М. Л. Големба черкесы и кабарда




НазваниеМ. Л. Големба черкесы и кабарда
страница17/20
Дата публикации14.06.2013
Размер2.92 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

^ КНЯЗЬЯ, НАРОД И ИСТОРИКИ

Но как освещаются и объясняются события XVIII-XIX вв., например, в работе философа и историка К. Х. Унежева «История Кабарды и Балкарии» (собственно об истории Балкарии читатель из этой книги никакого представления составить не сможет)? По его мнению, война началась, когда «регулярные русские войска впервые столкнулись с горцами, против которых были организованы первые карательные экспедиции царскими генералами. Такие военные действия происходили в 60-х годах XVIII в. на территории Кабарды. Исходя из этого, можно считать, что Русско-Кавказская война началась в 60-х годах ХVIII в. с завоевания Кабарды» (Унежев, с. 198).

Это очень странный взгляд, если учесть, что сам же Унежев посвятил немало страниц своей книги описанию совместных боевых действий русских и кабардинцев на протяжении предыдущих 200 лет, прошедших со времен заключения «военно-политического союза». По Унежеву получается, что до середины XVIII века были полное взаимопонимание и «боевая дружба», а потом почему-то началась отчаянная вражда. В чем было дело и что произошло, автор до поры до времени не говорит, как и том, что именно кабардинские феодалы просили Ивана Грозного построить крепость (а потом просили о том же и Петра). Далее выясняется, что русское правительство, коварно нарушив союз, приступило к завоеванию края, «используя внутриполитические противоречия местной знати»:

«Оно поддерживало в Кабарде прорусски настроенных феодалов в их борьбе против своих противников. Оно стремилось «приласкать» их путем раздачи различных чинов и пожалований». Следовательно, в среде феодалов к тому времени единства не было – одни стояли за русских, другие за турков. Затем выясняется, что единства не было вообще:

«С другой стороны, чтобы ослабить в народе влияние феодалов, недовольных российской политикой, царская администрация наказывала их, освобождая крестьян от крепостной зависимости». Наказывала не всех, а противников России; стало быть, к прорусски настроенным князьям примыкал и народ, крепостные. Скажите на милость, какое дело было крестьянину, задавленному нуждой и гнетом дворян, до того, чем руководствовались русские власти, освобождая его от крепостной неволи?

«Заигрывание с простым народом, освобождение простых крестьян, организация вольных аулов, создание льготных условий для торговли – все это разрушало единство горцев и значительно ослабляло их сопротивление против русских войск в ходе войны» (Унежев, с. 201-202).

По Унежеву получается, что если бы власти не освобождали крестьян, не создавали вольных их поселений и запрещали торговлю, то было бы очень хорошо – горцы (здесь читай: кабардинцы) стали бы сплоченной массой, а крестьяне и крепостные горой стояли бы за своих владельцев и отдавали за них жизнь в борьбе с царскими сатрапами. Коварство России было несомненно: она всячески поощряла побеги крепостных в русские крепости и принятие ими христианства, освобождая их от рабства, а это, по Унежеву, очень даже плохо, потому что подрывало силу вольнолюбивых угнетателей-князей, «в ослаблении которых была заинтересована Россия».

Но и это еще не все. «Россия начала эту войну фактически с завоевания Кабарды, и это не случайно. Россия знала, что, решив проблемы с Кабардой, т. е. завоевав ее, сможет остальные народы Кавказа автоматически включить в состав империи. При этом Россия учитывала, что с Кабардой связаны вассально-подданическими отношениями Балкарские общества, Осетия, Карачай, Ингушетия» (Унежев, с. 202).

Ох, ошибалась Россия, и притом сильно! Потому что ни один из этих народов не «включился» в состав империи вместе с Кабардой (потерявшей независимость к 1829 году, как считает Унежев), а каждый присоединился к России самостоятельно: Осетия, например, еще в 1784 году, Балкария в 1827, а Карачай – в 1828 году, причем все – заключив договоры, с описанием условий (в отличие от Кабарды, договора с которой никто не заключал ни раньше, ни тогда). Чечню Унежев из списка подвассальных Кабарде народов в этот раз почему-то исключил (видимо, понимая, что участие чеченцев в активных действиях против русских войск до самого конца войны, 1859 года, никак нельзя расценить как их автоматическое включение в состав России).

Но Унежеву хочется думать, что все было по-иному и что империя «умело использовала в борьбе с Кабардой их анти-кабардинские настроения», а эти народы, «в свою очередь, были заинтересованы в ослаблении Кабарды и поражении ее в борьбе с Россией. Они надеялись, что после завоевания Россией Кабарды они получат свободу и будут избавлены от зависимого положения от нее» (Унежев, с. 202).

С логикой, основным инструментом любого ученого, уважаемый профессор явно не в ладу, и она отвечает тем же – изменяет ему на каждом шагу. Попробуем суммировать те силы, которые, по мысли Унежева, были настроены прорусски, и картина предстанет весьма впечатляющая: простые крестьяне-кабардинцы, которых освобождают от гнета дворян русские власти; прорусски настроенные феодалы, которых те же власти ублажают подарками; Балкария, Осетия Карачай, Ингушетия, стремящиеся освободиться от ига Кабарды и желающие поражения кабардинцев. И кто же тогда остается участником «национально-освободительной войны»? Только те князья и дворяне (все симпатии Унежева – на их стороне), которым не нравились русские порядки! Но сколько их могло быть? И разве непонятно, что их поражение было неизбежно?

Но Унежев затем то опять говорит о мужестве и стойкости горцев (всех) в борьбе с колонизаторами, то вдруг начинает обвинять Россию и даже кабардинцев-крепостных, подло невзлюбивших и предавших своих угнетателей и мучителей – князей и дворян: «Начало Русско-Кавказской войны хронологически совпало с обострением классовой борьбы в Кабарде, расколовшей ее население на два противоположных лагеря по социально-классовому признаку. Борьба крестьян носила в 60-х гг. еще только антифеодальный характер, и такое оппозиционное настроение крестьянства ослабляло силу кабардинских феодалов, уже выступавших против русских войск» (Унежев, с. 203).

Поистине, прихотливость мысли историка не знает границ. Антирусски настроенные феодалы, поборники свободы и независимости, начинают борьбу с царизмом. Не понимая значения этой борьбы, якобы только теперь расколовшей Кабарду на два враждебных лагеря, несознательные крестьяне, предавая национальные интересы, вдруг, совершенно невовремя, начинают требовать свободы, вонзая нож в спину борцам за свободу. Вот если бы борьба крестьянства с самого начала носила бы не только антифеодальный, но и антиколониальный характер, их еще можно было бы простить. А хитрая русская администрация только подливала масла в огонь: «Противопоставляя друг другу крестьян и феодалов (словно до этого они жили душа в душу. – К., Г.), она в первую очередь стремилась ослабить сопротивление кабардинцев в начавшейся военной колонизации» (Унежев. с. 203).

За что перед князьями и дворянами Кабарды, насмерть сражавшихся с русскими войсками, преклоняется Унежев, вполне понятно: он видит в них героев национально-освободительных войн с Крымом и Россией. Но за какие такие добродетели мирные труженики-кабардинцы, крепостные крестьяне, должны были любить праздных и заносчивых людей, сидевших на их шее, да еще и имевших иноземное происхождение, историк не говорит. Но сам же и пишет, на следующей странице: «Образом жизни адыгских князей и дворян было наездничество. Они не представляли себе жизни без набегов на другие народы, населенные пункты своих соплеменников и т. д. Часто случалось, что с набегов начинались кровопролитные и затяжные войны» (Унежев, с. 204). И вот за привольную жизнь этих-то дворян, совершавших набеги на своих соплеменников, и должны были отдавать жизнь несчастные крестьяне!

В более резких выражениях характеризует верхи общества другой кабардинский ученый: «^ Нельзя обойти вниманием и тот факт, что, пользуясь званием защитников, благодетелей народа (это вряд ли. – К., Г.), многие князья и уорки занимались лишь устройством своих собственных дел. Убийства соплеменников и даже близких родственников, открытые предательства народа в период его борьбы с иноземными захватчиками составили бы длинный и чрезвычайно поучительный список позорных деяний адыгской знати» (Бгажноков, с. 92). Сказано резко,но справедливо; жаль, правда, что мы не нашли одной работы, посвященной рассмотрению этих деяний.

Такого же мнения был и В. К. Гарданов: «^ Адыгские князья не только не способствовали экономическому и политическому развитию страны, а были ему прямой помехой».

Вряд ли предки всех кабардинских историков, наивно видящих в кабардинской знати почти идеальных воинов, обуреваемых олько возвышенным стремлением к славе и совершению подвигов, принадлежали к княжеско-дворянскому сословию. Было бы очень интересно посмотреть на их отношение к своим хозяевам, окажись они вдруг в том времени, на положении крепостных крестьян, которых нещадно эксплуатировало дворянство. Если царская власть, пусть и руководствуясь корыстными соображениями, помогала крепостным обретать свободу, давала землю для вольных поселений и пр., то из-за сопротивления дворян и их набегов на русскую линию репрессии обрушивались и на простой народ, «в результате разрушались до основания кабардинские села, физически уничтожались женщины, старики и дети» (Унежев, с. 203).

Князья и уздени боролись за сохранение власти над своими рабами, царские генералы – за овладение новыми территориями, а страдали крестьяне, причем и от тех, и от других. В 1767 году они обратились «к царской администрации оказать помощь в борьбе с феодалами. «Царизм воспользовался этим обстоятельством и организовал карательную экспедицию под командованием генерала де Медема. Царские войска расправились не только с анти-русски настроенными феодалами, но и сожгли несколько кабардинских сел, уничтожили тысячи женщин, детей и стариков» (Унежев, с. 205). Что оставалось делать крестьянам, желавшим только одного – условий для мирного труда? Волей-неволей в войну, вероятно, частично втягивались и они. В сражении 1794 года, по мнению автора, «принимали участие все слои кабардинского народа» и борьба приняла общенациональный характер (Унежев, с. 206).

Это, мягко говоря, очень сильное преувеличение, поскольку сам же Унежев сообщает далее следующее: кабардинцы, собравшись на Малке в количестве 1000 человек, разработали план действий, согласно которому всем селениям следовало переселиться с равнины в Баксанское, Чегемское и Черекское ущелья, а потом уже напасть на Кавказскую линию; таково было решение знати. «Но простой народ отказался переселиться в горы. Более того, представители 2 тыс. крестьян обратились к управляющему Кабардой генералу Дельпоццо с заявлением, что «черный народ», будучи чрезвычайно от владельцев и узденей притесняем и разоряем, желает переселиться на Кавказскую линию (то есть поближе к русским. – К., Г.). Крестьяне для их защиты от феодалов просили ввести в Кабарду русские войска. Таким образом, кабардинские феодалы своей жестокой эксплуатацией крестьянства и, по сути, антинародным поведением лишили себя союзников в борьбе с внешним врагом, разрушали единство народа. Не ответив на просьбу представителей крестьянства, царское правительство 14 апреля 1810 года отправило в Кабарду карательную экспедицию во главе с генералом Булгаковым, которая без разбора уничтожала «мирные» и «немирные» селения, сжигала хлеб, истребляла и угоняла скот» (Унежев, с. 211).

Разве не показательно, что даже в 1810 году, после всех жестокостей, совершенных русскими войсками за 50 прошедших лет и красноречиво описанных Унежевым, крестьянство Кабарды призывает ввести руские войска и предпочитает жить на линии под властью царских генералов, не самых мягкосердечных людей, покинув жилища и поля, чем испытывать притеснения «своих» узденей и князей? Какими надо было быть и что сделать, чтобы довести народ до такой степени отчаяния? Но генералам уже не были нужны ни дворяне, ни князья, ни народ, прекрасно понимавший, что он ничего не выиграет в случае победы феодалов, так и оставшись в роли рабочей скотины.

Так и продолжалось – князья и дворяне героически гибли в боях за сохранение своих привилегий, а крестьяне бежали от них к русским; из них образовалось, например, сел. Вольный Аул из 200 дворов. «Подобного рода беглые крестьяне в большом количестве проживали также в других кабардинских селениях, зачисляясь в разряд «вольных людей». Однако вскоре князья и дворяне стали восстанавливать свою власть над бывшими крепостными (вероятно, повинившись перед русской администрацией. – К., Г.). Так происходило второе закрепощение крестьян» (Унежев,с. 215).

Сообщая массу подобных сведений, историк, однако, делает из этого совершенно неправильные выводы: во всем были виноваты не алчные князья и дворяне, а русские генералы:

«В борьбе с кабардинскими владельцами Ермолов умело противопоставлял им их крепостных крестьян или одних феодалов другим. Это все вносило разлад в кабардинское общество» (Унежев, с. 220). Полагаем, что федодалы противопоставляли себя крестьянам с очень давних пор, без всякого содействия хитроумных генералов. А уж о распрях феодалов в своей среде и говорить нечего – она существовала со времен Темрюка.

Объявив в своей прокламации (от 1 августа 1822 года) всех владельцев, бежавших за Кубань или скрывшихся в горах, изменниками, Ермолов писал далее: «Узденям и простому народу повелеваю: при всякой встрече с изменниками действовать оружием и забыть обыкновение не стрелять в князей, когда они стреляют». «Таким образом, - комментирует историк, - царизм в Кабарде не только жестоко расправлялся с теми, кто продолжал народно-освободительную (? – К., Г.) борьбу, но и подталкивал кабардинский народ к гражданской войне, противопоставлял один класс другому» (Унежев, с. 221).

Но кто был повинен в классовом антагонизме, мы уже видели выше – князья и дворяне, потомки иноплеменников – кабаров и черкесов. У крестьян были и другие причины для того, чтобы ненавидеть их. В тех странах, где дворянство сложилось, так сказать, естесственно, выросло на национальной почве, оно играло очень важную роль – руководило государством и его экономической деятельностью, защищало народ от иноплеменных завоевателей. Но кабардинская аристократия ни с одной из этих задач не справлялась и даже не брала их на себя. Как свидетельствуют письменные источники, князья и дворяне, нисколько не ощущая связи с народом, кормившим их, продавали своих крепостных в Крым и в Турцию, выдавали их и в качестве дани, захватывая друг у друга в бесчисленных набегах, пользовались правом первой ночи; никакой экономической деятельностью не занимались; но и защитить народ не могли – ни от крымцев, ни от ногайцев и калмыков, ни от русских; более того, своими набегами на русские укрепления они навлекали на народ все новые и новые бедствия. Поэтому война с русскими войсками в Кабарде не носила и не могла носить общенационального характера (никакого сравнения с военными действиями в Адыгее, с ее многочисленными примерами массового героизма простых, но свободных шапсугов, абадзехов, натухайцев, и др.).

Даже в критических для себя обстоятельствах кабардинские князья и дворяне продолжали драть с крестьян три шкуры, не пытаясь облегчить их участь, чтобы тем привлечь на свою сторону. Ненависть народа к владельцам посеяли в его душе вовсе не русские генералы – она была всегда. Просто пробуждение масс в Кабарде совпало с началом завоевания Кавказа Россией.

Причины великого множества противоречий, встречающихся в объемистой монографии К. Х. Унежева, и неспособности (или нежелания) автора сделать должные выводы из фактов, таким образом, вполне ясны. Князья и дворяне были жестокими эксплуататорами, даже во время войны не ослаблявшими крепостной гнет, но зато храбро сражались с крымцами, а затем и с русскими. Народ был трудолюбив, но ненавидел этих героев-захребетников, а не тех, кого следовало - колонизаторов и душителей национальной независимости. На чью сторону стать, К. Х. Унежев не знает, но сочувствует все же «вольнолюбивым» дворянам.

Полная отъединенность верхов кабардинского общества от народа и равнодушие к его интересам привели их и к деградации даже в военном отношении. В конце ХVIII века дворяне, сохраняя воинский дух, уже не были теми рыцарями, что прежде, и это ясно проявилось в осаде казачьей станицы Наурской (в 1774 году), предпринятой вместе с татарами и турками. Вот что пишет об этом В. А. Потто.

«Строевые казаки еще не возвращались из похода, и дома оставались только старики, женщины, дети и легионная команда. У неприятеля был явный расчет захватить врасплох беззащитных жителей станицы, которая едва только устраивалась, хотя, правда, и была обнесена валом и снабжена орудиями. Неприятель не знал, однако же, с кем будет иметь дело – и встретил небывалое войско с небывалым оружием. Разряженные наурские казачки в красных сарафанах вышли на защиту родного города и отражали неприятельские приступы наряду с мужьями и братьями. На женщин, между прочим, была возложена обязанность поддерживать костры, разогревать смолу и лить со стен кипяток на головы штурмующих. Сохранилось предание, что даже щи, варившиеся к обеду, шли у казаков на дело защиты».

«Несколько отбитых штурмов дорого стоили татарам. Полагают, что их потери простирались до восьмисот человек и что большая часть ее пала на кабардинцев. В числе убитых кабардинцев был и один из известных владельцев, князь Кагока Татарханов, и тело его осталось на поле сражения».

На следущий день «неприятель стал быстро отходить и скоро беспорядочные толпы его скрылись из глаз изумленных наурцев»; казаки потом долгое время отмечали день одиннадцатого июня, называя его «бабьим праздником». «Видная роль, выпавшая на долю женщины-казачки при защите Наура, была особенной причиной, почему кабардинцы долго не могли забыть позора своего поражения. Даже мирные из них старались не встречаться с моздокским казаком, боясь насмешек насчет того, как «Кабарда пошла воевать, да не управилась с казацкими бабами». Когда же приходилось встречать кого-нибудь из них с обожженным лицом, то казак и казачка не пропускали, бывало, случая позубоскалить над злополучным джигитом.

- А что, дос (приятель), не щи ли в Науре хлебал? – спросит, бывало, линеец и провожает добродушным смехом угрюмо молчащего кабардинца» (Потто, т. 1. с. 78-81).
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

Похожие:

М. Л. Големба черкесы и кабарда iconМ. Л. Големба миф о канжальской битве
А было ли сражение?

М. Л. Големба черкесы и кабарда iconИндивидуальные особенности контингента детей старшей группы
В старшей группе №1 22 ребёнка: 12 девочек, 10 мальчиков. Дети посещают детский сад с первой младшей группы, отличаются многонациональностью:...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница