Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и




НазваниеЭйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и
страница9/27
Дата публикации20.07.2013
Размер4.71 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   27
ГЛАВА 14

^ ПЛОД СОЗРЕЛ

Как было написано, — я должен быть верен кошма­рам своего выбора.

Джозеф Конрад «Сердце тьмы»

Я представляю, что большинство читателей мог­ли бы спросить: «При таком медовом месяце, после таких оскорблений, почему вы продолжали поддер­живать эти взаимоотношения, становясь одним из козлов отпущения в группе?»

Причина лежала глубоко в моем детстве и юно­сти. Я изучала цигун и другие боевые искусства как духовную практику, — я была «духовно ищущей» в 70-х и написала оригинальную книгу о хилерстве и телепатии. И я с благоговением относилась к Кар­лосу, одному из величайших учителей и авторов моего поколения.

Когда отец, которого я обожала, умер в 1990 году, в течение двух лет я нашла в Карлосе приемного отца. Я была «помолвлена» с лицом, замещающим папу,— фактически тот же самый возраст, оба — ав­торы бестселлеров и писатели, взрывающие устои общества, авторитеты для целого поколения. Я осоз­навала только половину своих мотивов.

Мое семейство, хотя и было одарено множе­ством талантов, было также не вполне приспособ­лено к жизни. Когда напряжение в доме стало не­ выносимым, каждый разработал свою стратегию

выживания.

Моя мать страдала от постоянных нервных сры­вов, последовавших за прервавшейся карьерой фо­тожурналистки Голливуда, вызванной необходимос­тью воспитывать двух детей. Брак моих родителей, который начинался как истинно счастливый союз влюбленных и равных, терпел крах из-за страха замкнутых пространств моей матери и частых от­лучек папы, его рабочих командировок. Моя мать чувствовала себя несчастной, брошенной и одино­кой. В соответствии с их ценностями (и таких се­мей было немало в их поколении) развод даже не обсуждался. Любовные интрижки на стороне, на­стоящая брань и оскорбления стали частью их жизни.

Моему отцу были прописаны сильные амфета­мины для контроля над весом, он напивался в оди­ночестве под утро, чтобы снизить эффект стимуля­торов.

Вся семья знала, хотя мы никогда не говорили об этом, что он имел серьезную любовную интригу с одной журналисткой и еще несколько коротких ро­манов. Все же однажды он объявил мне в присутствии матери, что, если бы она когда-либо обманула его, он немедленно разорвал бы брак Я обожала отца и боя­лась, что развод оставит меня на попечении матери.

Мой брат Дэвид, на восемь лет старше меня, убе­жал в свой собственный мир логики и чисел. К семи годам он изобрел статистические игры, и это закон­чилось пожизненным романом с информационны­ми системами. Наряду со страстью к спортивным состязаниям это привело его к тому, что он стал известным историком Олимпийских игр. И девочкой, и подростком я боготворила его. Только мой восьмилетний брак и возраст— мне было уже больше двадцати лет — позволил образо­ваться некоторой дистанции между нами. До тех пор мой брат представлял собой идеал человека,

способного порвать связь с семейным домом. Пос­ле того как я провела свою юность в школе-интер­нате в Новой Англии, я переехала в Беркли и жила вместе с Дэвидом.

Его способность, подобно Гудини, «выпутывать­ся» из семейных цепей казалась мне волшебной. Когда мы возвратились в дом наших родителей, что­бы писать книги, это было временным явлением. Даже в этом случае напряженность порой была про­сто невыносима. И, напротив, в последние годы мое семейство часто переживало счастливые, интерес­ные времена, когда мы совместно трудились над составлением «Книги списков», колонки для «Сигни-фика», и в период хождения по передвижным книж­ным магазинам в Лос-Анджелесе. Вся семья вместе с удовольствием наблюдала развитие Уотергейтского скандала, что сближало нас.

Будучи ребенком, я ощущала нарастающую от­чужденность моих родителей, и уходила в мир вол­шебных сказок, жадно читая, сочиняя стихи и ко­роткие рассказы. Самые любимые воспоминания о моей матери — это когда она брала меня в библио­теку и помогала выбирать на стеллажах волшебные мифы и басни. Эта страсть привела меня к карьере романиста и биографа.

Когда семейный прессинг становился невыноси­мым, отец просто вставал и выходил из-за обеден­ного стола или из телевизионной комнаты в свой кабинет, что6ы писать. Или, что было гораздо хуже, уезжал из страны на длительные периоды, работая как иностранный корреспондент, позже проводя время в биографических исследованиях для своих романов.

Обо всем, что ее окружало, мать отзывалась с мрачным сарказмом. Нас веселили ее остроумные замечания в стиле Дороти Паркер и пугало, если ока становилась все более и более язвительной.

В начале шестидесятых наши портреты, как представителей образцового семейства, печатали в

«Лайф». В шесть я улыбалась для камеры, сжимая

нашего кота. Десятилетия спустя журнал «Пипл» увековечил изображение, на котором мой отец, брат и я были запечатлены во время написания

серии «Книг списков», которые долгое время воз­главляли рейтинг бестселлеров «Нью-Йорк тайме».

Неоднократно поклонники говорили мне: «Я не могу пережить один-единственный обед с моими родителями! Как же вы делаете это? Какие вы все Внутри своего клана мы никогда не говорили с наших проблемах, вместо этого мы прятали их куда подальше. Несмотря на семейные сцены, чрезмер­ное употребление стимуляторов и ссоры, мы сосуществовали бок о бок, проявляя любовь и уважение шутя и напряженно работая.

Когда мой отец умер от рака поджелудочной железы, не было ничего неожиданного в том, что я влюбилась в мужчину, которого знала и который имел влияние, равное магической харизме моего отца; потрясающий талант рассказчика, мудрость, опытность и невыразимое обаяние. Я поверила, что нашла подлинный духовный путь, который исцелит глубокие раны детства.

Отец редко проявлял свою любовь ко мне — иногда «морковка одобрения» появлялась и затем



Семья Уоллес, 1966 год





убиралась. Карлос был чрезвычайно искусен в этой «технике», она стала центральной в его философии. Конечно, в отличие от моего отца он рассматривал ее как «путь воина», как форму жестокой магической любви. После террористической атаки одиннадцатого

сентября 2001 года аббревиатура PTSD — Post-Trau­matic Stress Disorder31стала широко известна, смысл ее состоит в длительном переживании последствий перенесенной эмоциональной травмы. Десятиле­тия назад медики полагали, что только солдаты, участвовавшие в сражениях, страдают от этого синдрома с его разрушительным страхом и кошма­рами. Многие из страдающих этим синдромом были вынуждены вести замкнутый образ жизни, боясь выходить из дома, чтобы внешне безобидные события (например, какая-то особенная песня, пу­гающее местоположение) вдруг не возобновили проявление этих симптомов.

Теперь мы знаем, что PTSD может быть вызван многими вещами, такими как переживание послед­ствий природных катастроф, развод, постоянное физическое или эмоциональное унижение, суици­дальные проявления, утрата любимых людей, «про­павших без вести» (на войне или по другим причи­нам), потеря ребенка, супруга (супруги) или друго­го близкого человека. И выход из секты также может приводить к ощущению потери желанной «доброй семьи».

Карлос всегда говорил, у нас есть «десять минут до полуночи», потом «пять минут», потом «одна», по­этому наши надпочечники до истощения выраба­тывали адреналин. От страха, что тебя выгонят, что кто-то обойдет тебя, унизит публично или наедине. Страх потери Небес, второго внимания сделал мно­гих из нас истощенными, хроническими больны- ми. Была только одна вещь, которую я точно зна­ла, — то, что управляло моей жизнью, должно было быть свободным от желания. Я не нуждалась в любви, или известности, или деньгах, или счастье, или друзьях — все эти вещи могли быть потеряны, или могли умереть, или их могли отнять, или я могла уронить и разбить их, как хрупкое стекло.

Карлос предложил мне мир, наполненный неже­ланием, разрушением вещей, пристрастий, отноше­ний, — мир, который, как я верила, сделает меня сво­бодной Я должна была только слушаться Карлоса, выс­меивать себя, или любого гуру, голливудские стремления Энди, или мое обеспеченное, полное впечатлений и роскоши детство, чтобы чувствовать себя свободнее. Я верила, что он освободит меня от моих земных забот и целей.

Послушав его совета, я выбросила свои книж­ные обзоры. Кто-то из членов группы сжег свое сви­детельство о рождении, полагая, что это поможет уничтожить старую, злую сущность. Я пожертвова­ла всеми вещами, которые любила. Эти действия заставили меня почувствовать, что я стала ближе к тому, что Карлос называл «нечто», я надеялась, что он заметит мою жертву, оценит мои нелегкие уси­лия и будет любить меня еще больше.

Среди женщин в группе обычным физическим проявлением постоянно нарастающего страха и стресса было преждевременное исчезновение менст­руаций. Одна из членов группы в свои тридцать лет и при нормальном весе не имела менструаций мно­гие годы. Недавние исследования показали, что при условиях, в которых мы жили, и мужчины, и женщи­ны часто теряют вторичные половые признаки.

Увлечение сексом, стимуляторами и спиртны­ми напитками, конечно, запрещалось, хотя многие тайно позволяли себе это. Платой за то, чтобы быть со своей семьей, были жестокие удары по нашим иммунным системам. Мы жили по «модели выживания». Хроническая депрессия — общая реакция на PTSD. Внутри группы отслеживались признаки де­прессии, которые расценивались как слабость и на­казывались, если наши улыбки не были яркими или казались не настоящими. Воин не имел права по­зволить себе такие человеческие слабости, как печаль и отчаяние.

Уже в последние годы пребывания в группе я нашла книгу под названием «Я не могу преодолеть это. Руководство по выживанию при травмах» док­тора психологии Афродиты Матсакис, которая на­правила меня на путь исцеления. Сначала она на­столько задела меня за живое, что я просто не могла ее читать без слез.

Я узнала, что в 1975 году психолог Мартин Селигман провел ряд известных экспериментов, настолько убедительных, что после них вошел в употребление термин «синдром выученной беспо­мощности».

В экспериментах Селигмана животные, которые не могли никуда убежать, неоднократно получали шок от удара током. Как писала Матсакис «Сначала животные боролись, пробовали уходить и кричали от боли или гнева. Потом они погружались в апатию и отчаяние. Позже, во втором цикле экспериментов, те же самые животные снова были подвергались воздействию тока —только на этот раз, нажимая рычаг или выполняя какую-то другую простую зада­чу, они могли предотвратить удар. Но они не прила­гали никаких усилий, чтобы сделать это.

Животные научились быть беспомощными. Ви­димо предыдущий опыт психологически подейство­вал на них так, что даже когда им предлагались сред­ства спасения от боли, они не могли выполнить простое действие, которое прекратило бы их страда­ния».

Хорошо известный «синдром битой жены» явля­ется весьма ярким примером усвоенной беспомощ­ности. Ученые наблюдали, что длительное страдание ведет к появлению тех же самых признаков у людей. В дополнение к продолжительному пребыванию в унизительной ситуации другими признаками явля­ются «вспышки гнева и агрессивности, сопровожда­ющиеся оцепенением или апатичностью, отчаяни­ем, недостатком интереса к еде, сексу или игре» (Ван дер Долдэ, 1988; Росси, 1986).

Доктор Матсакис на самом деле выразила мои чувства, когда написала: «Главная причина, по кото­рой людям, подвергающимся издевательствам и наси­лию, трудно уйти от него или ударить в ответ, — это усвоенная беспомощность ...они привыкли к глубо­кому, всеобъемлющему чувству бессилия...»

Согласно мнению экспертов в этой области, по­степенное восстановление возможно. В идеале са­мой эффективной помощью может стать неосуждающий врач, хорошие друзья и терпеливый, благо­склонный партнер.

Джон Г. Аллен, доктор психологии, написал в сво­ей книге «Как справиться с травмой. Руководство к самопониманию»: «Здравый смысл диктует, что тот, кто был неоднократно травмирован, с кем плохо обращались, будет делать все возможное, чтобы убе­жать или, по крайней мере, держаться на расстоянии от источника травмы. Но все же мы непрерывно наблюдаем противоположное...

Возможно, это трудно понять, но издеватель­ства, насилие и плохое обращение могут фактичес­ки усилить связи в отношениях. Нельзя сказать, что этот феномен присущ только людям... Возможно, не так трудно объяснить, почему человек поддерживает отношения, несмотря на злоупотребление довери­ем и насилие, — любые отношения могут быть луч­ше, чем отсутствие взаимоотношений вообще».

В то время, когда группа переживала один из своих наиболее темных периодов, нас часто убеждали быть «светлыми» или что наше «новое настро­ение — это сама легкость». Мы повиновались или пробовали чувствовать себя так и отвергали наш

единственный путь к здоровью — свободе оплаки­вать потери и разлуки.

Некоторые в группе были крайне сдержанны, скрытны, какой позже стала и я, по отношению к Муни, Флоринде и Тайше, они рыдали и бушевали, отчаянно ища облегчение, принимая желанные успо­коительные средства или спиртные напитки. Мы были проинструктированы отказаться от наших есте­ственных чувств, чтобы быть «безупречными воина­ми», способными присоединиться к нагвалю в его «решающем путешествии».

В сущности, моя семья со всей своей подлинной любовью и взаимовыручкой обеспечила основу для моего пребывания в группе и борьбе за то, чтобы возвращаться, когда вышвыривают пинками. Я была плодом, созревшим для сбора. Я была грубо броше­на любовником, когда умер отец, и чувствовала себя отчаянно одинокой. Когда я поведала об этом Кэ­рол, она сказала: «Идеальное время, чтобы заполу­чить тебя».

Я не могла оставить группу, и при этом я не могла полностью присоединиться к ней. Какая-то искра бунтаря внутри меня не позволяла сдаться окончательно, и я так и не стала трутнем, подобно моим соратникам, потому что периодически реша­лась дерзить и бросать вызов Карлосу, а не обра­щаться с ним постоянно как с божеством.

Флоринда играла важную роль в этой драме, столь же важную, как и Карлос. Она подчеркивала, что была мне «хорошей матерью, настоящей мате­рью», той, которая, в отличие от Сильвии, любит меня. «Ты должна столкнуть Сильвию вниз с лест­ницы, — часто говорила она, добавляя: — Шучу, ко­нечно!»

Я жаждала привязанности и товарищеских отно­шений, страстно хотела иметь «добрую мать». Но моя собственная мать не могла не быть тем, кем она была, — ее детство было по-настоящему ужасно: се­мья жила бедно в еврейском гетто в Бронксе, в Нью-

Йорке. Каждый день перед уходом в школу мать го­ворила Сильвии: «Если ты сегодня не будешь хорошей девочкой, то когда придешь домой, найдешь меня лежащей с головой в духовке, такой я однажды нашла свою мать». Естественно, девочка была ожесточена и напугана. Она сказала мне, что «жила, чтобы ненави­деть» и гордилась своей мстительностью и злобой. Моя мать была не способна к постоянному проявле­нию своей любви, но любила меня по-настоящему и периодически я ощущала это в полной мере. Много-много лет спустя я узнала нечто удивительное — моя мать без конца рассказывала своим друзьям, как она обожала меня и какой красивой я была.

Наиболее травмирующим для меня был ее эксги­биционизм и заигрывание с моими дружками, а потом и с моим мужем. Эти мальчики пугались, чувствовали себя загнанными в угол и приходили ко мне, с недоумением спрашивая, что им делать. Я уве­рена, Сильвия не считала свое поведение странным.

А началось это, когда я была ребенком. С самых ранних лет она набрасывалась на меня с жестокой бранью, называла жирной и вонючей, грубо прижи­мала к своим коленям, вставляла слабительные све­чи (она полагала, что я редко хожу в туалет), не обращая внимания на мои крики боли. Потом она стояла надо мной, когда я сидела на унитазе, требуя продемонстрировать результаты ее лечения. Я была от всего этого в ужасе.

Сильвия настаивала, чтобы я носила ее свитера, натягивала их на меня, потом отсылала в чистку. Когда одежду возвращали, она говорила в присут­ствии семьи или гостей, как безобразно они воняют и что эту вонь не удалить, — я испортила ее свитер.

Когда мне исполнилось одиннадцать, она боль­но вырывала и сбривала скудные волосы на моих подмышках, применяла резко пахнущие дезодоран­ты, болезненно раздражающие кожу. Отвратитель­ный запах, который могла унюхать только она, уничтожить было невозможно. Мне нужна была

другая мать, я хотела семью, где бы я чувствовала себя в безопасности.

Иногда мой отец вмешивался, иногда уходил из комнат, оставляя меня в полном отчаянии. Я страда­ла от своего одиночества и его ненадежности. Мне всегда хотелось вернуть его, он был хорошим от­цом: менял пеленки, когда я писала в кровать, рас­сказывал мне сказки на ночь и, казалось, никогда не злился на жизнь.

Когда мне исполнилось тридцать, моя мать по непонятным для меня причинам начала говорить мне, что всегда считала меня красивой. Это было благословенным облегчением.

Один случай запомнился мне, потому что весь­ма наглядно отражает проблемы нашего семей­ства. Когда пришло время второй «Книги списков». Ирвинг предложил Сильвии включиться в работу. В этот момент она сидела, вяло слушая его предло­жение. Я возразила. Мне были слишком хорошо знакомы те методы, с помощью которых моя мать унижала меня, и я не могла представить, как мы будем сотрудничать. Я сразу сказала, что «не хочу этого, потому что мы подеремся». Разразился скан­дал. Подключились психотерапевты долю гонорара. Я стояла на своем, отвечая, что «успех первой „Книги списков» принес такие деньги, о которых я и не мечтала». Дело отца и мате­ри. Мне было сказано о том, что «я забочусь только о деньгах», поэтому родители предложили мне забрать материнскую было не в этом. Я честно призналась, что «не смогу участвовать в этой борьбе».

Это было правдой. Мои финансы были стабиль­ны, но даже если бы это было не так, я не стала бы из-за нехватки денег идти против своей воли, зная по опыту, что можно ожидать от матери. Такого самообмана я бы не допустила. Но даже мой врач был на их стороне, сказав: «Дети против родите­лей — это естественный порядок вещей, но ты дол­жна сказать «да». Я оставалась непреклонной.

Отчетливо помню сцену на кухне — были все, кроме брата, — мать безмолвствует, а отец говорит. «Твоя мать — душевнобольная, ей нужна эта книга». Бедная мать напоминала оленя, застигнутого светом автомобильных фар на дороге, а отец, я была увере­на, имел самые лучшие намерения: он хотел сохра­нить мир, сохранить семью. Все это мотивировалось желанием быть вместе, поддерживать друг друга.

Это продолжалось довольно долго: мать, тихая и покорная, настойчивый отец. Я согласилась, на­последок крикнув: «Я сдаюсь! Если вы желаете ду­мать, что причина — деньги, ладно, пусть так!» Я лгала. Смирившись с тем, что в конечном счете должна была сдаться, я подчинилась. Думала ли я, что много позже я воспроизведу эту модель с Карлосом, сдаваясь снова и снова. Вторая «Книга списков» писалась нами вчетве­ром, и этот процесс был кошмаром для меня. Мать, заторможенная из-за антидепрессантов, прописан­ных доктором, сначала медлила, споря по пустякам, потом не могла написать свою часть статей. Ос­тальные стали настолько раздражительными, что прекратили консультироваться с ней и обращались с ней как с предметом интерьера, подавляя вспыш­ки эмоций. Мать продолжала молчать или вносила бессмысленные, ненужные предложения. Это было ужасно, и по молчаливому согласию третья «Книга списков» была написана без нее. Мое собственное напряжение выразилось в том, что, не справившись с нагрузкой, я очень плохо выполнила свою часть работы. Все это создавало натянутые отношения между отцом, братом и мной. Я хорошо понимала драматизм ситуации: нас связывали не только тес­ные семейные узы, но и трагическая история с матерью.

Шли годы, я не обращала внимания на недостатки отца, одерживала слезы от его резкости, когда он называл сидевшую как куклу мать, «психически боль­ной». Мой отец не был идеальным, но мне нужно было верить в то, что он — идеал. И конечно, я продолжала

отчаянно желать теплых отношений с матерью. Мне

нужна была семья, такая как в «Лайф» и «Пипл».

После похорон отца моя мать захотела непре­менно проводить меня до аэропорта, когда я собра­лась назад в Беркли.

Я уже пошла к самолету, как вдруг она выпалила.

— У меня была любовная связь в течение трид­цати лет.

Потрясенная, я спросила:

— С кем?

Она всегда разыгрывала жертву неверности

отца,— в эту новость трудно было поверить.

— Я расскажу тебе когда-нибудь,—сказала она, смутившись.

Ждать пришлось недолго. Через месяц она при­ехала навестить меня и рассказала свою историю. Моя версия насчет того, что она нашла счастливую любовь в качестве компенсации в тот период, когда брак угасал, была неверна. Ее любовником был доктор, которого она всегда называла только «док­тор Смит» и никогда не называла по имени. По­скольку было похоже, что она говорила правду, такой оборот дела с медицинской подоплекой се­рьезно обеспокоил меня.

Мать посещала доктора три раза в неделю. Он назначил ей курс сильнодействующего психости­мулятора, демерола, к которому ежедневно добав­лялись новые средства; она также принимала кваа-лудес и уйму других лекарств «от нервов». Они за­нимались сексом в приемной доктора Смита даже тогда, когда его жена лежала на операции по поводу двусторонней мастэктомии32. Он попросил своего помощника не соединять его по телефону

«Мы поступали плохо?» — спросила мать. Я была ошеломлена, и только молча уставилась на нее в каком-то оцепенении.

Я родилась недоношенной, крайне слабой и пристрастилась к стимуляторам еще в утробе мате­ри. До сих пор я считала, что моя мать психически изгнала меня; теперь мне стало ясно — это я пыта­лась изо всех сил вырваться из ее утробы. Она за­нималась сексом с моим отцом и этим ужасным человеком во время беременности, — если любая из теорий Карлоса относительно сознания в матке близки к истине, я действительно энергетически повреждена.

Если даже это не так, то все равно теперь понят­но, почему так прочно в моей памяти сохранялись ее нетвердая походка и нечленораздельная речь, свидетельствовавшие о глубокой зависимости от психостимуляторов, настолько заметной, что мои друзья думали, что она была алкоголичкой. Но из-за слабого сердца она никогда не пила. Теперь я понимаю, если бы она пила, то, вероятно, умерла бы от смертельной комбинации таблеток и алкоголя. Я провела свое детство и юность, наблюдая, как «До­лина кукол» становится «Долгим путешествием в ночь», — наконец я поняла почему.

Я всегда ненавидела доктора Смита, а мать пе­риодически тянула меня в его офис, чтобы он мог «посмотреть» меня, это было странно. Он был пол­ная противоположность моему отцу—неотесан­ный, вульгарный, безвкусно одетый и щеголяющий знакомствами, — будучи женатым, он намекал на то, что имел любовные связи с пациентками, некото­рые из которых были известными актрисами.

У матери и ее пассии не было никаких роман­тических встреч по выходным, она даже оплачива­ла свои посещения (точнее сказать, это делал отец)— и так продолжалось в течение тридцати лет. Возможно, ей так нравилось — и это скверно. Мой отец всегда считал, что доктор Смит практи­кует лжепсихиатрию, даже когда моя мать наконец занялась психоанализом и стала посещать еще и психоаналитика.

Интрижка, как я узнала за завтраком, началась в ту самую неделю, когда я была зачата. Я побледнела

так явно, что мать засмеялась в неуклюжей попытке

успокоить меня.

— Не волнуйся, — сказала она, — твой отец —

это твой отец, уверяю тебя.

Ее глаза внезапно расширились, она забеспоко­илась и стала умолять меня, чтобы я ничего не

говорила брату.

— Для сыновей — это другое, — сказала она. — Он перестанет уважать твоего отца как мужчину.

Я хранила обещание в течение месяца и нако­нец нарушила его, движимая потребностью откро­венно поговорить с братом. Но узнала, что сразу же после меня мать сама все рассказала Дэвиду. Он ответил мне старым как мир, черным юмором. Я хо­тела выглядеть столь же спокойной, как и он, но меня трясло. Понимая его состояние— помимо всего прочего, это был гротеск, — все равно я была потрясена, расстроена, хотя и скрывала свои чув­ства.

Как-то раз, уже несколько лет будучи «учени­цей», в очередной приезд в Лос-Анджелес я остано­вилась у матери. Одурманенная снотворным, она умоляла меня позвонить доктору Смиту, передать привет. Я отказывалась, но, как обычно, сдалась, чтобы угодить ей.

Доктору Смиту было почти девяносто, и я не ожидала, что он снимет трубку. Взяв трубку, он понес какую-то маразматическую порнографию, раздражаясь, что я приехала именно тогда, когда он собирался «трахнуть» мою мать. Он пригласил меня посмотреть на это, еще лучше — присоединиться к ним. Он был в восторге от того, как моя мать умеет делать минет. Отчаявшись прекратить разговор, я оборвала его буйные фантазии насчет секса втроем и задала мучивший меня вопрос этому больному, сумасшедшему человеку:

— Я просто хочу знать... — Не я ли твой отец? — он мерзко расхохотал­ся. — Нет, даже и не рассчитывай. Послушай-ка, по­чему бы мне сейчас не приехать—ты смогла бы меня отблагодарить. В конце концов, ты — моя на­града за то, что я не разрушил два брака, я хочу тебя... — Я бросила трубку.

Трудно было верить словам двух больных лю­дей, но, поглядев на себя, я убедилась, — я дочь Ирвинга. Сколько себя помню, люди говорили мне: «Ты точная копия отца, а твой брат похож на мать». У меня даже руки были как у отца — родинка здесь, отметина там, — я наконец успокоилась относи­тельно своего происхождения.

Я никогда не пересказывала матери содержание этого мерзкого монолога, но она была любопытна и настойчива. Я только сказала ей, что Смит отка­зался разводиться и жениться на ней. Это привело ее в бешенство — она упорно твердила, что это она отклонила его предложение выйти замуж, она вовсе не собиралась менять свое положение жены Ирвин­га Уоллеса, чтобы стать супругой простого доктора!

В растерянности от этого телефонного разго-ворая я немедленно позвонила Карлосу. Он мрачно выслушал и наконец высказался: «Ай, ай, ай!» Потом повесил трубку.

Сраженная безразличием Карлоса, отчаянно нуждаясь в утешении, охваченная паникой, я позво­нила Флоринде. К моему удивлению, она зарычала на меня, назвав меня «задницей» за то, что я не повесила трубку немедленно. Она просила ничего не рассказывать Тайше, которая, как она считала, не способна справиться с сексуальными проблемами.

На этот раз гнев победил страх, и я, защищаясь, смело говорила: «Ради бога, разве у тебя никогда мгновенно не примерзали пальцы к морозильной камере, прежде чем ты смогла отдернуть их? Это было очень похоже! И я хотела услышать, пусть и от маразматика, что не он мой отец, — я была в шоке — неужели это трудно понять?»

Не привыкшая к возражениям, она с треском

бросила трубку.

Я позвонила Муни. Она тоже считала, что я со­вершила ошибку критиковала меня за то, что я слушала непристойности Смита. Беседа закончи­лась так же, как и разговор с Флориндой. Един­ственным, чем мне ответили, было обрывание кон­такта, в буквальном смысле. Не было и следа знаме­нитой «магической любви*.

Я была ошеломлена. Об этом случае больше не упоминалось до тех пор, пока Карлос, который все запоминал, несколькими месяцами позже не приду­мал ему болезненное и жестокое применение. А мое детство таким гнусным образом подготовило усло­вия, не позволившие мне немедленно уйти от магов. Они любили говорить, что они дикие и свободные, как пираты. Посторонним было неведомо то, что мы всегда ходили по скользкой дорожке, мы были в шаге от совершения преступлений, мы бы и не по­няли ничего, если бы совершили. Несмотря на всю брутальность событий, истинный воин должен про­должать борьбу, чтобы остаться внутри своей «ис­тинной энергетической семьи». Вне себя от отчая­ния, я была не в состоянии понять, что философия Карл оса впитала в себя все худшее из погрязшего в грехах католицизма. Но еще более тревожным было то, что я абсолютно не осознавала, что вос­произвожу манеры моей бесконечно болезненной семьи по крови.

Кроме того, мои фантазии о нескончаемом ис­следовании новых миров и измерений в «океане бесконечности* будоражили меня так же, как и любовь Карлоса. Я испытаю счастье мага, мечтала я, или почувствую магическую невозмутимость, неваж­но что. Если бы я достаточно упорно трудилась, я бы прекратила беспокоиться и возродилась из огня по­добно фениксу, ни к чему не привязанная, ничего не желая, ни о чем не заботясь, свободная от всякой боли.




Глава 15

^ Я ОТРЕКАЮСЬ ОТ СВОИХ КОТОВ, СТАНОВЛЮСЬ ОФИЦИАНТКОЙ И ПОКРЫВАЮ СЕБЯ ПОЗОРОМ ПЕРЕД ЛИЦОМ БЕСКОНЕЧНОГО

Безумие — не обязательно распад. Это может быть и прорывом. В равной степени возможно как освобожде­ние и обновление, так и порабощение и экзистенциаль­ная смерть.

Р.Д.Лэнг

«Разделившийся в себе»
Я вернулась в Беркли на следующее утро вся в слезах. Как только я вошла в дверь, я увидела своих любимцев — кота Генри и кошку Рецину, двенадца­ти и десяти лет, — и решила, что пришло время показать мою преданность на пути воина и бросить их.

Даже теперь, когда я пишу об этом, слезы душат меня.

А тогда я заставила себя действовать строго и решительно, насколько могла. Я знала, что если это и убьет меня, то я ничего не почувствую. В конце концов, они же не дети, они всего лишь домашние животные. Все люди вокруг меня рвали связи с род­ными братьями и сестрами, родителями, детьми, подавляя свои чувства. Карл ос инструктировал многих учеников говорить самим себе при разрыве с родителями и детьми: «Я посылаю их ко всем чертям».

Мои коты жили у меня более десяти лет. Ген­ри — элегантный полосатый беспризорник, котен­ком пришел в дом, через два года за ним последовала ласковая и пушистая барышня Рецина. Когда я пе­реживала болезненный развод родителей, они были со мной, лежали, свернувшись калачиком, на моих руках; когда от рака умер отец, я рыдала в их шерстку, а они мурлыкали. Они были прекрасными охотника­ми, ловили и обычных, и летучих мышей. Я любила их безумно.

Мой поступок доказал бы Карл осу — если ему вообще что-то можно было доказать, — что я на­строена решительно. А если он не будет разговари­вать со мной, то как же я продемонстрирую ему свою преданность? Я рассказала Флоринде о моем решении, надеясь, что она передаст это Карлосу. Неожиданная мягкость появилась в ее голосе: «Я знаю, что ты чувствуешь, Эми. Я тоже люблю кошек. Однажды я должна была сделать то же самое и чувствовала себя отвратительно. Потом ты бу­дешь чувствовать себя намного лучше, уверяю тебя». Ее доброжелательность подействовала. Я стала спрашивать всех, кого знала, не нужно ли им двух котов, — я хотела, чтобы Генри и Рецина попали в хорошие руки, понимая, однако, как это трудно, — пристроить двух старых животных.

Я придумала план: предложу приданое — не­сколько сотен долларов для каждого кота и оптовую поставку кошачьего корма, если они будут вместе. Несколько недель я искала им пристанище. Нако­нец появилась пара —друзья знакомых. Это была семья хиппи, живущая на севере Калифорнии, на нескольких акрах дикой земли, с собаками, цыпля­тами и лошадьми. Их двенадцатилетняя дочь очень хотела кота. Мы поговорили, и они оказались на- СТОЛЬКО ЛюбеЗНЫ, что согласились приехать в Беркли

в большом фургоне с коробками и подстилка­ми для долгого путешествия обратно на север.

Глотая слезы, я взяла на руки сначала Рецину. Обнимая и целуя ее, я шептала ей о своей любви к ней и говорила «до свидания». Она послушно пошла на руки к этим добрым людям. Но Генри — нет. Он сопротивлялся, рычал, выл и орал от гнева и страха. Я заткнула уши и убежала в дом, закрыла голову подушкой, чтобы не слышать его завываний.

В течение недели я звонила этой семье каждый день. Генри плохо перенес поездку, мяукал всю дорогу на пути к своему новому дому. В конце не­дели пришла плохая весть: Рецина исчезла, ее новая семья еле нашла в себе силы сообщить мне об этом. Подавляя страх, я стоически выслушала новость. Это было дикое место, конечно, она погибла. Несча­стный Генри прятался по углам, шипя и фыркая на хозяйскую собаку. Я бесцельно слонялась по своему большому и пустому дому и не чувствовала себя лучше без них — нисколько. Я была одинока.

Изредка я говорила об этом с Флориндой, она по-прежнему проявляла ко мне сочувствие. Я позво­нила Тайше, но та была холодна: «Ничего страшно­го. Теперь ты должна избавиться от больших котов, настоящих энергетических вампиров — от своих родителей. От тех, кто, придавив тебя своими ог­ромными лапами, сосет твой дух».

Три недели спустя я получила радостное сообще­ние: Рецина нашлась! Она прибилась к стае бродя­чих котов, которые обитали неподалеку, одичала, исхудала, но выглядела счастливой. Генри уныло бродил по дому, но когда приходила Рецина, они вместе играли. Слава богу!

Добрым жаком стал звонок Карлоса — после ме­сяца молчания он наконец поговорил со мной, Я рассказала ему эту историю, добавив, что если уж домашняя кошка может стать диким охотником, то я — тем более. Я припомнила один случай, о кото­

ром он однажды рассказывал мне, когда мы только стали любовниками. «Эйми, — сказал он тогда, —я знаю кота, который оставил свой уютный, сытый дом в Лос-Анджелесе и пошел на юг, пересекая ав­тострады! По автобану Санта-Моники, на Юг... Он бросил вызов смерти и преодолел этот путь, весь путь до Байа! Подумай об этом!» «А что было по­том?» — спросила я, «Ах, Эйми, кто знает? Какое это имеет значение? Но это было чудо, можешь себе представить!»

Карл ос воспринял мою историю как хорошее предзнаменование, и моя тревога немного улеглась, хотя он оставался суров ко мне.

Теперь я находилась в походном лагере магов. Карлос демонстрировал презрение к моей карьере. Его огорчало, что я вместо того, чтобы сразу после школы пойти работать, поступила в колледж. И хотя трудилась без устали с восемнадцати лет и издала тринадцать книг, он разглагольствовал: «Ты ни дня не работала в своей жизни! Иди устройся в „Макдоналдс»!»

Через пять дней я нанялась готовить завтраки, также работать официанткой и посудомойкой в мотель системы «койка-и-завтрак» в Беркли. Воз­вращаясь с работы за полночь, я вставала в полчет­вертого утра, чтобы готовить выпечку. Я названива­ла Карлосу три дня в неделю: пятницу, субботу и воскресенье. После моего обычного «привет» он начинал свой монолог:

— Да насрать мне на тебя! Ты — дерьмо! Ты ду­маешь, что ты такая замечательная, такая важная, что за дела! Carajo! Чем ты отличаешься от других? Ты — жидовка! Кто мы, как ты думаешь? Мекс и жидовка! Ты выросла с серебряной ложкой в culo! Ты не работала ни дня в своей жизни. Скажи-ка мне, евреи ходят в этот ресторан?
— Они дают чаевые?

— Нет. Это же «койка-и-завтрак».

Утром он однажды рассказывал мне, когда мы только стали любовниками. «Эйми, — сказал он тогда,—я знаю кота, который оставил свой уютный, сытый дом в Лос-Анджелесе и пошел на юг, пересекая ав­тострады! По автобану Санта-Моники, на Юг... Он бросил вызов смерти и преодолел этот путь, весь путь до Байа! Подумай об этом!» «А что было по­том?» — спросила я. «Ах, Эйми, кто знает? Какое это имеет значение? Но это было чудо, можешь себе представить!»

Карл ос воспринял мою историю как хорошее предзнаменование, и моя тревога немного улеглась, хотя он оставался суров ко мне.

Теперь я находилась в походном лагере магов. Карлос демонстрировал презрение к моей карьере. Его огорчало, что я вместо того, чтобы сразу после школы пойти работать, поступила в колледж. И хотя я трудилась без устали с восемнадцати лет и издала тринадцать книг, он разглагольствовал: «Ты ни дня не работала в своей жизни! Иди устройся в „Макдо-налдс»!»

Через пять дней я нанялась готовить завтраки, а также работать официанткой и посудомойкой в мотель системы «койка-и-завтрак» в Беркли. Воз­вращаясь с работы за полночь, я вставала в полчет­вертого утра, чтобы готовить выпечку. Я названива­ла Карлосу три дня в неделю: пятницу, субботу и воскресенье. После моего обычного «привет» он начинал свой монолог:

— Да насрать мне на тебя! Ты — дерьмо! Ты ду­маешь, что ты такая замечательная, такая важная, что за дела! Carajo! Чем ты отличаешься от других? Ты — жидовка! Кто мы, как ты думаешь? Мекс и жидовка! Ты выросла с серебряной ложкой в culo! Ты не работала ни дня в своей жизни. Скажи-ка мне, евреи ходят в этот ресторан?

-Да!

Они дают чаевые?

Нет. Это же «койка-и-завтрак».

— Вот видишь! Нет никого хуже жидов—они

даже чаевых не дают!

— Нет.

Расскажи что-нибудь! В чем дело, разве ты не можешь говорить?

Хорошо! Парню, который обучает меня, — двадцать шесть, он панк с зелеными волосами.

Превосходно! Очень хорошо! А мне насрать на тебя! Понимаешь, насрать в любом случае. Я де­лаю все, чтобы помочь тебе, а ты только пытаешься убить меня! Ты же этого хочешь, правда?

— Нет.

Иногда Карлос в гневе бросал трубку, в другое время он говорил: «Продолжай бороться, пока не поймешь, что ты ничтожество!» Чаще всего один из его телефонов звонил, и он прекращал раз­говор.

Изредка я звонила Тайше (я перестала называть ее Энни), которая более сочувственно, по сравнению с другими ведьмами, следила за моими поисками рабо­ты. Однажды я позвонила Карлосу, чтобы попросить помочь выбрать между двумя вариантами, которые мне предлагали, — я должна была принять немед­ленное решение. По телефону нагваля ответила Тай-ша. Это меня крайне удивило. Сожалея, она сказала, что это знак того, что мы должны поговорить. Затем она стала учить меня любить каждый момент, кото­рый я провожу на работе, говорила, что неодушев­ленные объекты — энергетически живые и что я должна говорить с доской для резки, когда счищаю с нее остатки пищи. «Я сама так поступаю, — сказала она. — Дон Хуан учил меня этому.

Во время моего ученичества я жила в крошечной студии, где были только стол, кровать, стул и теле­визор. Я убирала каждый день, натирала до блеска стол и телевизор и разговаривала с ними. И однажды я почувствовала мощную волну привязанности ко мне — слишком невероятную для таких предметов. Предметы — живые, они — энергия».

Я проработала в мотеле шесть месяцев и, как добросовестно платящий клиент, в свободное вре­мя посещала однодневные семинары по тенсегри-ти. Лекции ведьм переросли в семинары, на ко­торых чакмулы, или «защитницы», Астрид, Пуна и Зуна преподавали магические упражнения.

За несколько месяцев до начала было объявлено о трехнедельном семинаре по тенсегрити в Лос-Ан­джелесе. Карлос Кастанеда наконец появится на пуб­лике! Я подумывала о том, чтобы бросить работу и без ведома Карлоса заранее подготовиться к переезду в Лос-Анджелес. Я чувствовала, что буду сидеть без дела целую вечность, если стану ждать его разрешения. Я редко разговаривала с женщиной-нагвалем, но од­нажды, поддавшись порыву, решила проконсультиро­ваться:

Муни, я хочу бросить работу, для того чтобы иметь возможность подготовиться к переезду в Лос-Анджелес, но... в одной из книг Карлоса сказано, что в то время, когда он был поваром в Аризоне, ему был дан знак — пора оставить работу. Я полагаю, мне следует дождаться знака...

Задница! Он готовил яичницу из магических соображений! В одной из книг! Это ты просто готовь яичницу! Какой знак? Ты что, идиотка? Ну что, теперь все поняла? Да, конечно, — солгала я.

Хорошо, — она повесила трубку.

На работе я отпросилась у босса, придумав исто­рию о больном родственнике в Лос-Анджелесе. В мо­теле все были очень любезны, сочувствовали, отпус­кая меня и предлагая вернуться, если я захочу. До трехнедельного семинара оставалось несколько ме­сяцев, и за это время мы с подругой Салли посетили все короткие семинары, какие смогли. Я планировала сдать мой дом в Беркли, чтобы снять квартиру в Лос-Анджелесе. Я время от времени наезжала в Лос-Анд­желес по делам. Иногда, когда мой брат уезжал из города, я останавливалась в его доме. Во время этих посещений Карлос издалека наблюдал за моим по­ведением: устраивал мне испытания, посылая меня

в кино вместе с ведьмами. Мне не позволялось ви­деть его.

Однажды вечером Муни, Флоринда и я прогули­вались в Вествуде по пути в кинотеатр. Муни начала массировать мой позвоночник и плечи, и я подума­ла, не работает ли она с моей точкой сборки? В кни­гах Кастанеды дон Хуан делал это, сильно ударяя Карлоса по спине. Когда мы дошли до перекрестка, Муни указала на силуэт зеленого человечка на знаке «Идите» под светофором. «Вот таким маг видит энер­гетическое тело, — сказала она, — придет день, когда, вытравив из себя маму и папу, ты поймешь, в какой энергетический поход мы тебя взяли сегодня».

Когда на следующий день я прилетела домой, позвонила Флоринда, чтобы сообщить мне о том, что я делаю успехи. Я сказала ей, что чувствую себя странно, но не могу точно это описать, — словно я пьяна, будто «сама не своя». «Это — лишь начало, — сказала она резко, — но мы не обсуждаем это». Я удивилась, ведь в своих бестселлерах Карлос все­гда спрашивал дона Хуана: почему? А мне запреща­ли делать то же самое.

Перед следующей поездкой в Лос-Анджелес Флоринда позвонила, чтобы передать задание Кар­лоса: я должна была собрать свои детские игрушки и книжки в доме матери и незаметно вынести их оттуда в коробках (как будто матери было до этого дело). Флоринда сделала из этого целое приключе­ние, сверхсекретную миссию. Как будто собствен­ная персональная война Карлоса против скуки тре­бовала сделать каждый поступок вопросом жизни и смерти.

«Нам надо будет подключить Астрид, — шипела Флоринда, — и нагваль пошлет эти вещи в Беско­нечное. Он сможет поместить их в свой магический чан, где вещи исчезают сами собой, если ты доста-чно пуста. Теперь собери все свои фотографии ляцию, а затем помести в коробку с игрушками». Фло и Астрид прибыли, как опергруппа из детекти­вов Джона ле Карре. Астрид, харизматичная, норди­ческая чакмула, возвышалась над нами — неудиви­тельно, что ее назвали телохранителем Флоринды. Они забрали коробки, наполненные зверушками и куклами, детскими книжками и фотографиями, которые я тщательно запечатала.

Карлос позвонил мне, когда я вернулась назад в Беркли.

Ты все правильно сделала, amorcita! Ведьмы тебя снова полюбили! Но ты заклеила коробки скот­чем! Ха! Я сказал Флоринде: „Она — параноик, она боится, что я собираюсь рассматривать их содержи­мое», — он был настолько саркастичен, что я вспых­нула и устыдилась.

Не думай о запечатанных коробках, pendeja! Я не буду смотреть на твои личные вещи! Теперь повтори все и пошли мне еще фотографий.

Я пробовала притвориться, что теперь мне нравится в моем большом и пустом доме без котов, игриво прыгающих в кровать, чтобы удобно уст­роиться на руках, но на самом деле мне стало ужасно одиноко. Я проводила часы, запершись в комнате для рекапитуляции (замкнутые простран­ства, как считалось, помогают, «оказывая давление на энергетическое тело»), вдыхая историю моей жизни, выстраивая большую стопку «энергетичес­ки чистых» фотографий. Наконец их набралось достаточно много, чтобы послать Карлосу. Я по­звонила, чтобы сообщить ему, что они уже в пути.

Ты уверена, что провела перепросмотр каж­дой из них?

Да, это первая партия, но большая.

— Хорошо, пошли их Фло. Кое-что беспокоило меня, но мне не с кем было

посоветоваться. У меня было несколько красивых фотографий «ню», любительских, но со вкусом сделанных одной знакомой лесбиянкой. На мне ниче­го не было, кроме ожерелья, и мое тело выглядело стройным и упругим. В этих фотографиях не было ничего постыдного, я, без сомнения, волновалась напрасно. Важно было то, что они были дверью к свободе, — Карл ос поместит коробку в свой волшеб­ный чан, и Дух примет этот подарок, — произойдет рекапитуляция, о которой он писал для миллионов читателей. Эта «жертва» позволила бы мне вечно жить с моим мужем, «плавая в Бесконечном». Помыс­лы мои были чисты и этот шаг был очень важен для меня.

Я разложила несколько сотен фотографий по конвертам. На карточках моя семья выглядела об­разцово счастливой, а я относилась к этому, навер­ное, как принц Чарльз. Когда я была ребенком, то ненавидела внимание к нам масс-медиа, у нас были тысячи и тысячи фотографий. Чтобы продемонст­рировать доверие, я не заклеила конверты, когда отправляла их на почтовый ящик Флоринды.

Через три дня мой мир взорвался. Карлос позво­нил мне, он был в ярости и орал в трубку:

Ты — шлюха! Ты — гребаная puta! Ты посыла­ешь нагвалю свои фотографии в голом виде! Грязная порнография, показывать себя каким-то мужикам! Сага jo! Я все отсылаю назад!

Выбрось их подальше, — сказала я, ошелом­ленная. Мой бог, он, должно быть, просмотрел сот­ни фотографий, чтобы найти их! И почему?..

Нет! Я не могу избавиться от них. Эта грязь не принадлежит мне. С твоей собственностью ты мо­жешь сделать то, что тебе нравится, — он швырнул трубку.

В шоке я позвонила Флоринде. Она завизжала:

Ты сделала это с умыслом, чтобы покрасо­ваться! Почему ты не уничтожила их? В голове не укладывается твоя безмозглость!

Но я думала, что все отправилось к Духу! Он велел мне ничего не скрывать.

Тебе уже давно пора все понимать, carajo, pendeja! No jodas! Ты сделала это нарочно, ты хоте­ла, чтобы он увидел это дерьмо! Во всех позах!

Но он поклялся мне, что он не станет смот­реть на них, он поклялся, Флоринда!

Ты что, не понимаешь?! Нагваль переходит ко второму вниманию! Ему не нужно открывать кон­верт, он и так все видит. Ты хотела, чтобы он видел это дерьмо!

Я клянусь, я думала...

Она повесила трубку. Впервые я получила столь сокрушительный удар. Я вспомнила, как Карлос го­ворил мне. «Ты должна увидеть мою дочь голой! Она великолепна, ее половые органы не как у человека». Годы спустя я видела, как она танцевала нагишом в группе, — ее половые органы выглядели вполне обычно. Сам Карлос высмеивал людей как един­ственных из «приматов, которые носят одежду!» И самое главное, в глубине души я чувствовала, что выполнила его пожелания на все сто. Это не было попыткой привлечь внимание. Я провела бесчислен­ные часы, проверяя свои мотивы, и они оказались абсолютно чисты, без всякого сомнения. Я считала, что какой-то пустяк, значительно менее важный, чем абсолютная искренность, блокирует мой путь. Я полностью доверяла нагвалю. И теперь Флоринда, мой союзник, назвала меня лгуньей. Именно в этот день было посеяно первое истинное семя сомнения. Никто, даже мои герои, не могли отвратить меня от той правды, которую я хранила в своем сердце.

Несколькими днями позже прибыла бандероль с адресом, написанным аккуратным почерком Кар-лоса. Я заглянула внутрь и увидела конверты из-под фотографий и несколько игрушек. Почему только некоторые? Я дала ему три огромные коробки. Что случилось с остальными? Не глядя, я зарыла их в мусорный бак.

Карлос прекратил звонить, а Флоринда позво­лила мне только один звонок.

В январе 1994 года, когда Лос-Анджелес был опу­стошен землетрясением, я получила самый боль­шой удар. В такой момент правило не звонить Кар-лосу показалось ребячеством. Когда связь наконец установилась, я набрала номер.



Это я, Эйми , я только хочу , жив ли ты? Последовало недолгое молчание. Он повесил трубку.

Я была так ошеломлена, что даже не могла по­стичь всю жестокость его поступка, это было пре­ступление против «магической любви». Я позвони­ла Флоринде, которая сказала мне, что у них все хорошо, но была разгневана оттого, что я звонила. На сей раз я заорала:

Это абсурд! Я хочу знать, все ли с вами в по­рядке?

Я же сказала, никогда не звони! НИКОГДА!!! Что-то не ясно? Почему ты не делаешь то, что я говорю?!

Я задавалась вопросом, если бы землетрясение было в Беркли, позвонили ли бы они мне? Вероятно, нет. Они были не теми, кому можно доверять, они были не способны к выражению постоянной забо­ты и любви. В конце концов понимание и призна­ние мысли, к которой я пришла, возможно, застави­ло бы меня усомниться в этих методах и покинуть их . Но я была не в силах оказаться перед лицом одиночества.
Глава16





1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   27

Похожие:

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconЭйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась...
Эта замечательная книга — доказательство того, что пережить культ Кастанеды Эйми помог здравый смысл, острый ум и ирония, которая...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconКак быть как добиться успеха в жизни и в бизнесе
Жительница деревни пожаловалась ему на сильную головную боль, и он дал ей таблетку аспирина. Женщина с благодарностью взяла таблетку...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconФ. Г. Лорка Драма вез названия ("Власть")
Нет. Поэт в здравом уме и твердой памяти, хотя, возможно, не ко взаимному удовольствию, а к обоюдному огорчению, сегодня предлагает...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconДостоевский Федор Михайлович бесы
Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся, и пришедши к Иисусу,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconМ. Д. Голубовский Дарвин и Уоллес: драма соавторства и несогласия
«Если бы удалось искусственно создать живой организм, это было бы торжество материализма, но в равной мере идеализма, так как доказывало...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconЛишь свое отражение это небо потемнело, и окно превратилось в зеркало....
Освещение снова изменилось, и теперь через стекло я мог разглядеть улицу. Уходя, я обернулся и взглянул на витраж еще раз. На этот...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconВосприятия человеком природы как живой материи (влияния природы на душу человека)
Ве»: Вся природа в «Слове» наделяется человеческими чувствами, способностью различать добро и зло. Она предупреждает русских о несчастьях,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconЭссе «Зеркало заднего вида»
Говорят, глаза зеркало души. В них отражается весь человек, вся его сущность. Всё можно прочесть по глазам! Да! Боль, слезы, отчаяние,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconВ последнее время все более популярными становятся работы американского...
Работы К. Кастанеды можно было бы отнести к разряду " полевых заметок" ученого-исследователя, т к они представляют собой дневники,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и icon17 декабря ученики 1 класса склассным руководителем Прохоровой А....
Ребята искренне сопереживают своему однокласснику. Они чувствовали особую ответственность и вместе с тем необычность предстоящего...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница