Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности.




НазваниеМонография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности.
страница3/14
Дата публикации14.06.2013
Размер2.25 Mb.
ТипМонография
www.lit-yaz.ru > Культура > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
^ 2. МЕНТАЛЬНОСТЬ: КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

2.1. Культурологические стратегии исследования

ментальности 

Исследователь, стремящийся объяснить типичные для какой-либо группы людей реакции на события, предвосхитить возможные реакции и варианты их поведения, часто исходит из принятых в данном социально-культурном сообществе аксиологических ориентиров, этических норм, эстетических канонов, религиозных верований и достигнутых знаний. Компоненты культуры отслеживаются им в содержательном плане, подразумеваемая связность и интеграция которых иногда обозначаются словом “менталитет”. И зачастую такая стратегия оказывается успешной: исследователь оказывается способным осуществить корректное  предвидение, исходя из содержательных особенностей “менталитета”.

В методологическом плане данный подход является феноменологическим. Исследуемые нормы и каноны, верования и ориентиры составляют феноменологическую плоскость культуры, на которой теоретик и располагает группы людей и отдельные личности с присущей им ментальностью. Последняя проявляет себя через действующие в данной культуре запреты, максимы и предписания. Частокол запретов отделяет разрешенное от запрещенного, а предписания и максимы задают парадигмы нормальных реакций, поведенческие образцы, базовую топологию оценок.

Эффективность феноменологического подхода, опирающегося на надежный фундамент синтетической трактовки содержательных компонентов культуры, формализуемых в общепринятых запретах, максимах  и предписаниях, однако, существенно ограничена следующими обстоятельствами.

Несомненные после З.Фрейда притягательность запрещенного и отторжение навязываемого приводят на практике к упорному и перманентному нарушению запретов. Человек то и дело проникает в зону запрещенного, влекомый кодом “хочется, потому что нельзя”. Именно поэтому, на наш взгляд, наиболее сильные запреты, систематическое нарушение которых разрушило бы культуру, в ней не формулируются, не кодируются посредством “нельзя”. Они фундируют и пронизывают культуру совсем иначе. Только в неявном, дорефлексивном виде им удается избегнуть вожделений и обрести незыблемую прочность предрассудка. Понятно, что такие глубинные запреты лишь косвенно, неполно, “с изнанки” могут быть выражены максимами или предписаниями; нет их, разумеется, и среди формулируемых запретов. Так в какой же форме они существуют?

Как ни парадоксально, их место — в сфере разрешенного, опосредующей запреты и предписания. Это зона свободы, персонального выбора, где сознающая личность не принуждаема социальным давлением, где она не ограничивается ничем таким, что заставляло бы поступать по какому-то шаблону, запрещало бы инициативу и оригинальность. Конечно, и эта зона озарена светом ориентирующих на общие ценности максим, но сам выбор звезды, свет которой кажется ярче и желаннее (не говоря уже о тактике приближения к пределам максимы), целиком и полностью зависит от индивидуального решения. Здесь возможны почти все решения,  вплоть до самых нелепых. “Можно, ибо имеет смысл” — таков код разрешенных и приемлемых решений. “Можно, но не нужно, ибо бессмысленно” — таков код разрешенных, но не приемлемых решений.

В столкновении этих кодов —  тайна и безотчетность исходных смыслов культуры. Нелепое  не нужно специально запрещать, оно скомпрометировано гораздо глубже, вообще выброшено за границы  смыслов. Речь, проект, решение или установка могут быть правильными или неправильными, красивыми или безобразными, эффективными или неэффективными, но они не могут быть бессмысленными. Вот здесь-то, на подразумеваемой границе, разделяющей осмысленное от бессмыслицы, и расположены невидимые для человека фундаментальные регулятивы. Выявить их, прояснить — это значит понять не только то, что говорит человек, а и то, что он вообще способен сказать, как он говорит.

При исследовании ментальности феноменологический анализ содержательного пласта культуры, таким образом, необходим, но недостаточен. Под феноменологической поверхностью культуры, заполненной поступками и речью, оценками и переживаниями, существует нечто молчаливое и невидимое, которое, однако, очерчивает и формирует все пространство ее феноменологического разнообразия и богатства. За явлениями стоит сущность, для игры мышц нужен несущий скелет, метрику и топологию пространств содержания культуры задает ее структура. Структурная культурология, вскрывающая глубинные пласты детерминации социального бытия личности, естественно и закономерно дополняет феноменологическую.

Поиск структурных оснований собственной культуры как попытка мыслить немыслимое, осознать бессознательное почти обречен. Даже анализируя иную, “не свою” культуру с позиции культурного отстояния, мы не можем выразить ее с трудом нащупываемые основания с желательной строгостью. Чтобы рассказать об ускользающем от дискурсии, в ход идут метафоры. Синхронность, дополнительность и связность культурных достижений часто объясняют просто содержательной спецификой “менталитета”, духом эпохи, ее “общим освещением”, “стилем творчества” или “строем мышления”. К.Леви-Строс осуществил фундаментальное исследование “бессознательных структур”, задававших суть древним культурам, однако его трактовка “бессознательного” как “символической функции, отличительной для человека” или как “совокупности доминирующих структур психологической жизни и внешнего опыта человека” [34] откровенно лишена определенности. Разве Э.Дюркгейм раскрыл в своем понятии “структур коллективных представлений” сколь-нибудь четкое значение самого “представления”? К.Г.Юнг и вовсе отстаивает принципиальную непостижимость “архетипов” средствами научного анализа. М.Фуко в работе “Слова и вещи” в качестве структуропорождающего начала культуры предложил понятие “эпистемы”, от которого позже вдруг... фактически отказался.

Исследуя культурный аспект ментальности, мы стремились заменить обычную и почти неудержимую метафоричность описания исходных оснований и доминант культуры простотой несущих  их структур. Такими структурами мы полагаем характерные для тех или иных культур “схемы универсума”. Прежде чем перейти к их конкретному анализу, сделаем еще два важных замечания методологического характера.

Глубинные структурные примитивы зачастую считают чем-то вроде аксиом, из которых авторы должны вывести  феноменологическое богатство культур. Но эти ожидания заведомо некорректны,  ибо связь структурных оснований с поверхностью культуры сложней и тоньше отношения видимости [38; 68]. Самый изощренный анализ принципиально не позволит  вывести реальный комплекс конкретных культурно-исторических событий из некого “доречевого”, “бессознательного”, “архетипического”, “эпистемического” или любого другого основания, включая и “схемы универсумов”. Структурные основания культуры способны задать не перечень обязательных следствий, а только веер их возможностей, очертить диапазон допустимых синхронизированных вариаций.

Второе методологическое замечание состоит в оценке и принятии некоторой, отличной от классической, модели детерминизма. Отрицание выводимости явлений культуры из ее структурного основания может быть воспринято как изъян и даже капитуляция лишь с позиций привычного для многих гуманитариев, но катастрофически устаревающего сегодня детерминизма, согласно которому наука призвана раскрыть все существующие в мире связи как причинно-следственные. Но уже связи синхронизации акаузальны, хотя и детерминистичны! Корреляционный анализ ныне распространен и эффективен, но разве прояснение корреляций проясняет каузальные зависимости? Условия событий, конечно, включают в себя их причины, но отнюдь не сводятся к ним, не говоря уж о том, что причина, как правило, влечет за собой не единственное следствие, а их статистический ансамбль.

Синергетика, исследующая открытые и сложные системы, к коим бесспорно относятся любые культурные явления, разработала сравнительно отличное от привычного понимание детерминизма: он не сводим к каузальным связям и имеет ясно очерченные границы, вне которых решающие моменты перемен индетерминистичны, хотя и обусловлены. Отстаивая синергетическую природу культуры, мы полагаем схемы универсума ее глубинным структурным основанием, подразумеваемым и безотчетным условием, на котором вырастает присущая культуре ментальность, складываются конкретно-исторические комплексы средств постижения и самоосуществления человека.

Ментальность, таким образом, задает ядро культуры, репрезентирует ее исходные смыслы через действующие в данной культуре запреты, максимы и предписания, очерчивает возможный и уместный диапазон семиотических средств культурного строительства.

2.2. Схемы универсума: порождение культуры
и формирование ментальности


Исходным понятием процедуры спецификации и связности культуры мы полагаем “схему универсума”.

“Универсум” традиционно понимается нами как “все сущее”, “мир как целое”. Поскольку человек непременно мыслит в универсуме и самого себя, то его жизненные смыслы, ценности и пристрастия окрашивают весь универсум культуры. В отличие от вещей объективного мира, существующего вне и независимо от человека, вещи универсума имеют своими признаками человеческие измерения и отношения, “ярлыки” человекоразмерных качеств. Универсум — это не отчужденная от человека объективная реальность, но мир, в который вживлен человек. Для того чтобы идентифицировать себя, ввести и очертить собственное “присутствие” (Хайдеггер) в мире, человек вынужденно и безотчетно выстраивает схематику универсума.

Схема универсума охватывает его существенные признаки, полагаемые в культуре атрибутивными, и задает способы постановки и разрешения проблем, которые в ней признаются актуальными. Она может интерпретироваться как основание, базис соответствующей ментальности. Глубинная природа упомянутой схемы препятствует экспликации последней в качестве исходной образующей ментальности. Однако было бы неверно выводить детерминируемые схемой универсума ментальные структуры из системы самой культуры, не вскрывая их генезиса.

Элементы схем универсума складываются соответственно некоторой общепринятой в культуре конкретно-исторической версии отношения человека и мира. Изъятые из схемы, они тотчас лишаются прежнего аутентичного смысла. Будучи частью универсума, его элементом, человек в своих существеннейших чертах всегда пребывает в смысловых измерениях той или иной схемы универсума. Традиционно восходящее к И. Канту понимание “схемы” как обозначения априорной архитектоники единства знания. В отношении к культуре оно как раз и означает то потаенное структуропорождающее начало, которое задает пространства феноменологического разнообразия.

Разным культурам присущи разные схемы универсума. В зависимости от того, из каких элементов состоит та или иная схема, какого рода отношения между элементами постулированы ею, человек способен к той или иной речи, т.е. способен как-то мыслить, переживать, что-то говорить об универсуме и себе самом. Пространства речи, возможные в некоторой культуре, открыты и очерчены схемой ее универсума. Речь обречена оставаться в определенных границах, руслах, ограничивая тот диапазон небессмысленного, за пределами которого в данной культуре невозможно никакое понимание и созидание, царит бессмыслица, или, как выразился Р. Барт, “нулевая степень письма”. Обнаружение границ собственного понимания столь же затруднительно, как попытка мыслить немыслимое, осмыслить бессмысленное. Ментальность как неотъемлемая составляющая речи задает систему способов языковой репрезентации действительности того или иного универсума в сознании человека.

Речь и ментальность располагаются в определенных пространствах, где они эффективны и специфичны, посредством характерного им дискурса. Способы сочленения элементов речи и их развертки в линейные (но отнюдь не одномерные) последовательности, т.е. дискурс, естественно, составляют необходимое условие бытия любой речи. Отличия дискурсов задают различные русла речи.

Те или иные речь и ментальность, отличаясь дискурсом, как правило, отличаются и номенклатурой возможных  и предпочтительных семиотических средств. Отслеживая семиозис, мы вправе надеяться на возможность проникнуть в потаенные глубины культуры, понять и предвидеть тенденции ее изменений. Культуры обычно разительно отличаются присущими им дискурсом и семиозисом.

Кроме того, подразумеваемые, но неявные схемы универсума фундирующие культуры манифестируют посредством стратагем. Стратагемы культуры — это попытки выявить безотчетно полагаемые элементы схем универсума, предложить актуальную модель их координации. Стратагемы охватывают всю проблематику постижения человеком универсума и самоосуществления человека, задают перечень полагаемых существенными тем, о которых ведутся перманентные дискуссии, волнующие конкретно-исторического человека.

Специфицировать ту или иную культуру, следовательно, означает соотнести  ее с определенной схемой универсума, открытыми ею пространствами небессмысленной речи, с особенностями дискурса и семиозиса, с ее стратагемами и набором тем. Так обнаруживаются базисные характеристики ментальности, задаваемой определенным типом культуры.

2.3.  Универсум  ментальности современника

Описать схему универсума, оставаясь в границах речи, открытых самой схемой, — так же трудно, как обнаружить собственные предрассудки, будучи им же подчиненным. Способны ли мы усмотреть течение русел речи, если мы — лишь частички несущегося в них потока, если границы его берегов совпадают с границами мыслимого и немыслимого? Чтобы увидеть лабиринт, нужно выйти за его пределы, посмотреть на него со стороны, сверху. Поэтому попытки описать свою схему универсума неизбежно сопряжены с аберрационными искажениями: когда за мелким мы не видим великого или наоборот —  временное и иллюзорное принимаем за вечное и сущностное. Аберрационные помехи, наверное, стали бы неодолимыми, если бы современный мир культуры не был связным миром.

Что происходит с нами, когда мы прикасаемся к иным — прошлым или сосуществующим с нашей — схемам универсумов, проникаем в основания ушедших культур или даже бегло знакомимся с фрагментами речи, продуцируемой отличными от нашей схемами универсумов? Вот уже несколько столетий большинство людей живет в связном мире — как во временнóм, так и в пространственном смыслах, — поэтому подобных соприкосновений ныне умудряются избежать немногие. Хотя полнота такого контакта весьма различна и часто незначительна, микроб неединственности основ собственного бытия уже проник во все культуры. Порожденные им ростки сомнения и рефлексии составляют крохотные островки, куда иногда попадает человек, не то чтобы не отягощенный предубеждениями, но уже не всецело им подчиненный. Оттуда-то, с дистанции условного и неполного отстояния, он и способен заметить свою странную зарождающуюся способность мыслить немыслимое, дерзнуть осуществить попытку добраться до истоков собственной речи и основ бытия, оставаясь в их пределах.

Так мы начинаем замечать темы, которыми поглощены, реконструируем питающие их стратагемы и даже готовы высказать предположения о нашей схеме универсума, которая продуцирует эти стратагемы и темы.

Первой заметной отличительной особенностью современного универсума является его техногенный характер. Мы без колебаний определяем нашу цивилизацию как техногенную. Современное стандартное объяснение человеком собственной природы, обретшее едва ли не дидактический характер, состоит в идее приспособления, подчинения действительности человеческим потребностям, тогда как любое иное живое существо само приспосабливается к миру. Преобразованная в интересах человека “искусственная природа” окружает его и охраняет  от “дикой природы”.

Человек всегда окружал себя артефактами, но многие тысячелетия они отнюдь не составляли такой цельной,  мощной и малопроницаемой оболочки, которой мы окружены сегодня. Скорее они оставались отдельными вехами, отгораживающими человека, искусственными точками опоры жизни человека в естественном мире, поставленными там, где без них нельзя было обойтись. Прежняя кисейная завеса артефактов, конечно, не могла возмутить “общего порядка природы”, составляющего суть бытия в классической схеме универсума Нового времени. Не могла она ни противостоять  “тварной эманационной иерархии”, отличающей ментальность средневековья, ни соперничать с “космической гармонией” античности. Тем более что в древности артефакты в качестве ритуалов и табу оставались лишь малой частичкой уберегающих от хаоса сил [подробнее см. 66]. В универсумах прошлого робкому миру артефактов не могло быть отведено сколь-нибудь заметного места.

Последние два столетия плотность мира артефактов стремительно растет, вмешательство человека ныне  достигло планетарного масштаба, сравнимо с мощью природных катаклизмов. Новейший универсум, таким образом, невозможно мыслить, не замечая и не выделяя его особой, поместившей в себя человека структуры: искусственного мира, преобразованного самим человеком.

Окружающий себя оболочкой артефактов человек и самого-то себя способен идентифицировать прежде всего как деятельностное существо. В этом характерное отличие ментальности современника, ее специфика и даже сущность. Если буддисты или даосы находят смыслы бытия в “недеянии”, “у-вей”, в “отрешении”, то доминантой человеческого бытия в техногенной цивилизации является, напротив, активность, деятельность, преображение. Чем для нас различны люди и культура? Прежде всего — программами деятельности и сопряженными с ними мотивами и волевыми актами. Когнитивные акты, построение восприятий и языковые игры современные исследователи единодушно истолковывают как активистские; даже ценности, смысложизненные ориентиры, как мы полагаем, скорее созидаются, чем созерцаются. Конструирование и практика стоят у истоков познания и венчают его, составляют его цель и основу. В целом главное предназначение и способ бытия человека ныне воплощаются в постигающей и преобразующей универсум деятельности.

Завязший в глубинах мира артефактов, как насекомое в янтаре, человек обречен смотреть на мир сквозь искажающую и окрашивающую толщу. Его ментальность рассматривает техногенную жизненную среду не только как благо, но и как источник спасения. Он и впрямь может подумать, что не исчез и не превратился в прах только потому, что окружил себя этой спасительной сгущающейся оболочкой. Он часто охотно ограничивает себя путешествиями в ее спасительной толще, собранием коллекций накопленных временем сокровищ и тогда говорит — в истории уже было все; или, наоборот, озабочен ее приростом и тогда полагает, что прошлое — это только преодолеваемая обуза. Техника из одного из средств самореализации человека незаметно и жутко зачастую становится ее преимущественной целью, жизнь человека — придатком и частью машины. Сметет ли век техники в небытие культурное наследие, застынет ли человек в обезличивающей бездуховности стандартизации, а общество — в стереотипе и убожестве растущего потребления? Именно эта безрадостная перспектива беспокоила уже романтиков, а у Кьеркегора и Ницше тревога перерастает в отчаяние.

Смутная неудовлетворенность и фрустрация обывателей техногенной цивилизации резко усилились в ХХ в. с обнаружением реальности экологической катастрофы. Спасительная оболочка мира артефактов вдруг превратилась в источник главной опасности. Как, наверное, ни в одной иной цивилизации, невротизм стал обыкновением. Человек теперь чувствует себя погребенным под толщей “второй природы”, стремится вырваться из ее удушающих объятий. Великолепно отлаженная действующая машина для многих — не образец бытия и его будущее, а его злая карикатура. Где же нашел человек эти новые ценности, как обнаружил смыслы и точки опоры за пределами как будто бы абсолютно поглотившей его драгоценной плотности искусственного мира?

Вопрос о ценностях, составляющих главную смысловую ось ментальности, ее несущий стержень, применительно к схематике универсума заключается в том, чтобы понять, какой же именно элемент схемы универсума является ее аксиологическим центром. В античности, например, таким центром был Космос, а в средневековье — Творец. Современный же Homo faber, покоривший мир, сам стремится вообразить себя его центром.

Что, кроме самонадеянности, означает настойчивое модернистское стремление поставить человека в центр универсума? Этому, на наш взгляд, есть гораздо более глубокие основания, чем эгоизм, гордыня и тщеславие. Один из важнейших результатов развития культуры последних двух столетий, если обобщить мировоззренческий смысл многих достижений науки и философии, состоит в открытии небеспредпосылочности любых наших актов постижения и самоосуществления. Tabula rasа — нелепая и архаичная спекуляция уже для Канта и Менделя, психологи и культурологи стремятся отрефлексировать архетипы, Фихте и Гуссерль ищут “чистые формы” постижения, после Кассирера или Бора субъект и объект познания немыслимы в абсолютном отстранении. Сам акт бытия человека возмущает мировой порядок и является его частью.

Мы способны хоть как-то разобраться в них, наблюдая собственную активность, то, как мы конституируем условия бытия. Ментальность современного человека открывает его как действующее лицо. Если в классической схеме универсума глубина человека измерялась последовательностью шагов рефлексии — представить представление, затем представление представления и т.д., — то теперь сложность человека, помимо способности рефлексии, заключена прежде всего в изначально активном бессознательном, потаенно вмещающем условия бытия и формирующем те самые представления (ментальные формы), в которых ранее видели лишь безразличные копии вещей. Человек обнаружил себя там, где ранее оставался невидимым, и эта найденная биологическая и социокультурная природа, сосредоточившая ценности и опосредующая его взаимодействия с миром, оказалась истоком активности.

Полагая себя центром универсума, наша ментальность, однако, тут же делает уступку, ограничиваясь от трансценденции условиями постижения и самоосуществления: тем самым сосредоточивший ценности центр фактически смещен на пограничье собственного бытия, в опосредующий слой, где Я и мир, субъективность и объективность, культура и природа смешаны и слиты. Так мы постулируем себя как деятельностное существо, а рефлексия условий деятельности становится исходным этапом превращения наших замыслов и любознательности в технологии и науки. Хорошая рефлексия и изобретательность позволяют развернуть спутанный клубок трансценденталий в линейную, эмпирически интерпретируемую последовательность научно-технической и логической речи — т.е. открывают возможность успешной формализации.

Другим ударом по мнимой уникальности и универсальности стратагемы формализации явились убийственные результаты теоремы Геделя о невозможности обоснования полноты и непротиворечивости любой формальной системы ее собственными средствами. Твердыня и предмет гордости превратились в уязвимое место, формализация с необходимостью дополняется интерпретацией — дешифровкой  лежащих за формами смыслов, свободным, не скованным логической необходимостью и последовательностью поиском неочевидных значений постигаемого среди смыслов, накопленных временем и культурой.

Трансценденталии и условия человеческого бытия составляют как бы два полюса, между которыми благодаря встречному движению формализации и интерпретации существуют биения силового поля современной культуры. Но если формализация вполне определенно постулирует потусторонность трансценденции условиям бытия человека, то интерпретационный поиск с готовностью обнаруживает трансцендентальные смыслы не только за пределами человеческого бытия, но и в нем самом. Не между этими ли двумя типами трансценденции мы стремимся  разместить конституированный нашей ментальностью универсум и ищем его мнимый центр?

Чтобы разобраться в возможностях речи, открытой современной схемой универсума, в ее типичных дискурсах и особенностях ментальности, обратимся к специфике рефлексии, присущей нашему времен. Рефлексия, к которой мы способны, оказывается изначально расщепленной и увлекает нас либо по пути формализации, либо в русло интерпретации. Наиболее отчетливо это важнейшее обстоятельство обнаруживается, как и следовало предположить, в философии — ибо рефлексия над универсумом и составляет ее предмет. Впервые предмет философии перестает быть единым,  неуклонно поляризуются два ее главных направления.

Плоскость  (или поверхность) условий бытия, столь притягательная в стратагеме формализации, является главным объектом критики и преодоления со стороны приверженцев интерпретационного подхода. Почти физически-наглядно К.Ясперс озабочен опасностью “увязнуть”, “укорениться” в условном бытии и находит без-условное, подлинное бытие в свободном “парении”, экзистенциональном кружении возле скрывающей ценности трансценденции. Начиная от Гуссерля, экзистенциональный поиск смыслов бытия ведется принципиально вне феноменологической плоскости. Ключевые понятия герменевтики или философии жизни открыто диссонируют канонам формализации своей парадоксальностью, символичностью и хронической недосказанностью. Афоризм Ницше — многозначная притча, Витгенштейна — атомарное высказывание. Гартман строит онтологию как теорию бытия, Хайдеггер или Сартр видят истинное проявление человека как “вне-бытие” или “вне-себя-бытие”.

Н.А.Бердяев ощущает человека “заброшенным” в историю, его проблемы отнюдь не разрешимы техническим, правовым или каким-либо еще  прогрессом, ибо смысл истории ей неимманентен, он лежит за пределами. Пафос понимания человека как творца истории неуместен, Барт или Сартр полагают деятельностно-преобразующие усилия человека по приведению мира сущего к миру потребного будущего  тщетными и неоправданными попытками человека стать на место Бога, ибо подлинная экзистенциональная ценность не может означать качества проектов созидаемого мира или основания их выбора, а есть сама возможность выбора. Феноменально-исторический мир оказывается “судьбой”, пленившей человека, но свою свободу и свое Я он может обрести только за его пределами. Там, в разреженном пространстве трансценденции, свободном от конкретно-исторической и социально-культурной обусловленности, и обитает экзистенциальная метафизика. Осмеянный иррационализм вышел из подполья и стал нашим привычным спутником.

Исходным пунктом разветвления современной ментальности является философия Канта: его “условный” и “категорический” императивы принципиально несводимы, нравственный закон дан априорно и не зависит ни от научной, ни от философской рефлексии. Он же первый и попытался наметить возможное поле синтеза утилитарно-целесообразного и нравственно-эстетического в учении об априориях. Неокантианцы надеялись соединить значимость и смысл в сферах “чистых логических форм” и “трансцендентального субъекта”, марксисты — в “революционной практике” и в личности как “ансамбле общественных отношений”, Фрейд и Юнг — в “бессознательном” и его “коллективных формах”, религиозные философы — в вездесущей благодати “точки омеги”, “общего дела” или “любви”. Создано  много разнообразных систем, плодотворных и увлекающих нас в той или иной степени. Но состоялся ли синтез?

Ни в коей мере. Стратагема формализации, объединяющая современную науку и сочленяющая трансцендентальное с феноменологическим отношением выводимости, не способна достичь большего, чем описать наблюдаемое и переживаемое на основе некоторой онтологии. Но сама эта онтология не может быть зафиксирована нами с желательной полнотой и надежностью! Как зыбкая тень на стене платоновской пещеры, она — только намек на представление того, что непредставимо, только  заведомо неполная и несовершенная попытка мыслить немыслимое: подлинный источник тени ускользает от мысли и представления в неразличимость трансценденции.

Мы уверены после Геделя, что предательская несостоятельность предметного языка может быть обнаружена лишь с помощью метаязыков, и охотно умножаем зеркала и уровни рефлексии. Ментальные структуры разветвляются, но увеличиваются ли при этом ментальные возможности? Научная речь свободно переходит с одного уровня на другой, вглядываясь в многократно отраженное изображение, мы уже только строим догадки, что в нем — от предмета, а что — от наших способов постижения. Вопреки намерениям рефлексия приводит также к несуразице и смуте, когда мы уже не в состоянии различить, то ли жизнь и мир и вправду всамделишны, то ли все — только сон, в котором мы видим себя бодрствующими.

Вопрос о единстве научного знания предполагает дискуссию о том, насколько правомерно ту или иную найденную структуру трансцендентального полагать достаточно репрезентирующей все поле трансценденции. Но уже в силу потенциальной неисчерпаемости трансценденции любое такое предложение оказывается скомпрометированным. Мы объявляем редукционизм порочным, но все же это не мешает нам стремиться к нему: “...И впасть... как в ересь в неслыханную простоту”. Однако почти ничего, кроме смутной метафизической надежды на связность и универсальность бытия, не позволяет нам считать когда-либо достижимой однородность покрывающей поле знания рефлексии.

Мы не думаем, что эта надежда беспочвенна и что картина мира когда-нибудь рассыплется на прекрасные, но несоизмеримые и непригнанные осколки. Наши постигающие устремления не только специфицируют разные отрасли знания, но и формируют новые дисциплины, лежащие на пограничье ранее обособленных наук. Единственное, что тревожит современную мысль, — это вопрос о рамках творческих возможностей человека, придающих единство эвристическому продукту. Так способны ли мы, оставаясь в универсуме, мнимым центром которого являемся сами, обоснованно утверждать, что мир связан сам по себе, а не потому, что иначе мы его не в состоянии вообразить?

Обрисовывая контуры современной ментальности, отметим в заключение еще одну ее существенную особенность, продуцируемую схематикой нашего универсума.

Атрибутивной чертой техногенного универсума является его необходимая, ни на миг не прекращающаяся изменчивость. Нельзя остановить деятельность человека — ведь это способ и условие его бытия, — и эта повсюду разлитая деятельность перманентно преобразует природу, общество и самого человека, созидает историю. Необратимый поток времени подхватывает и неудержимо несет нас. Инновация, оригинальность составляют стержень техногенной цивилизации. Стремление максимально раскрыть себя совмещено для нас с неистребимым движением к новому. Человек творит историю и самого себя реализацией нового в формах “еще-нет бытия” (М.Блок), бытие есть длительность, творчество и свобода (А.Бергсон).

Развитие и прогресс стали нашими идолами. На логической кривой развития ее вершина означает стабилизацию и одновременно застой и начало распада. Высшее совершенство подозрительно и преходяще, в любом прекрасном созревшем плоде намечены ширящиеся точки гниения. Мы обречены на вечную гонку, потому что не в силах отделить привлекательность успокоившегося баланса от отвратительности продуктов застоя.

Нас, однако, увлекает то, что людям с другой ментальностью, возможно, показалось бы малозначащим, почти эфемерным: то мы всерьез озабочены прошлым, которого уже нет, то пускаемся в спекуляции о несуществующем будущем, куда помещаем свои идеалы. Стремительный бег времени необратимо истончает настоящее до пленки, кратчайшего мига, разделяющего необъятные массивы прошлого и будущего. Но именно в нем физически живет человек, несомый током времени, и что ему остается, как не пытаться расширить настоящее тоской по прошлому и мечтой о будущем? Если и впрямь для счастья нужен покой, то, согласитесь, наш мир на внешний взгляд рискует показаться не очень-то пригодным для счастливого обитания.

Обыватель общества потребления — это infant terrible техногенной цивилизации, он готов забыть о только что надкушенном великолепном плоде лишь потому, что его манит неизведанный. Феномен моды доводит до карикатуры и парадокса нашу уверенность в рациональной предпочтительности стремления к новизне: мода кружит, то и дело возвращая к презрительно ранее отвергнутому, зачастую заставляет предпочитать неудобное, а иногда и нелепое, отказываться от удобного и пригодного. Плененный масс-культурой человек движим невидимым кукловодом и радуется безделице, отмеченной печатью суперновизны. Духовность умирает, за счастье принимается его суррогат — довольство обладанием и властью, умение жить “в ногу со временем”. Наш экзистенциальный топос — в “кануне бытия” (В.С.Библер), человек с техногенной ментальностью обитает в пограничье изначального и неведомого, в точке касания космоса и хаоса 1. Его бытие не может быть необходимым и даже действительным, а только возможным.

Подхваченные и увлеченные потоком историчности, мы в значительной мере утратили уверенность в разграничении объективной и социальной темпоральности: творит ли сам человек свою собственную историю или он — только игрушка и “глина” (П.Сорокин) внешних его бытию творящих факторов и сил, является ли “сознавший себя эволюцией” (Т. де Шарден), или человеческое бытие — только хитросплетение чуждых ему историй? Устанавливая, сдвигая или сметая эту границу, наша ментальность способна наполниться достоинством космического масштаба или, напротив, уничижением ощутившей собственную деградацию марионетки. Где бы мы ее, однако, ни провели, она остается имманентной техногенному универсуму, темпоральность которого — наш крест и единственная наша надежда.

1 В гл. 3 приведены экспериментальные данные, подтверждающие этот вывод.

2.4.   Способы бытия человека в культуре

В универсум культуры, куда включены и экономика и политика, человек вовлечен двумя универсальными способами: деятельностью и созерцанием.

Категория деятельности, описывающая первый из способов бытия человека в культуре, разработана в праксеологии и системных исследованиях достаточно полно: изучены структура деятельности, варианты типологий, ее компоненты. Значительно хуже, в силу разных, связанных с особенностями современной схемы универсума причин — теоретических, идеологических, исторических — исследована категория созерцания, которую зачастую сводят к сенсорно-перцептивной деятельности или полагают просто недоразвитой деятельностью, находящейся в стадии становления. Между тем деятельность без созерцания вообще невозможна, так как ее смыслы — то есть то, ради чего человек действует, коренятся отнюдь не в деятельности, а в созерцании бытия, в экзистенции и самопостижении. Чтобы типология бытия человека в культуре была достаточно полной, следует выяснить формы деятельностного бытия, формы созерцательности, а затем проследить их возможные субкультурные сочетания.

Четыре исходные формы деятельностного бытия человека в культуре заданы пространством двух измерений: интенсивностью деятельности (И) и ее продуктивностью (П) (рис.1):           











 
 

       Д I                                           Д III

 

 

      Д II                                          Д IV

Рис.1
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconВлияние русского языка на формирование российской ментальности
...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconИзменения ментальности городского населения российской провинции в конце XIX начале ХХ века
Изменения ментальности городского населения российской провинции в конце XIX – начале ХХ века

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconВ современных условиях финансовый менеджмент предприятия приобретает...
Целью данной работы является исследование теоретических основ организации финансового менеджмента на предприятии и проведение комплексного...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconАктуальность темы исследования
Целью данного исследования является разработка методологических основ организационно-экономического механизма создания' ис использования...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconИфраимов А. Х., к э. н., доцент
Целью изучения дисциплины является формирование у студентов экономического мышления на основе теоретических знаний о закономерностях...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconН. А. Вершинина структура педагогики: методология исследования монография
Структура педагогики: Методология исследования. Монография. – Спб.: Ооо изд-во «Лема», 2008. – 313с

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconВозможно ли «объективистское» религиоведение?
Что такое религиозный опыт? Что такое вера? Что такое сакральное и профанное? и т д. Или даже традиционный для западной религиозно-философской...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconМонография представляет собой попытку сравнительного систем­ного...
Август – 48. Уроки прошлого. (научное киллерство, к истории советской генетики, к феномену распада ссср)М.: Ргау−мсха им. К. А. Тимирязева,...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. icon1. теоретические аспекты обеспечения охраны труда
Целью исследования является совершенствование действующей системы охраны труда на основе теоретических сведений и фактической информации,...

Монография является итогом первого в Украине комплексного исследования, посвященного разработке теоретических основ изучения феномена ментальности и поиску эмпирических показателей политической ментальности. iconАктуальность проблемы. Обеспечение населения чистой питьевой водой...
Целью исследований является разработка на основе комплексного анализа эколого-гидрогеологических условий региона теоретических положений...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница