Музейное дело вопросы экспозиции




НазваниеМузейное дело вопросы экспозиции
страница9/10
Дата публикации19.06.2013
Размер2.12 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
§ 5. МУЗЕИ СОВРЕМЕННОСТИ

Если музеи вообще имеют назначение быть школами политпросвещения для тех людей, которые уже вышли из школьного возраста, то мы, во что бы то ни стало, должны устроить музеи не только по всем отраслям техники, науки и искусства, но непременно и по совре­менности, т. е. такие, в которых посетитель мог бы осведомиться о том, что у нас делается, и понять, почему делается именно это, а не что нибудь другое и не как нибудь иначе. О том, что вокруг делается, граждане осведомляются, как будто, и из ежедневного своего личного опыта, из газет, и всевозможные доклады „по текущему моменту", как у нас иногда выра­жаются, и всевозможные газетные и журналь­ные статьи помогают осмыслить все доходящее до сознания граждан. Но в массе мы ленивы и нелюбопытны, а кроме того — доклады и статьи и не до всех доходят, и недостаточно наглядны и убедительны для непривычного и усталого от своей повседневной работы чело­века. Тут только музей может помочь.

Юбилейные Октябрьские торжества заставили нас в этом отношении сделать большой шаг

197

вперед: был устроен целый ряд временных выставок наших достижений за десять лет, и некоторые из них собрали настолько ценный и показательный материал, что сами собою превратились в выставки постоянные, т. е. в заправские музеи: статистические диаграммы, модели, фотографии, машины, приборы и т. д. Такие постоянные выставки являются естествен­ным и дополнением, и продолжением тех исто­рических музеев, о которых мы говорили в пред­шествующей главе. Распространяться специально о методах их экспозиции — незачем. Можно бы>о бы высказать только одно пожелание, которое однако относится вовсе не к ним одним, а и ко всяким иным музеям: чтобы везде, где это только возможно, -наглядность стала динамическою —зоологический сад неизме­римо лучше, чем зоологический музей с его мертвыми чучелами и спиртными препаратами; и где есть машины, они должны быть пока­заны в действии, а не в виде консервов... говоря выше о дворцах-музеях я просто не ре­шился предложить одеть надзирателей в мундиры соответствующих эпох и устраивать инсцени­ровки дворцовых церемоний и празднеств, потому что серьезным музейщикам такой маскарад покажется нестерпимым легкомыслием. Но оставим дворцы-музеи: мы перешли к совре­менности, а современность в драматическом показе не нуждается.

Итак, хотим мы этого, или не хотим, но музеи современности у нас уже народились, и нам надо только позаботиться о том, чтобы они как можно нагляднее отвечали на те вопросы, которые граждане имеют право обращать

198

к такого роде музеям. Опять, пока речь идет о технических успехах, о научных изобретениях и открытиях, все обстоит более или менее благополучно. И опять, как только мы делаем попытку показать наши художественные дости­жения, дело идет из рук вон плохо: все наши художественные выставки „за десять лет" едино­душно были признаны совершенно неудачными по материалам и по устройству, и они не только не превратились в постоянные музеи, но неко­торые из них были даже преждевременно закрыты. Если исходить от того основного положения, которое я уже выше развивал, что нет неинтересных вещей, а есть только глупые или неумелые люди, которые не в состоянии сами понять значение вещей, а потому не умеют придумать надлежащую экспозицию вещей,— то вопрос о художественных музеях современ­ности не должен быть признан неразрешимым, а только должен стать предметом обсуждения. Есть ли у нас современное искусство, которое не являлось бы перепевом русского искусства XIX века и современного западно-европейского искусства? как это наше современное искусство связывается с прошлым русским искусством и с современным западно-европейским? каковы перспективы нашего современного искусства на дальнейший рост? Когда мы эти вопросы обсудим и разрешим, показать наше решение в вещах, т. е. устроить музей современного советского искусства, не представит никаких чрезмерных затруднений. Музейная экспозиция не есть вопрос техники, а вопрос существа дела: если существо выяснено, то экспозиция получается сама собою и без всяких мудрований.

199

К десятилетию Октября Социологический Комитет Г. Института истории искусств собрал некоторое количество произведений художес­твенной агитации и пропаганды (в дальнейшем, для краткости, все эти слова мы заменим тремя буквами: ХАП), какие в таком огромном коли­честве были порождены нашею Революциею, и устроил выставку „искусства Октября". Следует ли в этом предприятии видеть про­явление невинной общечеловеческой слабости собирать всякие вещи „на память" и составлять коллекции курьезов, кунсткамеры „интерес­ных", диковинных предметов? или наша вы­ставка ХАП имеет некоторое практическое назначение, как собрание образцов, которым следует или вовсе, может быть, не следует подражать в дальнейших случаях, когда пона­добится, по ходу событий, усиление художе­ственной агитации и пропаганды? или, наконец, материалы ХАП имеют научное значение, как исторический материал, и подлежат серьезному научному исследованию, которое сможет нам доставить ценные в каком либо отношении выводы? Собственно говоря, раз коллекции составлены исследовательским учреждением— Институтом истории искусств, было бы естес­твенно заключить, что мы-то, во всяком случае, приписываем нашим материалам именно научное значение. И мы, действительно, стоим именно на этой последней точке зрения, ибо мы уве­рены, что, во-первых, история вовсе не кон­чается на каком-то определенном хронологи:-ческом рубеже, так что наш Институт должен заниматься только отдаленным прошлым, а во-вторых—самое изучение истории только

200

в том случае ценно и почтенно, если история нам дает ключ к пониманию современности и предви­дению будущего; мы считаем, что творимое сейчас искусство может и должно быть изучаемо историками ничуть не меньше, чем искусство прошлого, и что, следовательно, мы должны собирать материалы для изучения с тою же тщательностью и любовью, с которой собираем материалы по искусству XVII или какого угодно другого века. Но мы не можем похвастать тем, что уже вполне и сами уяснили себе, чего в точности стоят материалы нашего кабинета ХАП, и как к ним надо приступиться, чтобы использовать их в научных целях. А потому мы не можем пока сказать наверное, следует ли из этих материалов создать публичный постоян­ный музей. Но явный и неоспоримый провал художественных юбилейных выставок, где дело демонстрации наших достижений на поприще искусства, начато было с противоположного конца, и явный (хоть и не для всех) провал попыток устроить залы „современного искус­ства" в наших больших художественных музеях, покупающих произведения наших штатных художников, — все это побуждает поставить вопрос о том, не следует ли искать выхода из наших музейных затруднений просто в совер­шенно другом направлении, на которое мы и напали по случаю годовщины Октябрьской Революции.

В то время, как замкнувшиеся в традициях определенного класса и отгородившиеся от живой жизни словесными крепостными стенами теоре­тики XVIII и XIX вв. упорно хотели видеть в искусстве лишь выявление „совершенства",

201

„красоты", „абсолюта" и прочих высоких материй, создавали сложные и хитроумные „эстетические" терминологические построения и претендовали на руководство художественною продукциею лишь высокоторжественных акаде­мий, капиталистическая практика, всячески и почтительнейше приветствуя „высокое искус­ство" и восхваляя его многодумных теоретиков, в своих действиях обнаруживала прямо противо­положную расценку искусства, которая нигде не фиксировалась и не формулировалась: для практиков жизни искусство было не отвлечен­ным отражением жизни, ее чаяний и идеалов, еще менее было выявлением каких либо поту­сторонних сущностей, а было самым настоящим и действенным фактором общественной жизни, и всякий, кто хотел руководить общественною жизнью в своих интересах, должен был овла­деть искусством, финансировать его, покупать его, так сказать, „на корню", чтобы исполь­зовать его в собственных—отнюдь не идеаль­ных и не отвлеченных, а весьма конкретных и материальных—целях.

Наряду с теоретиками-эстетиками были и каби­нетные теоретики-социологи искусства. Пока они продолжали катиться по тем рельсам, которые были проложены эстетиками, пока они, следуя эстетическим традициям, гуляли по золо­ченым залам музеев отвлеченного „высокого" искусства и по буржуазным выставкам „чистой" живописи, рассуждали о зависимости художес­твенных тем, форм и приемов от хозяйственно-экономических форм „бытия" и с: высоты сво­его кафедрального величия вовсе не замечали и ле признавали искусством все то, чем капи-

:202

талисты обрабатывали общественное мнение и подчиняли его своей власти,—эти последние тратили огромные деньги на политическую и коммерческую художественную рекламу, про­являя и в этом деле привычку к власти, к упра­влению, к организации масс, свое великолепное знание живой, а не книжной, общественной жизни.

Историки искусства шли следом за эстети­ками или за социологами, но во всяком случае— на поводу у капиталистов: у историков искусства прочно укоренилась привычка строить всю свою работу на собирании и изучении лишь максималь­ных формальных достижений „великих мастеров" каждой данной эпохи (в строгом соответствии с буржуазным культом индивидуального „сверх­человечества"), т. е. тех именно памятников, которые обслуживали господствующий класс, и даже не весь этот господствующий класс, а только его верхушку, и действительно только выражали идеологию этого класса или его вер­хушки, а не проповедывали массам то, что угодно было господствующему классу. Кроме того, даже в истории, основанной на тех памятниках, которые только „выявляли" с на­ибольшим возможным совершенством вкусы, идеи и идеалы общественной верхушки, исто­рики останавливались на какой-то произвольной предельной дате, утверждая, что ясно можно видеть только тогда, когда уже получилась известная „историческая перспектива", т. е. Что в современности может разбираться разве-что „критика", но не „наука"... хотя при такой постановке дела становилось совершенно не­ясным, зачем вообще нужна столь странная

203

I

наука, никак к вопросам практической жизни не приложимая! Но не в этом сейчас дело...

История искусства стала похожа на геогра­фическую карту, на которой линиями обозна­чены высокие горные цепи и совершенно опу­щены не только все нивеллировочные данные о предгориях и грядах более или менее высо­ких холмов, но даже разрывы между кряжами и цепями гор—через эти разрывы историки искусства перебрасывали мостики „абсолютной хронологии". По такой карте никак нельзя объяснить ни различие климатов, ни течение рек, ни распределение почвенных пластов, и никак нельзя себе представить все то, что должно находиться за рамкою карты, т. е. такая карта решительно непригодна ни для каких практических целей. И история искусства, действительно, ни для каких практических целей и не была пригодна: она показывала, что такие-то гениальные творцы, и именно только в силу своей гениальности, создавали новые формы в искусстве, изобретали новые приемы выражения, выдвигали в своей работе новые темы, пользуясь в своей работе покро­вительством таких-то единоличных или колле­ктивных меценатов—Екатерины II, Александра I, Морозова, Щукина, церкви, двора, буржуазии и т. д. А о том, как создания этих гениальных творцов были обусловлены и подготовлены— не идеологически только, а художественно и общественно — всею тою средою, которая вскормила и мецената, и художника, и—глав­ное!—о том, как вершинные творческие дости­жения единоличных художников просачивались в массовую жизнь и становились обиходною

204

разменною монетою человеческого общения среди низов правящего класса и среди упра­вляемых классов, как „высокое" искусство формировало художественную среду, из кото­рой потом выростали новые художественные вершины,—обо всем этом историки искусства или ничего не говорили, или сквозь зубы роняли пренебрежительные замечания в стиле знаменитого горациева „осИ рго{апига уо1§;из е1 агсео". Даже в области доисторического искус­ства, где никаких знаменитых мастеров мы не знаем, весь массовый материал пренебре­жительно предоставлялся „археологам".

Опрокинув власть буржуазии, Революция произвела переворот вовсе не только в обще­ственных классовых взаимоотношениях, но за­ставила по-новому поставить и обществоведче­ские вопросы, в том числе—вопросы истории вообще и истории искусства в частности. Нам вовсе не следует отказаться от всего того, что сделано в области истории искусства: вершин­ная линия максимальных достижений ведь не выдумка, она существует в действительности, ее изучение вскрывает перед нами рост худо­жественных возможностей и средств выраже­ния, смену структур образного мышления в их закономерной последовательности. Но мы должы обратить внимание и на другую сторону дела: весь этот рост происходит не в абстрактном пространстве, а непременно в среде художе­ственного быта, он не бесцелен и не довлеет сам себе, а целесообразен и обусловлен, искус­ство создается жизнью и для жизни, а обществен­ная жизнь есть борьба общественных группиро­вок и объединений—от наиболее расплывчатых

205

„СЛоев", „прослоек", „сословий", „народностей" и т. д.—до четко противопоставляющих себя один другому классов. Как географ только тогда объяснит свою карту, когда внесет в нее рельефы всех плоскогорий и низменностей, поймет намыв­ные напластования низин как продукт разруше­ния далеких альпийских кряжей и проследит пути, какими эти напластования образовались; так и историк искусства станет общественно-полез­ным и нужным работником, указаниями которого смогут руководствоваться политики - практики, лишь тогда, когда он сумеет приложить свой метод стилистического анализа к бытующему искусству народных масс, объяснить генетику форм и содержания этого бытования и пред­сказать художественные нужды сегодняшнего и завтрашнего дня не на основании своих „вкусов" и „взглядов", а на основании точно познанных исторических законов.

Парадные памятники искусства, созданные для того или иного господствующего класса в эпоху его расцвета, всегда сохраняются в большом количестве, тогда как об искусстве массовом мы обыкновенно имеем далеко не пол­ные сведения, а иногда не имеем вообще ни­каких или почти никаких сведений. Тем ценнее для нас, при новой постановке научного вопроса, должны быть всякие материалы, которые позво­ляют на значительных количественно и связных сериях памятников проследить процесс проса­чивания достижений „высокого" искусства в низы, процесс созидания художественно-насыщенной общественной среды, процесс выро-стания из этой среды новых художественных вершин, нового искусства, выражающего новый

206

добившийся власти класс. Десятилетний опыт Октября недвусмысленно выяснил безусловную правильность мысли Ленина, что без усвоения и переработки всей, накопленной развитием, мировой и национальной художественной куль­туры невозможно создать новое искусство, которое сделало бы шаг вперед по отношению к культуре сошедшего на-нет класса. Следо­вательно, если мы хотим заниматься не наукою для науки, а наукою для жизни, то изучение тех путей, какими художественная культура усваивается массами и проникает к массам, есть ударная задача историков искусства. Наш Социологический Комитет эту именно задачу четко поставил в двух своих секциях—секции ХАП и секции Крестьянского искусства.

Октябрьскую Революцию сделали не пре­краснодушные филантропы, а практики, велико­лепно знакомые с методами управления, выра­ботанными западно-европейскою буржуазиею. Этих практиков, конечно, не могли ввести в заблуждение высоко-интеллигентные разго­воры о „материализации" прекрасного в искус­стве, об „эстетических ценностях", создаваемых гениальными „прозорливцами"—художниками— для „возвышенного наслаждения" избранных душ, и обо всем прочем, о чем принято говорить и даже писать по поводу искусства. Они в точности знали, что искусство во все вре­мена было могущественным орудием органи­зации (а не только выражения) „психики обще­ственного человека", могучим проводником общественно-действенных идей в массы, и они правильно решили, что искусство может быть не только средством угнетения трудящихся

207

и их подчинения господствующему классу, но и средством раскрепощения трудящихся. Советская власть, сразу же после Революции, монополизовала искусство в своих целях, т. е. взяла на себя не только контрольно-полити­ческие (цензурные) и административно-педаго­гические функции, но и функции единствен­ного заказчика. Не разрушая—до поры—унасле­дованных от прошлого. музеев, библиотек, театров, концертных зал, по возможности мало нарушая их традиционную деятельность—пусть даже, для начала, и обслуживающую лишь сравнительно немногих избранных!—и сохраняя художественные учебные заведения, револю­ционная Власть немедленно стала отправлять на передовые позиции гражданской борьбы „команды" актеров, музыкантов, лекторов, ста­вила на улицах и по площадям городов памят­ники героям и жертвам общественного пере­ворота, украшала залы и улицы в праздники красного календаря, устраивала массовые шес­твия и зрелища, использовала для своих заданий всю наличную армию художников всех специаль­ностей—и Власть не разбирала, каковы убе­ждения и симпатии тех художников, которым она давала работу, и художники, став безработ­ными вследствие гибели привычного заказчика, буржуазии, приучились смотреть на себя, как на профессионалов-исполнителей, не отвечаю­щих за политическое содержание выполняемых заказов. Из тиши выставочных зал, из замкну­тости императорских театров и филармоний, из редакторских кабинетов искусство было вытащено на улицы, в массы, изъято из ведения утонченных знатоков и записных критиков

208

и отдано на суд тому „чумазому", которого оно до тех пор панически боялось. Оно обру­шивалось -на этого пресловутого „чумазого"— на победивший в гражданской войне рабочий класс!—тысячами речей, плакатов, музыкальных громов, газетных листов, книжек, лекций, тор­моша и оглушая своею невиданностыо и не-бывалостью, своею показною авторитетностью и своею техникою, своим разнообразием и своею шумливостью. Ибо, чем меньше уверены были в себе и в самой возможности своей работы в новой обстановке ошарашенные этою самою обстановкою художники, тем самоувереннее они выступали.

Я не помню, к сожалению, в точности, когда именно у нас появился новый оценочный тер­мин „халтура". Может быть, он появился уже до Революции—не знаю. Но достоверно, что он распространился именно после Революции и характеризует огромный процент той художес­твенной продукции, которою ознаменовалось нашествие буржуазного искусства на народные массы. Я беру слово „халтура", разумеется, отнюдь не в том презрительном или даже бран­ном смысле, который иногда в него вклады­вают. Халтурою следует называть такое опто­вое художественное производство, на которое мало затрачивается творческой энергии, мало времени, мало даже технического труда; хал­тура—то, что создается художником-профессио­налом (или даже человеком, художественно не­квалифицированным) не по собственному по­чину, ни в какой мере не для себя, а только на заказ, создается для непритязательного и неуважаемого (как ценитель) заказчика безы-

14 Музейное дело

209

мянным и неуважаемым „поставщиком"—таким поставщиком, который не несет и не желает нести за качество художественной продукции никакой личной ответственности, а обыкновен­но и не может отвечать за качество, потому, что он задавлен совершенно непосильным ко­личеством продуцируемого „искусства". Хал­тура заслуживает презрения, когда она злост­ная, т. е. когда человек мог бы работать худо­жественно-добросовестно, или когда человек выдает свою халтурную продукцию за подлин­ное искусство; но именно в первые годы Ре­волюции халтура была совершенно честная, т. е. ни за что иное и не выдавалась и поку­палась совершенно сознательно именно в ка­честве халтуры.

У всякого профессионала со временем выра­батываются автоматические движения, автома­тические моторные приемы, в которых его воля почти не участвует. Это—привычные рефлексы, иногда очень сложные на вид, иногда целые систе­мы многочисленных и разнообразных мускульных сокращений, единовременных и последователь­ных. Такие именно моторные навыки вырабаты­ваются и у художников всех видов. В такой же автоматический вид постоянная профессиональ­ная практика приводит и накопленный опыт, зна­ния: профессионал не может, при таких-то об­стоятельствах, не поступить так-то — чтобы знать, как надо поступить, ему не приходится ни вспоминать, ни размышлять, ни колебаться. При наличии автоматизованных моторных на­выков и технических знаний художник может действовать с минимальною затратою физиче­ских и душевных сил и, не истощаясь, разви-

210

вать втечение долгого времени энергичную про* дукцию. Это и значит—халтурить. Халтура— оторвавшийся от творчества, от содержания, от формы, почти отвлеченный прием художествен­ной продукции, прием наиболее дешевый и об­щедоступный, перенимаемый по наглядке и при­лагаемый безразлично к чему.

Когда в общественной борьбе, составляющей все содержание истории, на первый план вы­двигается новый класс, победивший своего предшественника, он в своем искусстве стре­мится с максимальною ясностью и убедитель­ностью выразить то новое содержание, которое принес с собою, тот новый комплекс предста­влений и эмоций, которыми живет. Для этого нового содержания создаются соответствующие формы, изобретаются соответствующие техни­ческие приемы, избираются соответствующие материалы и инструменты, при чем безжалостно сдаются в архив старые формы, приемы, мате­риалы, как бы они в прошлом ни прославились, к каким бы знаменитым памятникам искусства ни были применены. Создается стиль, как ре­зультат напряженного художественного изобре­тательства, преследующего цель наиболее адэ-кватного выражения содержания. Со временем, однако, класс-победитель стареет, и то содер­жание, которое казалось таким бесконечно важ­ным и нужным в начале его господства, утра­чивает прелесть новизны, становится привыч­ным и скучным от вечных перепевов. Тогда художественное изобретательство превращается в виртуозность, т. е. из средства превращается в самоцель; к искусству устанавливается но­вое—знаточеское — отношение, и важным ка-

14*

211

жется уже не то, что сказал художник, а Лишь то, как он это сказал. Всякий новый стиль не­притязателен в формально-техническом отно­шении, стареющий стиль с каждым днем все выше ценит самодовлеющее „мастерство". „Мастерство", в конце концов, отрывается от содержания, переходит в беспредметное экспе­риментаторство, понятное только либо профес­сионалу, либо дилеттанту-меценату. В эпоху мо­лодости класса искусство было выразителем многих, было средством пропаганды нового клас­са-победителя; когда класс состарился, искусство утрачивает этот свой массовый агитационный характер, становится предметом роскоши для немногих. Но вот, появляется на исторической арене новый претендент на власть, новый класс, и ему нужно новое по содержанию искусство— новый художественный стиль, который бы вы­ражал то новое отношение ко всем вопросам жизни, ту новую структуру общественности, в которой все видят панацею от ставшего не­стерпимым разложившегося и насильственно разрушенного строя. Класс-победитель имеет содержание—но у него нет технических средств и умений для выражения этого содержания. Откуда сразу взять в готовом виде то, что нужно теперь же, сейчас же, немедленно? Един­ственный выход в том, чтобы, не слишком при­стально вглядываясь, не предъявляя строгих требований, использовать то—уже оторвавшееся от содержания—мастерство, которое оставлено в наследство побежденным классом, и исполь-.зовать, разумеется, не утонченное мастерство одиночек-экспериментаторов, а дешевое мастер­ство халтурщиков. •

212

Я повторяю, я никак не согласен вкладывать в термин „халтура" бранный смысл; если бы— у меня лично нет такого ощущения—бранный смысл оказался неразрывно связанным с этим словом, нам надо будет изобрести новый тер­мин для обозначения того именно явления, о котором я говорю. С точки зрения людей ре­нессанса, барокко есть не что иное, как отвра­тительная халтура, использовавшая и приспо­собившая для своих потреб целый арсенал форм и приемов ренессанса без надлежащего понимания их смысла и значения и, очень ча­сто, с явным искажением в извращением их смысла и значения; с точки зрения ренессанса, нарождение барокко есть, конечно, показатель полного упадка и разложения искусства., И сам ренессанс, искусство мирян-горожан, с точки зрения кастово-жреческой мистики готического искусства, само собою разумется, есть такая же халтура, использовавшая изобретения готики для совершенно нехудожественных, пошлых, вредных художественных заданий людей, не доросших до возвышенного понимания жизни! Мы можем взять любой исторический перелом, каких так много приводится в учебниках исто­рии искусства, и мы повсюду найдем, что пред­шественник горько жалуется на преемника, что тот отрывает прием от содержания, извращает прием, халтурит, и, вместе с тем, мы найдем, что именно благодаря художественной халтуре связность развития не нарушается, несмотря на скачкообразность диалектики развития искус­ства. Халтура для историка искусства предста­вляет величайший интерес и значение, как объект для пристального изучения.

213

Историческое значение халтуры тем больше, что только она позволяет подытожить действи­тельно все достижения целого стиля, как бы разнородны они на вид ни были. Никакое об­щество не продвигается вперед сплошною сте­ною, так, чтобы все члены этого общества в каждый данный момент находились в точности на одном уровне развития. Всегда есть передо­вые группы, и есть группы отсталые; всегда господствующий класс старается подчинить себе другие классы, старается втянуть их в ка­кой-то мере в свою культурную орбиту. Искус­ство господствующего класса, в момент его торжества, есть единственное наличное в дан­ном обществе хорошо развитое искусство, сред­ствами, которого вынуждены пользоваться и сегодняшние угнетенные, завтрашние победи­тели. В день своей победы новый класс, захва­тивший власть, привычками (если не масс, то вождей) связан с уходящим искусством, не мыслит иного искусства; и низы общества на­ходятся все в большей или меньшей степени под властью того же уходящего искусства, но на разных ступенях его развития; все эти об­щественные слои и прослойки обслуживаются художниками, столь же разнообразными по со­держанию, формам и техническим приемам, как и их заказчики. Все это столпотворение нужно, для использования егочв целях создания но­вого стиля, прежде всего синтезировать, т. е. привести к одному знаменателю: нужно амаль­гамировать несоизмеримое и непримиримое, нужно объединить то, что расползается врозь и кричит о противоречиях, раздирающих об­щественность. Именно такой синтез насиль-

214

ственно, революционно достигается в халтуре, подготовляющей выработку нового стиля. А сама халтура становится возможною именно потому, что, к концу господства стиля, его искусство утрачивает свою общественную значимость, к нему устанавливается несерьезное отношение, как к „сладкому блюду", и на художника на­чинают смотреть—вовсе не думая его этим унизить!—как на наемного забавника, который должен разгонять заботы и тоску, должен до­ставлять приятный отдых, наслаждение, раз­влечение для часов досуга, отнюдь не обязан „глаголом жечь сердца людей", учить людей смыслу жизни и увлекать их на подвиги само­отвержения.

Все это легко показать на конкретном при­мере современности. Именно сейчас, когда мы только-что вышли из полосы юбилейных торжеств по случаю Десятилетия Октября, мы можем пойти учиться на всевозможных выставках от­четного характера. Есть ряд выставок „команд­ных высот" народного хозяйства, где показы­ваются „наши достижения": эти выставки орга­низованы по принципу показа максимальных достижений, всего того, что создано в плане желанного будущего и предназначено для того, чтобы это будущее стало в возможно скором времени настоящим. Электрификация, рациона­лизация, механизация. На этих выставках, ра­зумеется, не показано, как еще бесконечно да­лека наша действительность от осуществления всего того, что уже признано нужным, что уже вводится в жизнь, но для полного своего осу­ществления, при громадных размерах нашей Республики, при нашей бедности и отсталости,

215

потребует колоссальных напряжений и долгого времени. На этих выставках мы видим трактор, но не видим сохи, еще вовсе не сданной в архе­ологический музей, видим электрическую лам­почку, но не видим не собирающейся умирать лучины, видим текстильные станки новейших образцов, но не видим традиционной прялки. Четко обозначена цель, к которой идет победо-" носный класс, его мечта, его идея—власть советов плюс электрификация, механизация, ра­ционализация, коллективное производство, кол­лективная культура и коллективное благосо­стояние, для всех трудящихся; это—все то, что будет выражено грядущим искусством.

Обратимся теперь к любой художественной выставке „За X лет". Не будем останавли­ваться здесь на неполноте: там не предста­влены вовсе мастера и течения, которые для развития русского живописного и скульптур­ного искусства имели и имеют большое значе­ние, там очень слабо и неудовлетворительно представлены другие, не менее важные, ма­стера и течения, там почти вовсе отсутствует вся наша работа в области архитектуры, и т. д. Неполнота и однобокость выставок никем не оспаривается и только по-разному объясняется разными наблюдателями. С той точки зрения, на которую хотел бы стать я сейчас, доста­точно констатировать неполноту юбилейных выставок и установить, что эта неполнота не­минуемо должна бы умалять их стилистическую пестроту. Однако, стоит пройтись по выставке, чтобы убедиться, что и сейчас ее пестрота— чудовищна. Все те стилистические образования, которые историк привык рассматривать в их

216

хронологической последовательности, когда из­учает развитие русской живописи за последние 60—70 лет,— все они представлены на вы­ставке, т. е., оказывается, фактически вовсе не сменили одно другое, а сосуществуют еще и в настоящий момент. Тут есть вещи, кото­рые могли бы появиться на первых передвижных выставках, и тут есть вещи, отражающие новей­шие экспериментаторские искания; все худо­жественные битвы, о которых мы привыкли читать исторические повествования, вовсе, оказывается, не кончились ничьею решительною победою, враги и сейчас стоят одни против других, страсти не утихомирились, и если бы им дать волю, то немедленно началась бы всеобщая свалка. В нашей критической печати словесная свалка, в которой каждый кроет каждого, как умеет и чем может, не прекра­щается.

Мыслимо ли что нибудь подобное на наших , выставках „командных высот народного хозяй­ства"? Мыслимо ли, чтобы нашлись поклон­ники сохи, лучины, прялки, которые бы пошли войной на поклонников трактора и плуга, элек­трической лампочки, текстильной машины? Ко­нечно, нет! Неужели наши художники утратили всякую чуткость? или они все—хоть и в раз­ной мере—повинны в контрреволюции? Мало это правдоподобно! Хотя бы уже по одному тому, что тогда в разряд контрреволюционеров или лишенных революционной чуткости людей нам пришлось бы зачислить таких революцио­неров 96 пробы, которые стоят—именно в смысле величайшей и истинной революционности—выше всяких подозрений. Я тут имею в виду обще^

217

известные, много раз и внушительно высказан­ные, взгляды Ленина. Ленин выражался очень жестко. На I Всероссийском съезде по вне­школьному образованию, в мае 1919 г., Ленин заявил, что одним из первых и самых серьез­ных препятствий для правильной постановки дела политического воспитания масс трудящихся является некое наследство „от старого капи­талистического общества, которое до сих пор держит нас, тянет нас книзу тысячами и мил­лионами нитей, канатов и цепей". Беда наша— перенесение „выходцами из буржуазной интел­лигенции" в образовательные учреждения рабо­чих и крестьян своих „личных выдумок". „В об­ласти философии или области культуры... сплошь и рядом самое новейшиее кривлянье выдавалось за нечто новое, и под видом чисто пролетар­ского искусства и пролетарской культуры пре­подносилось нечто сверхестественное и несураз­ное". Значит—Ленин реакционер в искусстве? значит, можно быть Лениным в области поли­тической борьбы и реакционером в области ху­дожественного строительства? Тут что-то не ладно!

Если подобрать все высказывания Ленина об искусстве, нетрудно установить, что он к нему подходит в разных случаях с разных сторон. Когда речь идет о массовом искусстве, оно, для Ленина, прежде всего, если не исклю­чительно, средство пропаганды—в этом имен­но смысле составлена резолюция VIII съезда РКП (б), весною 1919 г. Но в том же 1919 г., когда в СНК был поставлен вопрос о сохра­нении Актеатров в Москве, Ленин, как вспо­минает П. Н. Лепешинский, решил вопрос в по-

218

\

ложительном смысле простым замечанием: „Мне только кажется, что тов. Галкин"—тов. Галкин предлагал прекратить отопление театров за не­достатком топлива—„имеет несколько наивное представление о роли и назначении театров. Театр нужен не столько для пропаганды, сколько для отдыха работников от повседневной ра­боты. И наследство от буржуазного искусства нам еще рано сдавать в архив". Ясно—и искус­ство, как средство пропаганды, и искусство, доставляющее развлечение и отдых, должны в первую голову быть понятными; понятным должно быть всякое искусство, предназначен­ное непосредственно для потребителя. И раз „левое искусство", оторвавшееся от общепо­нятного содержания и отвлеченно эксперимен­тирующее, непонятно, оно попадает в категорию „выдумок". Безусловно ли, однако, должны быть осуждены эти „выдумки"? Да ничуть! Ленин может приехать в общежитие ВХуТеМаса, мо­жет дружески беседовать со студентами, кото­рые „ничего правее конструктивизма в искус­стве, как полагается, не признавали", указы­вает на необходимость понятности искусства для рабочего, но вовсе не разносит студентов Государственных мастерских за то, что они-то занимаются именно экспериментированием, а не производством на массового потребителя. И Ле­нин, резко порицавший людей, пытающихся выдать художественный эксперимент за худо­жественное производство, конечно, и не мог громить студентов - экспериментаторов. Ведь Ленин, как никто, умел мыслить диалектически: он имел очень точное представление о генезисе нового—пролетарского—искусства.

219

На III Всероссийском съезде КомСоМола Ленин ясно и точно сказал: „Пролетарская культура не является выскочившей неизвестно откуда, не является выдумкою людей, которые называют себя специалистами по пролетарской культуре. Это все сплошной вздор. Пролетар­ская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые челове­чество выработало под гнетом капиталистиче­ского общества, помещичьего общества, чинов­ничьего общества. Все эти пути и дорожки подводили и подводят и продолжают подводить к пролетарской культуре". Тов. Я. Яковлев так суммирует взгляды Ленина на генезис нового искусства: „Рождение пролетарской культуры надо мыслить диалектически. Суть этого про­цесса в том, что миллионы людей усваивают завоевания буржуазной культуры в условиях Советского государства". А. В. Луначарский вспоминает: „Владимир Ильич питал большой страх перед одним, как будто бы, логическим рассуждением: бытом определяется сознание, стало - быть—буржуазная идеология определя­лась буржуазным бытом, и стало-быть—долой все наследие буржуазии! Исходя отсюда, надо было бы отбросить и всю нашу технику. Со­вершенно ясно, что здесь коренится огромная ошибка. Буржуазный быт заключал в себе це­лый ряд проблем, которые стоят и перед на­ми, и которые были разрешены буржуазиею более или менее удовлетворительно, для реше­ния которых мы не имеем сейчас более удо­влетворительных способов. Владимир Ильич до крайности боялся, что мы забудем это и, от­бросив ценное в наследии буржуазии, на-

220

Чнем выдумывать свое". Тут все совершенно ясно.

Не на голом месте выростают новые худо­жественные стили, не из пальца они высасы­ваются. Чтобы создать новое искусство, нужно синтезировать все, что сделано предшествен­никами. В нашем случае: все, что сделало и делает буржуазное искусство. А буржуазное искусство родило и передвижников с их сего­дняшними последователями, и наиболее „ле­вых" экспериментаторов и исследователей, ху­дожников завтрашнего дня. Все это надо исполь­зовать „в условиях Советского государства", использовать как материал, как навык и зна­ние, для достижения новых целей. Крайности „выдумок" выходцев из буржуазной интелли­генции должны сгладиться, уравновесить одна другую, а получившаяся амальгама, в которой даже нельзя будет отличить „правое" от „ле­вого", позволит художественно оформить то новое содержание, которое уже четко обозна­чилось, как идеология нового класса-побе­дителя.

Где изучать этот процесс амальгамирования? На выставке ИЗО „За X лет"? Конечно, нет! Пусть там эпигоны, как говорят критики; пусть там, как утверждают те же критики, кое-кто спекулирует на Революции. Там, во всяком случае,—художники, которые на первый план выдвигают свое личное „я", вовсе не раство­рились в массах и не желают раствориться в них, думая только о „социальном заказе" и о коллективном заказчике, классе. Там, может быть, уже чувствуются „сумерки богов" и даже весьма второстепенных „божков"; но буржуаз-

221

ный фетиш—так называемая личность, анархиче­ская личность художника—отнюдь еще не уни­чтожен. Добровольным самоубийством он вовсе не намерен кончать. Художники на выставке ИЗО „За X лет" все еще верят в преслову­тую буржуазную „свободу искусства", все еще в себе ценят и, в меру сил, стараются выра­ботать и показать именно свою индивидуаль­ность, то, что каждого из них выделйет из среды ему подобных. Такова природа пред­ставленного на выставке ИЗО „За X лет" станкового, интимного искусства. Ясно, что станковая картина обречена на вымирание, по­тому что она вся рассчитана на сбыт в част­ные руки любителей, а у частных людей сей­час нет и впредь не будет тех квартир, кото­рые можно украшать картинами, сейчас нет и впредь не .будет средств, чтобы оплачивать станковые картины, сейчас нет и впредь не будет тех настроений, того склада жизни, ко­торым соответствует станковая картина, и ко­торые ее делают нужною. На первый план выдвигается в области „большого искусства"— монументальная изобразительная живопись, предназначенная не для уютной гостиной и не для парадной залы барского особняка, а для общественного здания; наряду с нею выростает новое декоративное искусство, опять-таки на­правленное не в сторону изящной безделушки для знатока-любителя, а тоже в сторону об­служивания широкой общественности; для част­ных лиц, для интимного обихода остается вос­кресающая графика, не только не убитая, как можно было думать лет двадцать тому назад, фотографиею и фотомонтажей, а оживившаяся

222

рядом с фотографиею, которая выявила всю ху­дожественную ценность интимной графики. Про­цесс, я повторяю, совершенно ясен: индивидуаль­но-именная по содержанию и по формам и прие­мам станковая картина вымирает, общественно-значительное содержание становится обязатель­ным для художественного производства, это содержание требует артельно-монументальных живописных средств и установления некоего— хотите: „халтурного"? хотите: „стандартного"?— репертуара общеприемлемых, ходких, отнюдь не утонченно-изысканных форм и приемов. Кто смотрит в будущее, тому на выставке „За X лет" интересно очень немногое; тому надо пойти на нашу "выставку ХАП, как бы неполна и мала она ни была, ибо только тут он най­дет произведения, характерные для первых шагов нового искусства,—плакат, как эмбрион монументальной общественно-значительной изо­бразительной живописи, и праздничную деко-ровку, как эмбрион общественно-значительного убранства городов будущего.

Когда индивидуальный живописец работает для индивидуального заказчика, между ними существует частный уговор, и никто не имеет права вмешиваться в их взаимоотношения. Искусство—„свободно". Государство заинтере­совано лишь в том случае, когда картины, пред­назначенные для кабинетов и гостинных бур­жуа, появляются временно на публичных вы­ставках, или когда они покупаются для музеев: тут государство присваивает себе контрольные (цензурные) права. Но широкой и цельной ху­дожественной политики буржуазное государ­ство не ведет или, во всяком случае, не обя-

223

зано вести. Потому-то в буржуазных государ­ствах и искусствоведение остается в рамках „науки для науки", в пределах музейного зна­точества, т. е., употребляя ходкий в настоящий момент термин, в пределах „социального за­каза". Ведь и наука подчиняется общему и общеизвестному закону спроса-предложения, который регулирует всякое производство. У нас с Революцией) все и в этом деле изменилось. Само государство, в лице руководящих деяте­лей коллективов разных размеров и разного характера, является единственным идущим в счет заказчиком; для государства не обязательны „вкусы" этих руководителей, и заказывает оно не потому, что так хочется; оно оплачивает лишь то, что ему нужно, оно руководит рабо­тою своих поставщиков. Как тут быть? как решить, что нужно, что хорошо, что прием­лемо? На место личных произвола, вкуса, чутья должна стать объективная наука. Во всех резо­люциях, которые органы ответственной за СССР партии выносили по вопросам художес­твенной политики, неизменно подчеркивается, что надо непременно усилить искусствоведче­скую работу, и неизменно с сожалением кон­статируется, что эта работа стоит не на долж­ной высоте, не дает тех практически-нужных в повседневном обиходе выводов, которые дол­жна бы давать. История искусства, конечно, наука весьма почтенная, вообще говоря; но на практике, особенно в нашем далеко не богатом Союзе, почтенность всякой науки прямо пропорциональна приложимости ее выво­дов к проблемам строительства общественной жизни. 224

Революция выдвинула на первенствующее' место у нас пролетариат. Наряду с пролетариа­том, однако, продолжают существовать и дру­гие классы и обломки классов, которые со вре­менем будут перевоспитаны, но которые пока живут старыми представлениями, придержива­ются старых вкусов и идей. Крепко наше кре­стьянство, довольствовавшееся до Революции „народным" искусством; крепко и мещанство, мелкая буржуазия городская, которая привыкла питаться теми крохами, которые падали со стола „господ". Попадая в Красную армию, попадая на завод, попадая в крупные города, представители крестьянства и мещанства отры­ваются от той художественной среды, которая их вскормила, но обыкновенно бывают бес­сильны осознать и осмыслить новые ритмы жизненной среды, куда они попали. „Назад к Островскому", „назад к передвижникам" и прочие „назад" — свидетельствуют о полном непонимании того, каким социальным прослой­кам нужен возврат к устарелым уже и для передовой буржуазии художественным формам и темам: крепким крестьянам все эти „назад" не нужны, потому что для них легче переско­чить прямо к новым формам и темам, поро­жденным текущею жизнью, чем первоначально, в качестве перехода, усваивать дворянско-ин-теллигентское искусство XIX века; а крепким оседлым в захолустных Чухломах и прочих дебрях мещанам дворянско-интеллигентское ис­кусство в подлиннике тоже не нужно — с них довольно и олеографий; и самое простое на­блюдение показывает, что на самом деле тре­буются всякие „назад" только уцелевшим в ка-

Музейное дело

225

честве „спецов" и совслужащих в значитель­ном количестве обломкам старой служилой интеллигенции, оторвавшейся от некогда зада­вавшей тон заграницы по „независящим обсто­ятельствам", бессильной итти вперед собствен­ными силами, брезгающей всем тем весьма еще неприбранным искусством, которое создается новою общественностью СССР. Вот эти-то об­ломки на „выставках за X лет" выставили передвижнические холсты—и надо было слы­шать, как пренебрежительно и даже прямо враждебно об этих холстах отзывалась даже городская (т. е. в значительной мере мелко­буржуазная) посетительская масса! чуть ли не еще более пренебрежительно и враждебно, чем к чудачливым произведениям тех экспери­ментаторов, которые пробуют пропагандиро­вать в СССР последние „достижения" выро­ждающегося и выхолощенного западно-европей­ского искусства, идущего под крикливыми зна­менами всяких — „измов"! И в то время, как идет братоубийственная склока между „левыми", и „правыми" - „истами" всех мастей и наимено­ваний, в пока все еще в значительной мере халтурной ХАП рождается новое, всем понят­ное, всем нужное, хотя и мало кому мило искусство будущего, усвоившее элементы и приемы всех школ и направлений, не устано­вившееся, не сформулировавшее своего теоре­тического вероисповедания (некогда!), ничуть не чарующее внешним благообразием, но именно по всему этому жизнеспособное и располагаю­щее неограниченными возможностями рости и развиваться и выростать в новый могучий стиль.

1 226 ,

Если все это так, то нам, конечно, прежде всего нужно теперь, пока не поздно, плано­мерно и упорно собирать в научно-исследова­тельских музеях все документы ХАП за „Хлет", какие только уцелели; нам нужно собрать, если что найдется, из всего того искусства „низ­шего сорта", которое подготовляло и у нас, и еще более за границею возможности ХАП; нам нужно приложить ко всему этому материалу самые совершенные методы описа­ния и репродукции, чтобы спасти документы для будущих историков. И нам надо прило­жить весь огромный накопленный нами на ху­дожественном материале прошлого историче­ский опыт, все выработанные нами на памят­никах прошлого методы стилистического и социологического анализа к творимому сегодня и в нашей стране искусству, надо добыть кри­терии для точного и безошибочного понимания того, что у нас сейчас происходит, и надо ис­пользовать результаты всей нашей работы для создания основ прикладного искусствоведения, пригодного для руководства нашим художес­твенным производством, т. е. для художес­твенной политики.

А когда вся эта работа будет хоть вчерне как нибудь выполнена, нам надо будет поду­мать и об устройстве публичного музея ХАП. В этом музее, во всяком случае — вначале, очень мало будет парадных экспонатов; в этом музее совсем или почти совсем не будет „чи­стого" искусства—экспонаты будут или целиком относиться к области художественной промыш­ленности и прикладного искусства, или нахо­диться очень недалеко от границы, проходя-

15*

227

щей между „чистым" и „прикладным" искус­ством; в этом музее будут вещи, сделанные из непривычных для музейных зал материалов и непривычными техническими приемами. Нужды нет: когда мы этот музей устроим, к нам по­валят историки искусства, которые тут най­дут разгадку ко всем эпохам, когда рождались стили,—ибо мы знаем давно, что стили ро­ждаются не в мастерских гениальных отдель­ных художников, а в ремесле, в массах.

228

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Музейное дело вопросы экспозиции iconЧетвертый Всероссийский Слет учителей 2013
Военно-патриотические клубы, кадетские школы и классы, морские отряды, поисковые группы. Библиотечное и музейное дело, краеведческое...

Музейное дело вопросы экспозиции icon«Живой музей» в усадьбе Дорожаево
П. А. Флоренский полагал, что музейное дело должно двигаться «в сторону конкретизации, насыщения жизнью и полноты жизненной совокупности...

Музейное дело вопросы экспозиции iconИсследовательская работа «История одного храма» Педагог дополнительного...
История Новосамарки как отражение истории родного края

Музейное дело вопросы экспозиции iconПрограмма и методические материалы для студентов специальности 070503...
I. Возникновение и развитие музеев под открытым небом за рубежом и отечественных музеев-заповедников

Музейное дело вопросы экспозиции iconСекция Культура, образование и музейное дело
В то же время наши сердца наполнялись чувством гордости, когда совершенно посторонние люди, знавшие представителей семьи Носковых,...

Музейное дело вопросы экспозиции iconКультурно-образовательной
Музейное объединение «Музей Москвы». Архитектурный комплекс «Провиантские магазины»

Музейное дело вопросы экспозиции icon8. Вопросы для контроля
Четыркин Е. М. Методы финансовых и коммерческих расчетов. Изд. 2-е, доп. М.: Дело Лтд., 1995. 320 с

Музейное дело вопросы экспозиции iconДиплом Череповецкое музейное объединение Заявка №7 от 14. 01. 2013...

Музейное дело вопросы экспозиции iconОписание выставки-экспозиции
Цель: сохранение и приумножение памяти о подвиге народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг

Музейное дело вопросы экспозиции icon187 3 Сметное дело в строительстве. Вопросы и ответы в 2-х томах подробнее
Сметы на строительные и ремонтные работы в 3-х томах (изд. 2002г.). Носенко И. Ю. (подробнее )



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница