменевтического вопрошания. И тогда структура не объективна и не нейтральна: она уже наделена смыслом.

^ Итак, отправляться на поиски последнего основания коммуникации значит искать его там, где оно не может быть более определено в структурных терминах [192, с. 23].

Книга, откуда извлечена эта цитата, названа «Отсутствующая структура». При всей провокативности этого названия Эко нигде не говорит о недееспособности структуралистской методологии, но четко очерчивает сферу ее профессиональной пригодности. Если руководствоваться самой лапидарной метафорой, то можно уподобить структурализм формальной логике, тогда как семиотика сравнима с логикой модальной. Иначе говоря, структурализм хорош там, где сама простота эмпирического материала или абстрактность авторского замысла упрощают исследовательскую задачу. Но зато там, где анализируемые произведения инвариантны и полифункциональны, где частности и мелочи никак не могут быть сведены к шаблону, структуралистская техника будет работать вхолостую. В одном месте своего сочинения Эко говорит со всей определенностью: «Структура – это модель, выстроенная с помощью некоторых упрощающих операций, которые позволяют рассматривать явление с одной единственной точки зрения» [192, с. 62].

В таком случае структурализм можно рассматривать в качестве предварительной научной операции, суть которой сводится к упорядочиванию даже и не предмета, но самого мышления: «Задачи структурного метода как раз и сводятся к тому, чтобы выявить гомогенные структуры на разных культурных уровнях. И
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Похожие:

Система вещей в антропологической перспективе iconПлан мероприятий в рамках проведения общероссийской благотворительной...
Проведение акции по сбору б/у вещей для малообеспеченных семей. Выдача вещей б/у малообеспеченным семьям

Система вещей в антропологической перспективе iconАнкета-заявка
Ценность культурного явления или формы выражения с исторической, художественной, этнологической, антропологической, лингвистической...

Система вещей в антропологической перспективе iconЮрий Осипович Домбровский Факультет ненужных вещей
Страшная советская действительность 1937 года показана в книге Ю. Домбровского без прикрас. Общество, в котором попрана человеческая...

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины «Русская литература XХ-ХХI вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины «Русская литература XХ-ХХI вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины Русская литература XVIII-XIX вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины Русская литература XVIII-XIX вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconОсновные инженерные системы зданий система система система система...
Одним из таких факторов является обеспечение жилого помещения необходимыми для жизнедеятельности человека ресурсами (холодная и горячая...

Система вещей в антропологической перспективе iconЮрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей
Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память человечества, поэтому мы в конце концов непременно победим;...

Система вещей в антропологической перспективе iconКурсовая работа по дисциплине «бюджетная система рф» на тему: «Бюджетная...
Одним из механизмов, позволяющих государству про­водить экономическую и социальную политику, является финансовая система общества...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница