Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и




НазваниеЭйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и
страница2/27
Дата публикации20.07.2013
Размер4.71 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27



Согласно различным исследователям, Карлос Цезарь Сальвадор Арана Кастанеда родился 25 де­кабря 1925 года в маленьком городке Каджамарка в Перу, был сыном ювелира и принадлежал к среднему классу. Для того чтобы «уничтожить свою личную историю», Кастанеда утверждал, что он бразилец (аргентинец или мексиканец), и отказывался назы­вать свой возраст. Старые друзья уверждали, что его мать умерла, когда Карлосу было двадцать пять. Он закрылся в своей комнате на три дня, ничего не ел, затем объявив, что покидает родительский дом на­всегда, бросил семью и беременную невесту.

Проведя год в перуанской художественной шко­ле, он морем добрался до Сан-Франциско. Это про­изошло 23 сентября 1951 года. Вскоре он полностью «вычеркнул» из своей жизни семью, рассказывая дру­зьям, что его мать умерла, когда он был ребенком, потом его растила еврейская бабушка, анархистка и бомбометательница, и помешавшийся на сексе де­душка, который наставлял его: «Ты не можешь пере­трахать всех женщин в мире, но ты можешь попро­бовать!» Он учил юного Кастанеду быть сексуальным хищником, совершенствующим приемы обольще­ния, требовал, чтобы молодой человек одержал свою первую победу еще в подростковом возрасте. Каста­неда был запуган и не смел не подчиниться этому авторитарному приказу. Впоследствии он утверждал, что его сексуальное посвящение произошло «за тон­кой перегородкой» и было столь травмирующим, что сделало его «нервозным» до конца жизни. В то же время он идеализировал своего брутального дедушку и по контрасту описывал отца как человека, страда­ющего «бессилием и бесплодием», которого следует «стыдиться».

Дедушка вдалбливал Карлосу, что он «не такой красавец, как один из его двоюродных братьев», и посоветовал ему: «Ты невзрачный коротышка. Тво­ему красавчику кузену будут рады везде, двери все­гда будут открыты для него. Ты же совсем другое дело, ты должен входить через черный ход. Вот что ты должен делать: когда ты приблизишься к женщи­не, скажи ей: „Боже мой, ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел!» Затем уйди. Подожди денек. И повтори. Сделай это трижды, потом дер­жись в стороне — она будет навеки в твоей власти. Поступай именно так».

Эта техника обольщения оказалась весьма дей­ственной.

Страх быть отвергнутым являлся главной при­чиной переживаний Карлоса по поводу того, что он «темнокожий и невзрачный коротышка» и при­ступов самоуничижения, преследовавших его всю жизнь. Он вел нескончаемые обольщения, за кото­рыми следовало отступление, в лучших традициях опасного женоненавистника, у которого каждая очередная победа становится новой зарубкой на ремне.

Перепробовав различные случайные работы, в 1955 году Карлос направил стопы в калифорний­ский Комьюнити колледж в Лос-Анджелесе, где он встретил свою будущую жену Маргарет Рунион. Как и Кастанеда, Маргарет была без ума от всевозмож­ных духовных учений и паранормальных явлений. Они поженились в I960 году. Карлос обнаружил, что у него была вазэктомия 4и пригласил друга семьи, чтобы тот стал отцом их с Маргарет ребенка. Сын, которого он называл «Си Джей», родился от этого союза и был официально усыновлен Кастане-дой. Карлос то нежно любил маленького мальчика, то надолго покидал его, оставляя у него приятные, а иногда мучительные воспоминания.

В течение этого периода Карлос пытался улуч­шить свою физическую форму, чтобы избавиться от отвратительных комплексов. Он утверждал, что за­нимался в голливудском спортзале, где тренировал­ся сам Джек Ла Лейн. Позже Карлос радовал прияте­лей рассказами о том, как расхаживал по Ла Лейяу, массируя его ногами. С благоговейным трепетом он наблюдал за излюбленным трюком бодибилдера — тот, по своему обыкновению, съев банан, горсть крекеров и выпив стакан молока (именно в такой очередности), сразу же изрыгал это обратно, все по отдельности. «Это было великолепно. Я никак не мог к этому привыкнуть!»

Карлос Кастанеда в возрасте

34 лет, выпускник 1959 года

Комьюнити колледжа


Карлос в Лос-Анджелесе со своим

приемным сыном, возле дома своей жены Маргарет Ранъян

в Лос-Анджелесе




В 1959 году Кастанеда поступил в UCLA5, чтобы воплотить свою мечту стать антропологом. Он предпринял серию самостоятельных поездок в Мексику с целью изучить способы применения лекарственных растений. Во время этих экспедиций он стал учени­ком старого индейского шамана, или brujo «чело­века знания», которого, как он утверждал, встретил на автобусной остановке. Он придумал для своего учителя — индейца яки — псевдоним «дон Хуан Матус». Маргарет никогда не приглашалась в эти поездки. Она предполагала, что Карлос выбрал этот псевдо-ним потому, что в то время он за обедом пил вино марки «Матус».

В апреле 1968 года Университет прессы в Кали­форнии опубликовал диссертацию Кастанеды «Уче­ние дона Хуана. Путь познания индейцев яки» — отчет о его ученичестве у индейца-шамана. Когда «Саймон энд Шустер» приобрело права на публика­цию и выпустило книгу в продажу, та добилась фе­номенального успеха, достигнув верхних строчек в списках бестселлеров. Позже она послужила при­чиной громкого скандала в Антропологическом институте, члены которого были обвинены в недо­статочной академической строгости за то, что они приняли эту нестандартную работу без научных примечаний, которые, как утверждал Кастанеда, были утеряны. Он также уверял, что потерял второй письменный отчет о своем обучении, оставив един­ственный экземпляр в кинотеатре.





«Учение», похожее на повесть о Кандиде, — это рассказ о путешествии Карлоса в Мексику, где его наставник проводил Кастанеду через практики, вдре­безги разбивающие рамки рационального мышле­ния. В ранние годы ученичества Карлосу давали пей-от, датуру и психоделические грибы — все это галлюци­ногены, благодаря когорым он заслужил репутацию защитника употребления наркотиков, что послужило стимулом для повсеместного экспериментирования с ними. Его имя до сих пор ассоциируется с наркоти­ками, — бесчисленные искатели духовного в шести­десятых и семидесятых годах баловались психодели­ческими растениями. Ходили слухи, что читатели, случалось умирали от передозировки или отправля­лись в клиники после экспериментов с «растениями силы», пытаясь достичь более высоких уровней со­знания. Карлоса не беспокоила связь его имени с использованием наркотиков. Он объяснял в книгах и на лекциях, что в начале ученичества дон Хуан давал ему психоделики, потому что его мышление было настолько косным, что «требовалось взорвать его ди­намитом». В то время, когда критики спорили, было это описание правдой или это была мистификация, во всех странах мира люди раскупали миллионные тиражи его книг, совершали паломничество в пусты­ню Соноран, разыскивая Карлоса, дона Хуана и дру­гих учителей среди индейцев яки. Безуспешность их поисков была легко предсказуема...

Второй отчет Кастанеды «Отдельная реальность. Дальнейшие беседы с доном Хуаном» увидел свет в 1971 году. Он представлял собой дневниковые запи­си и конспекты дальнейших инструкций дона Хуана. В это время Карлос как будто бы спрыгнул со скалы, но выжил, превратившись в ворона, а потом встре­тил существ из другого мира, названного им «неор­ганическим». Его описание отличалось большим мастерством — он сумел сделать тот мир невероят­но правдоподобным, — но все-таки остался обыва­телем, бесконечно потрясенным, циничным, испу­ганным и, более того, неуверенным. Он постоянно терпел неудачу, пытаясь рационально объяснить не­выразимую мудрость дона Хуана, так как опирался на «европейскую логику».

Возможно, самое большое обаяние его как пи­сателя было в том, что он заставил читателей почув­ствовать, — любой из них тоже смог бы стать луч­шим учеником мага. Уильям Берроуз, идол поколе­ния битников и хиппи, автор взрывного романа «Обед нагишом», заметил журналисту Адаму Блоку. «Ну почему же дон Хуан не подцепил меня вместо этого идиота Карлоса?»

Другим легендарным литератором, читавшим Кастанеду, был Хантер Томпсон. В его самой попу­лярной книге «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» главный герой, обращаясь к Оскару Акосте, адво­кату, выросшему среди туземцев Самоа, говорит: «...Провел большую часть дня в ванне, читая эту отвратительную книгу про дона Хуана „Путь позна­ния индейцев яки». Жуть! Этот старик ну просто задолбал того парнишку. Но, может быть, он дей­ ствительно как-то связан с „четырьмя врагами»? Ты не думаешь, что тебе стоит обмозговать это?.. Ког­да все заканчивается, ты сидишь там, опустошен­ный, ожидая телекамер... Дерьмовый путь познания индейцев яки».

Плохо ли, хорошо ли, имя «дон Хуан» стало привычным для нынешнего поколения. Кастанеда трансформировал значение этого имени, до того бывшее благодаря Фрейду нарицательным, означа­ющим патологический флирт (в духе сексуально озабоченного лорда Байрона). Теперь оно не было синонимом промискуитета -, а стало символом по­клонения гуру. Когда Джон Леннон сказал о своей жене: «Йоко — мой дон Хуан», — это не нуждалось в комментариях.

Читатели были захвачены потрясающей возмож­ностью «взметнуться выше Орла, чтобы стать сво­бодными». Этой метафорой brujo, «человек знания», описывал оставление своего тела и пребывание в полном сознании после смерти. Кастанеда живопи­сал фантастическую картину «плаванья в Бесконеч­ности» — так он называл нескончаемое путешествие в сверхъестественных мирах. Оно достигалось по­сле «сгорания изнутри», финального акта земного пути мага. Карлос утверждал, что его учитель был властен выбрать момент своего ухода вместе с уче­никами, обрести телесную оболочку на более высо­ком плане — на уровне «второго внимания». Иногда Кастанеда писал о мучительно манящем «третьем внимании», царстве «абсолютной свободы».

Карлос утверждал, что провел годы, балансируя между жизнью обыкновенного ученого в Лос-Анд­желесе и сюрреалистическим обучением в Мексике. Стресс от этой двойственности — с одной стороны, текла магическая, невыразимо иррациональная жизнь, с другой — обыденная, мирская - привел его к упадку сил и в итоге к нервному срыву. В конце концов дон Хуан назначил Карлоса последним нагвалем, обычай преемственности у которых идет из тьмы веков Нагваль, как сказал дон Хуан, у индейцев яки означает «непостижимое».

Карлос рассказал читателям, что он перестал быть обыкновенным человеком. Теперь он обладал многочисленными магическими способностями, та­кими, как способность читать мысли, принимать об­разы животных, путешествовать по своей воле в дру­гой Реальности и общаться с нематериальными су­ществами, которые населяют параллельные миры. Эти способности, или сиддхи, как они называются в восточных традициях, развивались в результате ог­ромных личных усилий и затрат. В книгах Карлос описывал свои страдания и всепроницающее чув­ство ужаса. Каждый раз, когда он пытался вернуться к своим обычным делам, учение дона Хуана затяги­вало его назад. Будничная жизнь теперь казалась ничтожной. В последних книгах Карлос описывает, как дон Хуан превратился в пламя вместе с избран­ными учениками. Кастанеде был дан наказ в качестве лидера возглавить оставшихся строптивых учени­ков, но они противились этому.

К ужасу Карлоса, группа, оставленная ему в на­следство, была охвачена жаждой власти и увлечена ритуальной магией. Карлос разделял их веру в су­ществование «бестелесных хищников», однако меч­тал привести их к свободе без таинственных мето­дов и приемов дона Хуана. Карлос утверждал, что структура его «энергетического тела» была весьма отлична от «энергетического тела» учителя; для того чтобы принять предводительство Кастанеды, необходимо было понять более абстрактные пред­посылки. Карлос объявил себя «нагвалем свободы», существом без эго, которою невозможно соблаз­нить стяжанием магической силы. Это, как считал он, было детскими игрушками, недостойным и «че­ловека знания».

Сражения в конечном итоге привели к тому, что Кастанеда разорвал связь со своими подопечными. Он хотел, чтобы они переехали в Лос-Анджелес и поступили в UCLA, но те предпочли пустыни Мек­сики. К тому времени большинство учеников, по

Карлос сказал художнику Ричарду Одену, что стер только половину портрета потому, что «не в состоянии стереть себя полностью»
общему мнению, накопили достаточно силы, чтобы en masse6 оставить землю и, превратившись в пла­мя, присоединиться к дону Хуану, путешествующему по другим мирам.

Предсказание дона Хуана, касающееся будущего Карлоса, было пугающим однажды три ученицы будут посланы ему Духом — силой, управляющей Вселенной. Карлос должен будет вести женщин, посвятив их в «три ветра». Но сам не сможет их найти Дон Хуан зловеще предрекал, что они будут представлять собой самый большой вызов в его жизни.

Кастанеда находился в зените славы, но его жизнь была скрыта от глаз посторонних. Именно для того, чтобы поддерживать эту таинственность, он никогда не давал интервью. Иногда Карлос соглашался на редкие импровизированные лекции для узкого круга людей. Он обычно не позволял себя фотографиро­вать, потому что «„человек знания яки» должен лю­бой ценой остаться недоступным, а фотографии привязывают нас к социуму». То, что никто не знал, как он выглядит, невероятно способствовало славе и подогревало интерес к тайне Кастанеды.

Когда журнал «Тайм» попросил интервью в мар­те. 1973 года, Карлос проконсультировался у дона Хуана, и тот будто бы позволил опубликовать неко­торую информацию, историю, иллюстрированную причудливыми психоделическими рисунками. На всех фотографиях в этой статье Карлос закрывал половину лица рукой, книжкой или шляпой. Фото­графии были сделаны Эдди Адамсом (лауреатом Пулитцеровской премии за фотографию позорной расправы сайгонских полицейских над подозревае­мым вьетконговцем), и их копии были отданы в «Тайм» по инструкции дона Хуана. Адаме убедился, как он впоследствии признался, что встретил под­линного Кастанеду, который сказал ему: «„Я за­крываю лицо потому, что выгляжу слишком обычным, — если я не буду тем, кого ожидают увидеть, люди будут разочарованы». Я удивился, как может „человека знания» волновать то, что люди подумают о нем».

В 1977 году журнал «Психология сегодня» помес­тил специальную статью о Кастанеде. Художественный редактор, Том 1Ъулд, поначалу соглашался с Карлосом не печатать его портрета и был готов поместить вме­сто этого пустой лист, с которого был бы стерт пор­трет Кастанеды. Американский художник Раушенберг однажды сделал то же самое с рисунком Вильяма де Конинга. В итоге художнику Ричарду Одену было за­казано проиллюстрировать текст портретом, который Карлос согласился стереть собственной рукой. Он сделал это лишь отчасти, сказав, что он чувствует себя «не в том состоянии, чтобы стереть свое изображение полностью». Спустя десятилетия он пренебрежитель­но заметил: «Записки — это способ зафиксировать себя во времени. Застывший мир, застывшая фотогра­фия — все это противоречит сущности мага. Может быть, вы видели портрет Карлоса Кастанеды, сделан­ный Ричардом Оденом в „Психология сегодня» за 1977 год Фотографии у него не было, поэтому Ричард стал рисовать. Не получилось. Он попытался нарисо­вать еще раз. И потерпел полный провал».

Агент Карлоса получал огромные мешки с пись­мами, и их каждую неделю выбрасывали нераспеча­танными. Карлос объяснял это тем, что ежедневно беседует с бестелесным «сновидящим» — существом, которое он описал в своей самой фантастической книге «Искусство сновидения». Раз в году Кастанеде приходилось наугад выбирать мешок с письмами и с закрытыми глазами вытаскивать какое-нибудь пись­мо, что очень напоминало представление в Монти Холл. Карлос был обязан найти автора этого пи л Однажды он вытащил письмо с просьбой об интер­вью от бразильского репортера Грациелы Корвел которая работала в спиритуалистском журнале. Ему потребовалось два года, чтобы разыскать ее. Интер­вью появилось в двух номерах и стало важным собы­тием для движения «Ныо эйдж»7.

В 1973 году Карлос согласился дать еще одно интервью, что бывало редко, с некоей Гвинет Грэй-венс, которое было опубликовано в «Харперс». Один абзац, в котором Карлос описывал свое детство, содержал по крайней мере десять пунктов откровен­ной лжи. Однако в мире дона Хуана такой вещи, как ложь, не существовало: «стереть личную историю» — это одна из задач мага. Без личной истории, к кото­рой мы так привязаны, как писал Карлос, мы свобод­ны для того, чтобы заново создавать себя, идти «до­рогой сердца*. Если в нашей жизни нет ничего, чем можно было бы похвалиться, или вызвать жалость, или привлечь внимание, значит мы в состоянии использовать свое сознание для исследований, при­ключений, «флибустьерства», потому что освободи­лись от изнуряющей сосредоточенности на своей «самости». Как объяснял дон Хуан, поддерживая свой «социальный фасад», мы себя истощаем, что очень опасно, поэтому «чувство собственной важности» — наш самый злейший враг.

Для многих читателей практика «стирания лич­ной истории» получила широкое поле для при­менения — супруги обманывали друг друга, скрывая свои проступки, рассерженные дети обвиняли доб­ропорядочных родителей, апеллируя к высоким ма­териям. Предписания Кастанеды совпали по времени с экспериментами того поколения со «свободной лю­бовью», медитациями, жизнью в коммунах. Они сти­рали граници: «праведно», «неправедно». Ложь пере­ставала быть ложью, — теперь это называлось «стал-кингом» или «контролируемой глупостью».

По моему мнению, призыв «стереть личную историю», означал нечто иное — это возможность вытес­нить болезненное прошлое, связанное с воспоминанием о воспитании в неблагополучной семье, хрони­ческом употреблении наркотиков и нервных срывах. С этой философией мага я могла бы бесконечно обновлять то, что Карлос называл моей «личной ис­торией», как если бы писала роман заново. Не было никакого мучительного чувства вины за аморальные поступки. Когда-то заниматься любовью в подъезде считалось вызывающим поступком, достойным во­ина, отвергающего общественный порядок, несовме­стимый с его собственными представлениями Исто­рия всегда должна меняться, доказывая выгоду «теку­чести» ученику,

Другое преимущество этой практики заключа­лось еще и в том, что практикующие становились закрытыми, недосягаемыми для всех, особенно для противоположного пола, — нечто подобное Карлос описывал в своих книгах. Кажущиеся безумными по­ступки — это путь к свободе. Карлос был «папой римским» вероучения о «безумной мудрости» — кон­цепции, популярной в семидесятых годах, возможно заимствованной из тибетского буддизма. Кастанеда рассказал интервьюеру Корвелан, как швырнул через парковую скамейку пылкого ученика, добавив: «Есть только один способ иметь дело с душевнобольным — быть самим собой». Уильям Берроуз, современник Карлоса, имел похожую точку зрения: «Псих — это малый, до которого только что дошло, что же на самом деле происходит».

Несмотря на то, что мать Кастанеды умерла, ко­гда ему исполнилось двадцать пять лет, он сказал журналистке, что это случилось, когда он был ше­стилетним ребенком, и что он влачил «невыноси­мое бремя ее любви» до тех пор, пока спровоциро­ванное психоделиками столкновение с ее духом не освободило его. Спустя много лет он часто говорил мне: «Хорошо все-таки, что она умерла, когда я был маленьким, — мне бы пришлось спустить ее с лес­тницы, чтобы не стать самым несчастным мамень­киным сынком».

Концепция Кастанеды, представленная в пер­вых трех книгах, включала в себя следующее 1) важ­ность достижения «внутренней тишины», а именно «остановка внутреннего диалога»; 2) развитие способ­ностей осознанного сновидения и сна наяву, что по­зволяло сначала найти во сне свою руку, потом кон­тролировать свой сон и явь как сон. Это были самые мощные способы увеличения своей энергии. Дон Хуан называл эти практики «ведением» и «сноведением».

С увеличением энергии увеличивается возмож­ность освободиться от «чувства собственной важ­ности» — это доминирующая идея учения. Внутрен­ний рост сдвигает нечто, что дон Хуан называл «точкой сборки». Это некая точка в пространстве «сзади» человека на расстоянии вытянутой руки на воображаемой оси с центром между лопатками. Здесь находится место осознания, откуда человече­ство, как считал дон Хуан, коллективно согласилось воспринимать мир ограниченно. Центральное ме­сто в этом бессознательном договоре, как обнару­жил дон Хуан, занимает чувство жалости к себе. Мы живем как звери в клетке, будучи слепы к чудесам вокруг нас, и бессмысленно умираем, так по-насто­ящему и не став живыми.

Все упражнения дона Хуана были направлены на то, чтобы сдвинуть точку сборки с места «самопогло­щенности». Чувствительный шлепок по спине, полу­ченный от дона Хуана, сдвинул точку сборки глубоко влево и погрузил Карлоса в длительное состояние «повышенного осознания», выбив из него то, что дон Хуан считал детскими проблемами, такими, как- «лю­бят ли меня мои друзья?», «действительно ли девушка любит меня?», «популярен ли я и уважают ли меня?»

В своих ранних книгах Карлос повторяет люби­мое выражение дона Хуана о пользе вездесущих «мел­ких тиранов» — на работе, в школе, в семье — тех, кто раздражает, приводит нас в ярость и исступление. Необходимо перестать быть жалкой «человеческой формой», отточить свои способности, превратиться в «безупречного воина», терпеливого и хитрого, чтобы противостоять им. Когда становится невозможно вызвать у нас гнев или ревность, стремление сорев­новаться или быть первым — это значит, мы достигли состояния осознания воина. Дон Хуан предупреждал: если мы выбрали «тропу сердца», то никогда не дол­жны упускать из виду один существенный факт — на­стоящий враг находится внутри, мы должны постоян­но противостоять нашему собственному эгоизму Это противостояние длится всю жизнь, но оно само по себе прекрасно, писал Карлос, а беспокойство по поводу успеха означает поражение. Я часто думаю о Кастанеде как о язвительной Эйн Рэнд — это объек­тивизм, вывернутый наизнанку.

Дон Хуан не верил в Бога. Это разрушило при­вычные представления о мироустройстве Кастане-ды-католика. В конце концов Карлос признал, что «поступь Небес — облачение в тогу и наслаждение звуками арфы» — это определенно нечто старчес­кое. Вернее, писал он, поскольку мы живем в опас­ном мире, населенном непостижимыми сущест­вами и силами, то только суровая дисциплина и беспощадная борьба поднимут нас над «океаном горгулий», как называл дон Хуан бытие «человечес­кой формы». Кастанеда часто говорил: «Страх — вот что заставляет меня двигаться, — страх на пути к свободе, который я утрачу через контролируемую глупость. Возникнет нечто высшее — величайшая высота, с которой можно упасть. Чем больше энер­гии мы получаем, тем большему риску утраты воз—можностей ее применения и поражения в борьбе с эгоманией мы подвергаемся».

Возможно, Карлос Кастанеда сдвинул точку сбор­ки целого поколения, миллионы читателей во всем мире хоть на короткое время отказались от стрем­ления к идеалам западной культуры, власти и славе. Настоящее богатство, писал Карлос, стяжается «не­преклонным намерением». Дух всегда наблюдает и поэтому не способен ошибаться, отвечая на чей-то вызов. Дух сам зовет нас и посылает величайшие знамения. Ричард Гроссинджер писал в «Планете медицины»: «Вопреки распространенному мнению, что он раскрыл целый пласт практик, прежде не из­вестных на Западе... в его книгах не существовало ни одной техники, которая не была бы уже описана...» Уникальность им придавали поэтически восторжен­ные поклонники из круга Кастанеды.

Дон Хуан убеждал Карл оса «принять смерть в качестве советчицы», которая «всегда стоит за ле­вым плечом», и постоянно осознавать — «ты — су­щество, которому должно умереть». Но если жизнь наполнится этим знанием до краев, то станет неиз­менной и тоскливой рутиной. В периоды воздержа­ния от употребления психоделиков Карлос в дета­лях описывал, как «растения силы» сдвигали его точку сборки с позиции «мне-мне-мне» и ему очень трудно было поддерживать этот сдвиг, когда дей­ствие растений выветривалось.

Для сохранения энергии Карлос рекомендовал разнообразные практики, в основном направленные на разрыв старых связей. Он советовал каждому оставить свою семью и друзей навсегда, с тем чтобы никогда более ни в ком не нуждаться. Я думаю, что между строчек его любимых «Сказок о силе» чита­лась свойственная Карл осу боязнь людей. В то же время, я полагаю, было бы прекрасно не иметь ни от кого эмоциональной зависимости, которая все­гда сопряжена с риском разочарования и боли. Не это ли подталкивало Карлоса к поискам? Потеряв мать, Карлос навсегда стал бросающим, но никог­да — брошенным. Потребность действовать с пози­ции силы в отношениях с друзьями, любовницами, коллегами была просто невероятной и, кажется, предопределяла всю его жизнь.

Эта тема имела могучую притягательную силу для громадного количества читателей. Идеальный учитель—дон Хуан, как идеальный отец, предлагал всеобъемлющую привязанность к своим ученикам, обучая свободе от преданности. Дон Хуан представ­лял собой образец неуязвимости — и всегда в кон­тексте увлекательных приключений, будь то бег от пумы в пустыне или отстраненное наблюдение за гибелью собственного сына во время несчастного случая на стройке (он сдвинул свою точку сборки со всяких чувств). Дон Хуан обещал вечную жизнь без боли после десятилетий земных страданий. Можно раскачиваться, многие часы повторяя ман­тры, как советуют некоторые буддиские секты, для того чтобы достичь той же цели. С другой стороны, это подозрительно напоминает традиционное хри­стианство.

Хотя Карлос раскрыл некоторые из техник сво­его учителя, он разочаровал своих почитателей, на­стаивая на том, что для практики необходим на-гваль, персональный наставник. Вследствие этого началась гонка в поисках Кастанеды или, еще луч­ше, дона Хуана.

Влияние Кастанеды на культуру было столь ве­лико, что Джойс Кэрол Отс написала длинное вос­торженное эссе, в котором утверждала, что для тво­рения такой гениальности не имеет значения — вы­мысел это или нет. Обозреватель «Нью-Йорк тайме» писал: «Невозможно переоценить значение того, что сделал Карлос Кастанеда». Но, к великому раз­дражению Кастанеды, журналисты называли его «крестным отцом „Нью эйдж»». Этот кабинетный ученый, питающий к себе отвращение, считающий себя «коротышкой, темнокожим и невзрачным», стал всемирно знаменитым героем «поколения ищущих». Теперь он сравнялся с самыми прослав­ленными людьми в мире — встретить Кастанеду стало значительным событием в жизни пресыщен­ных знаменитостей. Некоторые считали, что его таинственность была блестящим рекламным трю­ком, и в то же время ходили слухи, что, оглушенный собственной славой и успехом, он переживал при­ступы депрессии и самоуничижения.

Я помню время, когда мой отец продал первый роман, ставший бестселлером («Доклад Чепмена»), по которому был снят фильм с Джейн Фондой в главной роли, первой в ее звездной карьере. После бесконечной борьбы ему все-таки заплатили боль­ше, чем он мог мечтать заработать. Десятилетия са­моотверженного труда были вознаграждены сполна. Он стал богатым и знаменитым, пользующимся ус­пехом, обсуждаемым и желанным. И тогда у него появились приступы головокружения. Мой отец от­казывался посещать врачей, но головокружения ста­новились все сильнее, и в конце концов ему поста­вили диагноз и посоветовали трепанацию.

Отец был в ужасе. Никто никогда еще не пытался вскрывать скальпелем его мозг! По совету друга он проконсультировался у психотерапевта, который пред­положил, что у отца было в буквальном смысле просто «головокружение от успеха». После услышанного у него прекратились все приступы.

Хотя Кастанеда встречался с огромным множе­ством знаменитостей, от Дженис Джоплин до Шона Коннери, вероятнее всего, у него не было друзей в привычном смысле этого слова. Немногие из зна­комых имели постоянно меняющийся номер его телефона, и Карлос гордился своей анонимностью. Позже он объяснял: «Фотографии замораживают нас, „запирают» нас во времени. Подобно тому, как наши так называемые „друзья», знающие наш рас­порядок дня, контролирующие нас своими мысля­ми, заманивают нас в капкан, так и фотографии коварно фиксируют нас».

Карлос рассказывал, как жена Джоржа Плимп-тона однажды тайком взяла его фотографию для «Пэрис Ревью». После этого он сказал: «Это укололо не меня, а ее. Это именно она будет платить по счетам». Тогда я впервые неожиданно столкнулась с бесчисленными противоречиями философии Кар­лоса. Согласно книгам Кастанеды и редким публич­ным выступлениям, «в мир магов нельзя войти по своей воле». Если тебе повезет по-настоящему, Карлос найдет тебя. Он увидит указующий перст Духа

и услышит всезнающий голос сновидящего,

Это авторитетное заявление не останавливало людей от попыток вступить в группу его посвящен­ных приверженцев. Более того, оно не сдерживало постоянный поток продюсеров и режиссеров, кото­рые добивались от Карлоса права сделать фильм по его книге. Следуя утверждению дона Хуана о том, что такие фильмы не могут быть сняты при его жизни, он отклонил предложения от Дино ди Лаурентиса, Джима Моррисона, Пьера Паоло Пазолини и Але-хандро Джодоровски Оливер Стоун назвал свою ком­панию «Икстлан филмс», используя название тре­тьей книги Кастанеды «Путешествие в Икстлан». Карлос любил шутить: «Мои книги никогда не станут фильмами. В конце концов, кто будет играть дона Хуана? Энтони Куинн?» Карлос, бывший пяти футов два дюйма ростом 8 всегда сталкивался с насмешками: «Когда в кафе меня спрашивали, не хочу ли я малень­кую порцию, я был готов врезать официанту!» И он был уверен, что голливудские продюсеры будут на­стаивать на том, чтобы в роли Карлоса снимался высокий, атлетически сложенный актер.

Одним из любимых у Карлоса был рассказ о встре­че с Федерико Феллини, который хотел экранизиро­вать его произведения. Феллини познакомился с ним, Карлос с интересом принял приглашение, и они под­ружились. Поначалу они дружили втроем, но потом их осталось двое, потому что Феллини был решительно отвергнут приятельницей Карлоса — Региной Таль. Родившаяся в Венесуэле, в семье немцев, золотоволо­сая, голубоглазая Регина (Джина) была настоящей динамо-машиной. Она свободно говорила на немец­ком, испанском и английском языках, изучала антро­пологию в UCLA, там же и встретила Кастанеду. Он обнаружил, что крошечная, похожая на эльфа Джина была очень энергичной, и дал ей прозвище «маленькая колибри». Кроме того у нее было магическое, тотем­ное животное — лягушка. Джина этим гордилась, по­тому что лягушки обитают и на земле, и в воде По словам Карлоса, Феллини пригласил их с Джиной прилететь в Рим. Он согласился, потому что ему очень понравился этот легендарный ре­жиссер, несмотря на свое «чудовищное эго». Слу­шать рассказы о встрече двух небожителей было захватывающе интересно. Для меня это было боль­ше, чем хроника: это было уникальная ожившая картина из жизни гениев.

Феллини будто бы добивался Джины вплоть до ее возвращения в Лос-Анджелес: каждый день посы­лал ей дюжину роз, ежедневно звонил по телефону. Джина описывала Феллини как «невероятно обая­тельного, бесполого, почти женственного, симпа­тичного человека». «Однажды, — рассказывала Джи­на, — Федерико взял в аренду машину, чтобы пока­зать нам итальянские пейзажи. И хотя Феллини был никудышным водителем — фактически не садился в машину уже лет десять, он настоял на том, чтобы быть нашим шофером. На переднем сиденье распо­ложилась его тогдашняя любовница — кричаще раскрашенная, жирная проститутка, с невероятной грудью, выпадающей из блузы, и ремнем, впиваю­щимся в тесную юбку. Ее ярко-красная помада была всегда размазана по зубам. Пока мы колесили по сельским дорогам они с Федерико постоянно дер­жали руки друг у друга на коленях. Феллини был слишком тщеславен, чтобы носить очки, поэтому чуть не убил нас. Я была перепугана до смерти. Они постоянно останавливались, чтобы выпить, — я не думаю, что он вообще был когда-нибудь трезвым. Когда к нам присоединился Мастрояни, оказалось, что он пил в два раза больше Федерико».

Карлос вторил: «Он та-а-к любил Джину! „Моя дорогая, — говорил он, — ты такая крошечная, но режешь, как смертельно острый нож». Он прозвал ее „нож моей смерти»». «Я любила сидеть у него на ко­ленях, — говорила Джина, — и гладить его щеки. Не­смотря на проблемы с алкоголем, его кожа была мягкой и гладкой, как у ребенка или женщины».

Карлос смеялся: «Он постоянно говорил ей: „Я буду ждать тебя! Я буду ждать тебя вечно, моя любимая,

mi tesorso». Однажды измученные, мы вернулись в наш отель в Риме и сразу же оправились спать. Утром — carajo! Соnо! Такой спектакль! Куриная кровь на дверях нашего номера в отеле — ковры были погублены! А перья! Перья в холле вели к нашим дверям! Que pendejo! Идея трюка принадле­жала Федерико — „brujeria Кастанеды». Puta! Мы немедленно уехали». «Он посылал мне розы каждый день в течение шести месяцев», — вздыхала Джина.

Феллини потом сделал комиксы, где в подроб­ностях изложил авантюрную историю о поисках «женщины-шамана с Анд» с рисованными Джодо-ровски, Мастрояни среди множества кактусов.

Голливуд забавлял Карлоса невероятно. Он лю­бил в деталях описывать вечер с Шоном Коннери, Стивом Маккуином и Клинтом Иствудом. «Они были гигантами! — рассказывал он, размахивая руками, что­бы показать их потрясающий рост. — Они возвыша­лись надо мной, и я даже потерялся. А пили они вот так, — он показывал размер бутылок объемом в квар­ту9. Удивительно, но это могло продолжаться неве­роятно долго! Они даже не пьянели, и так каждую ночь! А о чем же они говорили часами? О простатах. У них у всех случился простатите Карлос так и не смог научиться правильно употреблять английские слова, что добавляло пикантную истеричность мно­гим его восклицаниям. Он вечно говорил: «Ее одоле­ла мигрень, у него случился кишечник».

Продолжая рассказывать о болячках кинозвезд, Карлос говорил: «А их печень была изодрана в клочья. Увы, моя печень тоже — по кускам, из-за растений, которые мне давал дон Хуан, потому что я был слишком неподатлив для восприятия, пусть временно, но я должен был защищать точку зре­ния европейского человека. Эти актеры, как гро­мадные лоси — у них у всех будет рак, идиотские pertdejos! Я НИКОГДА, НИКОГДА не умру от „боль­шого Р»! Я лучше разобью себе голову! Обещаю тебе!»

Вернемся к тому вечеру в 1973 году Прочитав первые книги Кастанеды, я, как и все мои друзья, обнаружила в них некую философию и описания мира магов. У меня появилось ощущение, что в моей жизни не хватает именно этого: некоторые люди уже в семнадцать лет могут страдать болезнью пресыщения. Я прочитала Хайсмана, Уайльда, и мне казалось, что я уже созрела для того, чтобы повесить свой портрет в мансарде.

Моя литературная семья была необычной, но все равно я была типичным образованным кали­форнийским хиппи и страстным искателем ду­ховного. Я воспринимала цигун и другие боевые искусства как духовную практику; я была соавто­ром недописанной книги о медиумическом цели-тельстве и телепатии. Я бунтовала против родите­лей, но никогда не отказывалась удовлетворять их живое любопытство по поводу необычных вещей. Я никогда не встречала столь любознательного человека, как мой отец, хотя в свои семнадцать считала его и маму слишком прямолинейными. Пройдет еще несколько лет, прежде чем я пойму, что романы моего отца: «Приз»— об отвратитель­ных политиканах, пытающихся повлиять на при­суждение Нобелевской премии, и «Человек» — о первом черном президенте Соединенных Шта­тов — бросали вызов традиции, касаясь запретных тем. Это, в свою очередь, вызывало такую жесткую критику со стороны религиозных кругов, что книги отца стали сжигать за радикальное содержание и симпатии к афро-американцам. Его травили расисты, антисемиты, однако он продолжал писать о

том, во что верил,

И вот мои родители встретили Кастанеду — од­ного из моих величайших кумиров и героя целого поколения. Я слушала молча, с несвойственным мне

почтением, рассказ родителей о том, что Кастане­да — один из клиентов Неда, оказался восхититель­ным человеком — эрудированным, жизнерадост­ным, удивительным. Отец обычно не испытывал во­сторга по поводу встречи с «легендой», поскольку бывал в Овальном кабинете и пожимал руку самому президенту Кеннеди.

Удивительно, но моего отца не интересовало все, что было связано с книгами Карлоса и спорами вокруг них, и он ничего не знал о его философии. Вопрос, занимавший общество, был ли Кастанеда настоящим магом или величайшим литературным мошенником, оставлял моего отца совершенно равнодушным. Он вел себя так, как будто встретил давно потерявшегося брата, и не более того. Я ви­дела искорки в глазах отца, свидетельствующие о его глубоком восхищении. С заметным удоволь­ствием он обменивался мнениями с собратом по цеху. С ним рядом находился тот, кто создал и ввел в употребление магические слова, точно так же любил делать и мой отец в своих романах о поли­тических интригах.

Отец с матерью встретились также и с очарова­тельной спутницей Кастанеды — элегантной жен-щиной Анной-Мари Картер, — но не знали, была ли она избранницей Кастанеды. «Там происходит что-то мистическое», — утверждал мой отец Анна-Мари была выпускницей факультета антропологии UCLA,

Нед признался моему отцу в том, что считает книги своего клиента полной чепухой и никогда не утруждает себя их чтением, а жена, напротив, их читает. Зато у Карлоса, кажется, было полное интел­лектуальное взаимопонимание со своим редакто­ром, но он жаловался, что Майкл Корда, постояннопы тался выманить у него признание, умоляя: «Да­вай, Карлос, — ну просто скажи! Ведь ты же все это

навыдумывал, правда же?» Карлос, по рассказам, высмеивал манеру расспросов Майкла, упиваясь его потешным притворством, которое он относил к снобизму. «Он англичанин до мозга костей. Вы видели его бачки? Он пытается быть битлом. Carajo! Чопорный болван! У него чувствительность как у полена! Корда — лучший пример того, что они для нас сделали! Но по крайней мере мой агент не бахвалится, что меня вполне устраивает. Когда я говорю ему, что у него есть энергия, он это прием­лет! Вот это эгамания! На самом деле Нед просто хочет хорошенько заработать. Вот это я могу по­нять. Однажды „Америкэн экспресс» нашел Неда, и президент предложил, чтобы Карлос рекламировал их кредитные карточки репликой: „Полетели вмес­те?» Отвратительно! — говорил Карлос .— Когда я сказал „нет», видели бы вы лицо Неда — его сто пять­десят тысяч долларов комиссионных спустили в канализацию! „Полетели вместе!» Carajol Но вооб­ще-то он хотел заработать деньги, а это нормально. А Майки хочет, чтобы его любили».

Эти веселые байки служили предостережением: вот что значит быть «другом» Карлоса.

Мой отец, закончив свой рассказ об ужине с Ка-станедой, весело посоветовал: «Тебе нужно встретить­ся с Карлосом. Нед все организует». И я, семнадцати­летняя, которая никого никогда не стеснялась (или я так себе представляла), смешалась: «Нет! Он слиш­ком... знаменит. О чем мне с ним говорить?»

До сих пор меня никогда не пугала перспектива встречи с известной личностью. Благодаря попу­лярности моего отца я с пяти лет привыкла к встре­чам со знаменитостями. Доблестный Гарольд Роб-бинс научил меня плавать во французской Ривьере, удивительный Рэй Брэдбери любезно согласился написать статью в мою школьную газету, а Чарльз Шульц, самый великодушный человек из всех, кото рых я когда-либо встречала, нарисовал мне комикс про Снупи. Эти люди для меня были просто взрос­лыми, хотя и более веселыми и эксцентричными, чем остальные, и, конечно же, не страшными. Так почему же я так испугалась перспективы встречи с Карлосом Кастанедой?

Такое сильное волнение я испытала лишь однаж­ды, когда отец вернулся с вечеринки, где встретился с Йоко и Джоном Ленноном. Йоко заметила отца и сказала: «Джон, Господи, это же Ирвинг Уоллес!» И потащила своего мужа за рукав. Джон долго жал руку отцу с благоговейным трепетом, сбивчиво выражая свое восхищение романом «Человек», книгой, как утверждал Леннон, которая изменила его жизнь.

И вот тебе на! На этот раз я словно оцепенела. Но мой отец не обратил на это никакого внимания и сказал: «Я настаиваю».

Возразить было нечего. И если слухи о Карлосе были правдой, то, возможно, второго такого шанса могло больше не представиться никогда. И через несколько дней я, мой брат Дэвид, его жена Флора и мои родители отправились к дому Неда и Миры. Когда мы приблизились к двери, я попыталась скрыть свою нервозность под теплой улыбкой. Вой­дя, я мгновенно увидела Карлоса. Он был такого же роста, как и я, — пять футов и два дюйма, приятно полноват, безукоризненно одет во все черное — классический костюм и галстук — ничего похожего на «шаманское одеяние», которое я смутно себе представляла в виде тюрбана или головного убора с перьями ,и выглядел гораздо более официально, чем- было принято по моде семидесятых годов. У него была роскошная копна черных кудрей, свер­кающая улыбка и умиротворяющие карие глаза. Он выглядел невероятно доброжелательным. Мое сму­щение мгновенно пропало. Он тепло, по-доброму, как долгожданному другу, пожал мне руку.

Обезоруживающая улыбка Кастанеды не скры­вала передних зубов, на которые по старомодной мексиканской привычке были надеты золотые ко­ронки. Я была совершенно потрясена тем, как он и мой отец понимали друг друга, что создавало за обедом атмосферу объединения счастливого се­мейства. Не было ни напряженных пауз, ни ужасно­го молчания, ни скучной малозначительной бесе­ды. Я чувствовала, что могла говорить свободно, и очень хотела, чтобы этот вечер не кончался.

Я не помню ничего из того, о чем говорил Кар­лос в тот вечер, но обратила внимание на его силь­ный акцент и изысканную вежливость, с которой он потчевал нас веселыми историями. Помню, что он часто обращался к своей очаровательной спутнице Анне-Мари. Оба задавали множество вопросов о моей школе-пансионе, вежливо восклицая в ответ на мои реплики. Казалось, Карлос был очень заинтере­сован тем, что я получу хорошее образование. Анна-Мари — красивая миниатюрная женщина, с пра­вильными чертами лица, длинными темно-русыми волосами, ниспадающими по спине до талии, пока­залась мне такой же очаровательной, как и Карлос.

Все надежды поговорить о сверхъестественном испарились в присутствии этих веселых простых людей. Бьющая через край энергия Карлоса превзош­ла все мои ожидания. Мы расстались, тепло обняв­шись. Последнее, что я помню, был Карлос: он держал мою руку в своих руках, смотрел мне в глаза и уверял, что мы обязательно встретимся. А спустя несколько дней он по почте прислал мне книгу-бестселлер «Отдельная реальность». Дарственная надпись гласи­ла: «Эйми Уоллес с лучшими пожеланиями. „Путь к свободе — иногда просто шелест в ушах», — так гово­рил дон Хуан. Карлос Кастанеда». Посвящение, и тут уж ничего не поделаешь, даже если не обращать на это внимание, было неграмотным, но в этом и состо­яло его простодушие, его обаяние.

Как могло случиться, что, несмотря на суровое требование не прикасался к его рукописям, бестсел­леры Карлоса были основательно отредактированы? Спустя годы я получила подтверждение этому

от источника в «Саймон энд Шустер». Эта тема была очень болезненной для Карлоса, который букваль­но огрызался из-за малейшего намека на то, что ему помогали. Ведь настоящий воин ни в чем не нуж­дается, а он — единственный на этой земле — был последним совершенным воином, чем Кастанеда очень гордился.

Неделю спустя я увидела самый яркий сон в своей жизни: невысокий человек сидел за столом, три женщины с неясными чертами лица стояли позади него. Я понимала, что они были колдуньями,


и хотя лицо мужчины было в дымке, я знала, что это Карлос. Он долго говорил о необходимости начать революцию. Я предположила, что речь идет о поли­тическом выступлении, но мужчина сказал, что это нечто бесконечно глубокое — личная революция духа. И пообещал, что мы встретимся вновь. Он был крайне серьезен, даже мрачен, и совершенно не походил на того веселого человека за обедом.

Я проснулась с самым странным ощущением: нисколько не сомневаясь, я твердо знала, что буду помнить этот сон всю свою жизнь.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

Похожие:

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconЭйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась...
Эта замечательная книга — доказательство того, что пережить культ Кастанеды Эйми помог здравый смысл, острый ум и ирония, которая...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconКак быть как добиться успеха в жизни и в бизнесе
Жительница деревни пожаловалась ему на сильную головную боль, и он дал ей таблетку аспирина. Женщина с благодарностью взяла таблетку...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconФ. Г. Лорка Драма вез названия ("Власть")
Нет. Поэт в здравом уме и твердой памяти, хотя, возможно, не ко взаимному удовольствию, а к обоюдному огорчению, сегодня предлагает...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconДостоевский Федор Михайлович бесы
Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся, и пришедши к Иисусу,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconМ. Д. Голубовский Дарвин и Уоллес: драма соавторства и несогласия
«Если бы удалось искусственно создать живой организм, это было бы торжество материализма, но в равной мере идеализма, так как доказывало...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconЛишь свое отражение это небо потемнело, и окно превратилось в зеркало....
Освещение снова изменилось, и теперь через стекло я мог разглядеть улицу. Уходя, я обернулся и взглянул на витраж еще раз. На этот...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconВосприятия человеком природы как живой материи (влияния природы на душу человека)
Ве»: Вся природа в «Слове» наделяется человеческими чувствами, способностью различать добро и зло. Она предупреждает русских о несчастьях,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconЭссе «Зеркало заднего вида»
Говорят, глаза зеркало души. В них отражается весь человек, вся его сущность. Всё можно прочесть по глазам! Да! Боль, слезы, отчаяние,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и iconВ последнее время все более популярными становятся работы американского...
Работы К. Кастанеды можно было бы отнести к разряду " полевых заметок" ученого-исследователя, т к они представляют собой дневники,...

Эйми Уоллес прошла через «зеркало самоотражения» Кастанеды и вернулась оттуда в здравом уме, живой и невре­димой, запомнив как писатель все увиденное и icon17 декабря ученики 1 класса склассным руководителем Прохоровой А....
Ребята искренне сопереживают своему однокласснику. Они чувствовали особую ответственность и вместе с тем необычность предстоящего...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница