Система вещей в антропологической перспективе




НазваниеСистема вещей в антропологической перспективе
страница3/24
Дата публикации29.06.2013
Размер3.88 Mb.
ТипМонография
www.lit-yaz.ru > Культура > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
^

Г л а в а 1


МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПОСТРОЕНИЯ СИСТЕМЫ ВЕЩЕЙ
1.1. Основные методологические тенденции исследования системы вещей
1.1.1. Вещь как функциональная эмпирическая система в структуралистской парадигме
Любая попытка выстроить систему подразумевает уверенность в наличии гомологичной структуры, объединяющей элементы определенной среды, в единстве эмпирического и теоретического планов, целостности всего познавательного универсума. Эта методологическая установка в научном дискурсе осуществляется часто в рамках структуралистской парадигмы. В призме интересующей нас тематики к этому направлению можно отнести французский структурализм, плавно переходящий в постструктурализм (М. Фуко, Ж. Бодрийяр, Ж. Лакан, Ю. Кристева и др.), мифогенетический анализ (К. Леви-Стросс, В. Пропп, А.Ф. Лосев, Л. Леви-Брюль, М. Элиаде), отчасти семиотику (Р. Барт, У. Эко, Ю.М. Лотман, В.Н. Топоров, Б.А. Успенский) и историческую школу Анналов (прежде всего, Ф. Бродель с его капитальными «Структурами повседневности»).

Существует множество определений того, как должен выглядеть на выходе обработанный по данной методике научный материал. Законодатель структуралистской моды Клод Леви-Стросс в самом простом виде сводит это к двум требованиям:

Структурированным может считаться только расположение, отвечающее двум условиям: оно должно быть системой, наделенной внутренней связью, и эта связность, незаметная при наблюдении одной-единственной системы, обнаруживается при изучении ее трансформаций, благодаря которым в несхожих с виду системах выявляются общие черты [15, p. 132].

Впрочем, в канонической для всего методологического направления «Структурной антропологии» формулируются уже четыре правила:

Мы считаем, что, для того чтобы модели заслужили название структуры, необходимо и достаточно выполнение четырех условий.

Прежде всего, структура есть некая система, состоящая из таких элементов, что изменение одного из этих элементов влечет за собой изменение всех других.

Во-вторых, любая модель принадлежит группе преобразований, каждое из которых соответствует модели одного и того же типа, так что множество этих преобразований образует группу моделей.

В-третьих, вышеуказанные свойства позволяют предусмотреть, каким образом будет реагировать модель на изменение одного из составляющих ее элементов.

Наконец, модель должна быть построена таким образом, чтобы ее применение охватывало все наблюдаемые явления [132, с. 287].

Несмотря на то, что полное построение подобной аналитической структуры является очевидным методологическим фантазмом (особенно это ясно в связи с четвертым условием), рекомендации Леви-Стросса с успехом могут выполнять функции идеально-типического ориентира.

Кроме того, именно гомологичная отрасль массовой культуры и прилагаемая к ней универсальная система конвертации социально-идеологических сигнификатов в элементы материального быта практически оптимально соответствует данному инструментарию. Трудно представить другой столь же удачный пример практической реализации структуралистских принципов – ясно по крайней мере, что природная или действительно культурная среда выявили бы дефекты структуралистского подхода куда как раньше и глубже.

Впрочем, при всех оговорках нам важнее здесь сам пафос структуралистской парадигмы, выражающий жизненно необходимый всякому исследователю гносеологический оптимизм. Суть этого пафоса, по определению И.П. Ильина, в том, что приверженцы структурализма «рассматривают все явления, доступные чувственному, эмпирическому восприятию, как «эпифеномены», то есть как внешнее проявление («манифестацию») внутренних, глубинных и поэтому «неявных» структур, вскрыть которые они и считали задачей своего анализа» [99, с. 276].

Проблема, конечно, в том, что сегодня границы структуралистской методологии слишком размыты, и сам это термин потерял (как замечает, например, Ролан Барт) морфологическую ясность. Так что впору говорить скорее о стиле и почерке научной деятельности, общей целью которой «является воссоздание «объекта» таким образом, чтобы в подобной реконструкции обнаружились правила функционирования («функции») этого объекта» [29, с. 254]. При этом собственно техническая сторона этой деятельности включает в себя, по Барту, две основные операции – членение и монтаж: «расчленить первичный объект, подвергаемый моделирующей деятельности, значит обнаружить в нем подвижные фрагменты, взаимное расположение которых порождает некоторый смысл; сам по себе подобный фрагмент не имеет смысла, однако он таков, что малейшие изменения, затрагивающие его конфигурацию, вызывают изменение целого» [29, с. 257–258].

Далее структуралистский подход находит принципы новой сборки своего конструкта: «Определив единицы, – пишет Р.Барт, – структуральный человек должен выявить или закрепить за ними правила взаимного соединения: с этого момента деятельность по запрашиванию сменяется деятельностью по монтированию» [29, с. 259].

Отсюда на выходе мы получаем скрепленную авторской логикой конструкцию какого-либо объекта, совершенно не обязанную при этом дублировать оригинал: «Построенная таким образом модель возвращает нам мир уже не в том виде, в каком он был ей изначально дан, и именно в этом состоит значение структурализма» [29, с. 260].

Наконец еще одно авторитетное мнение о характере структуралистского подхода принадлежит Умберто Эко, который посвятил этой теме объемный труд «Отсутствующая структура». Эко полагает, что любой представитель структурализма мог бы подписаться под следующими утверждениями:

а) структура – это модель, представляющая собой систему различий;

б) свойством этой модели является возможность ее приложения к разным явлениям и совокупностям явлений;

в) «структурная» методология имеет смысл только в том случае, если принимаются оба вышеупомянутых положения, только при этом условии она может осуществлять междисциплинарный анализ, открывая дорогу унификации знания и способствуя развитию отношений между разными науками [192, с. 265].

Итак, подводя черту под этими положениями, следует сказать, что структуралистский подход может быть оправдан двояким образом: во-первых, в качестве дисциплинирующей научный ум системной установки; во-вторых – что еще важнее – в качестве адекватного инструмента для анализа действительно существующей системной целостности. В первом случае мы имеем дело просто со своеобразным философским bonne tone, опирающимся на плодотворную традицию и вряд ли вышедшим из моды (особенно в жанре научных диссертаций и монографий). Второй же случай более рискован, поскольку выводит требование унификации исследовательского поля и методологической стратегии напрямую из наличия внешнего гомогенного материала. В таком случае сложность и неординарность анализируемого произведения является естественным ограничителем компетентности структуралистского метода.

Впрочем, это последнее уточнение может считаться фактором математически минимальной погрешности, поскольку в нашей ситуации областью анализа является сфера массовой культуры, с присущей ею функциональной и символической однородностью. Именно в этой среде происходит своеобразный естественный отбор проективных теоретических моделей с целью возможно более полного соответствия их эмпирическим критериям (речь идет хотя бы о роли техники – в двух основных значениях этого термина: и как механического орудия, и как методического способа передачи знания – автоматически переводящей любого рода творческие идеи на уровень среднепотребительской понятности). Именно в сфере маскульта, функционирующей всегда в качестве максимально возможной целостности, лучше всего работает общий прием структурализма, который можно было бы назвать принципом системности: он требует, чтобы любой элемент исследуемой среды рассматривался в его отношении с целой системой.

В своей классической редакции (в «Науке логики» Гегеля) принцип системности выглядит так: «многие разные вещи находятся благодаря своим свойствам в существенном взаимодействии … и вещь – ничто вне этого взаимоотношения» [54, с. 542]. И действительно – любая вещь сегодня не только без остатка включена во всевозможные социальные и культурные общности, но и с самого начала, благодаря своему фабрично-конвейерному происхождению, является единицей бесконечно большого системного ряда подобных вещей и частью сложных производственных, экономических, политических и прочих процессов. Вещь понятна только в системе вещей – это утверждение и станет для нас одним из отправных методологических моментов.

В этом контексте понятен общий для «Системы вещей» и «Критики политической экономии знака» Жана Бодрийяра, акцент на структурах расстановки, синтаксисе вещей и вообще характерный для этого авторитетного исследователя структур повседневности прием сближения философии и лингвистики. Похожим манером Клод Леви-Стросс в «Структурной антропологии» объединяет этнографию, лингвистику и социологию. Отсюда же проистекают и приоритеты целой группы учеников Жака Лакана, вооружившихся его утверждением, что «фильмы можно воспринимать серьезно только если воспринимать их серийно» [78]. В самом деле, если верно, что предметы массовой культуры изначально тяготеют к образованию всевозможных серий (например, римейк, ритейк, сага, серия, – как их классифицирует Умберто Эко в своем обзоре постмодернистской эстетики [191, с. 57–60], называя, кстати, современный культурно-исторический период «эпохой повторения»), то верно и что они подлежат анализу именно в структурно-системном ключе. Собственно, подобная констатация становится практически общим местом, как, скажем в знаменитой «Диалектике просвещения» Т. Адорно и М. Хоркхаймер, открывающейся уверенным заявлением о том, что «фильмы, радио и журналы составляют систему, которая является однородной в целом и в каждой части. Даже эстетические действия политических противоположностей сходятся в их восторженном повиновении ритму железной системы» [1].

Но как на деле может быть реализован позиционируемый здесь принцип системности? А, кроме того, как, хотя бы и предварительно, очертить границы этой удобной, но рискованной методологии? Для того чтобы ответить на первый вопрос, сошлемся на семинары 1954–1955 гг. Жака Лакана, где тот прибегает к опыту одной любопытной логической игры:

Договоримся соединять выпадающие последовательно плюсы и минусы в группы по три и обозначить возможные типы последовательностей внутри групп цифрами 1, 2 и 3.

(1)

(2)

(3)

+ + +

+ + –

+ – +

– – –

– – +

– + –




– + +







+ – –




^ Уже одно это преобразование приведет к появлению исключительно точных законов. Группы типа (1), (2) и (3) не могут следовать друг за другом в любом порядке. За группой (3) никогда не последует группа (1), группа (1) никогда не возникнет вслед за любым нечетным количеством групп (2). Однако после четного количества групп (2) она появиться может вполне [131, с. 274–275].

Разумеется, Лакан говорит об игре, цель которой состоит в том, чтобы попытаться «обнаружить у субъекта предположительную регулярность, которая хоть и ускользает от нас, но в результатах игры должна незначительным отклонением в кривой вероятностей себя выдать» [131, с. 273]. Однако при этом доказывается, что эта предположительная интегрированность субъекта в структурно-символический порядок куда более основательна, чем мы можем себе представить, что «человеческий субъект отнюдь не является в этой игре инициатором, он занимает в ней свое место, он играет в ней роль маленьких плюсов и маленьких минусов. Он представляет собой лишь элемент той цепочки, которая, будучи развернута, организуется, следуя определенным законам. Субъект, таким образом, всегда располагается в нескольких плоскостях, всегда включен в несколько пересекающихся сетевых схем» [131, с. 273].

В дальнейшем мы обязательно развернем это лакановское представление о тотальной власти символического порядка, которое пока может показаться слишком теоретичным. Но поскольку в любом случае дело касается такого адаптированного внешними структурами субъекта, каковым является рядовой современный потребитель, то эту версию можно принять хотя бы в качестве рабочей гипотезы. Ведь вполне справедливо предполагать существенную символическую зависимость в ситуации с регулярным зрителем телевизионных «мыльных опер» или всевозможных кинематографических сиквелов. А здесь сам зритель становится единичкой в бесконечном ряде означающих, разбитых для удобства понимания и потребления на простейшие звенья.2

Что же касается конкретного тестирования структуралистской техники (в ее применении к означенной проблемной области), то для решения этой задачи обратимся к одному из самых заметных структуралистских произведений ХХ в. – «Системе вещей» Ж. Бодрийяра. При всех недостатках этого раннего (1968) для уважаемого автора сочинения, потенциал заложенных здесь идей оспаривать просто невозможно. Кроме того, за прошедшие почти полвека на научном горизонте так и не появилось сравнимого с ним труда, по крайней мере в плане широты исследовательского горизонта и амбициозности поставленных задач (речь идет, разумеется, о произведениях именно структуралистского направления, касающихся анализа структур повседневности).

Исходной проблемой «Системы вещей» является поиск принципов для классификации флоры и фауны человеческого быта:

Критериев классификации как будто почти столько же, сколько самих вещей: классифицировать вещи можно и по величине, и по степени функциональности (как вещь соотносится со своей объективной функцией), и по связанной с ними жестуальности (богатая она или бедная, традиционная или нет), и по их форме, долговечности, и по тому, в какое время дня они перед нами возникают (насколько прерывисто они присутствуют в поле нашего зрения и насколько мы это осознаем), и по тому, какую материю они трансформируют, и по степени исключительности или же обобществленности пользования (вещи личные, семейные, публичные, нейтральные) и т.д. Применительно к такому материалу, как вещи, которые все в целом находятся в состоянии непрерывной мутации и экспансии, любая такая классификация может показаться едва ли не столь же случайной, как алфавитный порядок» [38, с. 9].

В чем состоит тогда исследовательская стратегема самого Бодрийяра? Его позицию можно назвать установкой на последовательную антропологизацию быта: «нас интересуют не вещи, определяемые в зависимости от их функции или же разделенные на те или иные классы для удобства анализа, но процессы человеческих взаимоотношений, систематика возникающих отсюда человеческих поступков и связей» [38, с. 19].

В другом месте Бодрийяр дает еще более характерное уточнение:

В словаре Литтре дается, помимо прочих, такое определение слова «предмет»: «то, что является причиной, поводом некоторой страсти. Преимущественно в переносном значении: предмет любви». Будем исходить из того, что предметы нашего быта в самом деле суть предметы страсти – страсти частной собственности, по своей аффективной нагрузке ничуть не уступающей другим людским страстям [38, с. 72].

Этот плодотворный подход позволяет Бодрийяру привлечь к анализу самые разнообразные методологические парадигмы: психоаналитическую, семиотическую, собственно структуралистскую и др. Очень любопытно, например, использование лингвистического кода для расшифровки технологических структур быта. Прямо говоря о том, что есть все возможности «провести тесную аналогию между анализом вещей и лингвистикой» [38, с. 9], Бодрийяр сближает расстановку вещей с принципами языкового синтаксиса. Так, простые технические элементы, отличные от реальных вещей, он называет (по аналогии с понятием «фонемы») «технемами» [38, с. 6], области несущественных, маргинальных различий вещей – «дисперсивными полями» [38, с. 9]. Сюда же, разумеется, относятся и категории денотации и коннотации, часто употребляющиеся у Бодрийяра (да и в большинстве произведений на данную тему), но получивших особую популярность среди лингвистов.

Впрочем, эти аналогии не ведут еще Бодрийяра так далеко, как завели они, скажем, Ж. Лакана или С. Жижека. Дело в том, что в полном соответствии с марксистской парадигмой Бодрийяр выделяет в системе быта своеобразные базис и надстройку – области «существенного» и «несущественного» вещей:

Возьмем для примера кофемолку: в ней
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Похожие:

Система вещей в антропологической перспективе iconПлан мероприятий в рамках проведения общероссийской благотворительной...
Проведение акции по сбору б/у вещей для малообеспеченных семей. Выдача вещей б/у малообеспеченным семьям

Система вещей в антропологической перспективе iconАнкета-заявка
Ценность культурного явления или формы выражения с исторической, художественной, этнологической, антропологической, лингвистической...

Система вещей в антропологической перспективе iconЮрий Осипович Домбровский Факультет ненужных вещей
Страшная советская действительность 1937 года показана в книге Ю. Домбровского без прикрас. Общество, в котором попрана человеческая...

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины «Русская литература XХ-ХХI вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины «Русская литература XХ-ХХI вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины Русская литература XVIII-XIX вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconПрограмма дисциплины Русская литература XVIII-XIX вв в кросс-культурной...
Программа предназначена для преподавателей, ведущих данную дисциплину, учебных ассистентов и студентов направления подготовки 032700....

Система вещей в антропологической перспективе iconОсновные инженерные системы зданий система система система система...
Одним из таких факторов является обеспечение жилого помещения необходимыми для жизнедеятельности человека ресурсами (холодная и горячая...

Система вещей в антропологической перспективе iconЮрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей
Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память человечества, поэтому мы в конце концов непременно победим;...

Система вещей в антропологической перспективе iconКурсовая работа по дисциплине «бюджетная система рф» на тему: «Бюджетная...
Одним из механизмов, позволяющих государству про­водить экономическую и социальную политику, является финансовая система общества...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница