Музейное дело вопросы экспозиции




НазваниеМузейное дело вопросы экспозиции
страница6/10
Дата публикации19.06.2013
Размер2.12 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
§ 4. ДВОРЦЫ-МУЗЕИ

Музей есть общественное учреждение, в ко­тором посетителям показываются те или дру­гие предметы. Содержание музея не только требует систематических затрат на научный и технический персонал, на помещение, на уход за вещами и т. д.; оно, кроме того, иммобили­зует ценности, которые не могут, ставши экспо­натами, быть ни использованы по своему не­посредственному назначению (музейным плугом нельзя пахать, музейное ружье нельзя брать на охоту, из музейного кубка нельзя пить), ни обращены в товар для продажи. Самый показ музейных вещей, следовательно, должен пред­ставлять такую общественную (просветитель­ную, идеологическую) ценность, которая опра­вдывала бы связанные с содержанием музея материальные жертвы. Вопрос о существе и размерах этой общественной ценности стано­вится тем более острым, чем значительнее музей, чем больше иммобилизованные в нем имущества, чем дороже обходится его обслу­живание. Есть музеи, существование которых стало бесспорным в силу их давности и по-всюдности: на Эрмитаж или Русский музей

9*

131

никто не покушается, так как известно, что и сами они основаны десятки лет тому назад, и подобные им музеи имеются везде. Но есть ряд музеев совершенно нового типа, в надоб­ности которых нет еще твердой уверенности, и ликвидация которых сулит значительные вы­годы, — все дворцы-музеи. Таковы в Ленин­граде: Петергофские, Детскосельские, Гатчин­ский, Павловский, Ораниенбаумские, Елагин­ский пригородные дворцы... о целом ряде других (Стрельнинском, Ропшинском, Алексан­дровском в Петергофе, дворце Палей в Дет­ском и многих менее значительных), равно как о городских (Зимнем, Аничковском, Юсупов-ском, Шуваловском и т. д.), вопрос больше не ставится, так как они давно распроданы.

В настоящее время Петергофские, Детско­сельские, Гатчинский, Павловский, Ораниен­баумские и Елагинский дворцы-музеи находятся в ведении ГлавНауки НарКомПроса. Многие тысячи жителей Ленинграда ежедневно—и осо­бенно по праздникам — направляются в приго­роды, гуляют по паркам и, если дворцы открыты для осмотра, устремляются в них, чтобы, под руководством политпросветских экскурсоводов, пройтись по их залам. В смысле посещаемости дворцы-музеи побили все рекорды. Спраши­вается: что делают музейные работники для того, чтобы многотысячные массы посетителей из осмотра дворцов-музеев вынесли максимум политического и всякого иного просвещения? Что сделано для того, чтобы превратить дворцы в общественно нужные подлинные музеи, кото­рые надо поддерживать ценою каких бы то ни было материальных затрат и жертв?

132

Есть три системы музееведческой работы: кон­сервация, реставрация и экспозиция. Суть их, в применении к дворцам-музеям, следующая.

Консервировать значит: сохранять в непри­косновенности здание и находящиеся в нем вещи в том виде и порядке, в каком мы их после Революции приняли от Дворцового ве­домства; все, что есть, только то, что есть, так, как есть. Предполагается, значит, что зда­ние и имеющиеся в нем вещи—подлинный до­кумент, всякое изменение которого было бы преступлением против исторической истины. Это предположение является, конечно, чистым недоразумением. О какой подлинности идет речь? Петергофские, Деткосельские и прочие императорские дворцы прожили долгую жизнь, многократно перестраивались, достраивались, переустраивались и т. д.; вещи увозились, за­менялись одни другими, чинились, переделыва­лись, добавлялись, перемещались; в конце кон­цов произошла Революция, после которой во многих из дворцов в обстановке достоверно произошли сильные изменения. Всякая подлин­ность, ясно, относится к какому нибудь опре­деленному хронологическому моменту. Какой же момент имеет первенствующее значение: тот ли, когда данное здание впервые было воз­ведено, когда данное помещение было впервые отделано, когда данная мебель была изгото­влена, когда мелкие предметы обихода были впервые внесены? или какой либо иной—на­пример, момент переустройства, переделки? или непременно и именно 1917 г.? Почему нужно отдать предпочтение перед всеми про­чими тому именно моменту, когда здания и

133

никто не покушается, так как известно, что и сами они основаны десятки лет тому назад, и подобные им музеи имеются везде. Но есть ряд музеев совершенно нового типа, в надоб­ности которых нет еще твердой уверенности, и ликвидация которых сулит значительные вы­годы, — все дворцы-музеи. Таковы в Ленин­граде: Петергофские, Детскосельские, Гатчин­ский, Павловский, Ораниенбаумские, Елагин­ский пригородные дворцы... о целом ряде других (Стрельнинском, Ропшинском, Алексан­дровском в Петергофе, дворце Палей в Дет­ском и многих менее значительных), равно как о городских (Зимнем, Аничковском, Юсупов-ском, Шувалопском и т. д.), вопрос больше не ставится, так как они давно распроданы.

В настоящее время Петергофские, Детско­сельские, Гатчинский, Павловский, Ораниен­баумские и Елагинский дворцы-музеи находятся в ведении ГлавНауки НарКомПроса. Многие тысячи жителей Ленинграда ежедневно—и осо­бенно по праздникам — направляются в приго­роды, гуляют по паркам и, если дворцы открыты для осмотра, устремляются в них, чтобы, под руководством политпросветских экскурсоводов, пройтись по их залам. В смысле посещаемости дворцы-музеи побили все рекорды. Спраши­вается: что делают музейные работники для того, чтобы многотысячные массы посетителей из осмотра дворцов-музеев вынесли максимум политического и всякого иного просвещения? Что сделано для того, чтобы превратить дворцы в общественно нужные подлинные музеи, кото­рые надо поддерживать ценою каких бы то ни было материальных затрат и жертв?

132

Есть три системы музееведческой работы: кон­сервация, реставрация и экспозиция. Суть их, в применении к дворцам-музеям, следующая.

Консервировать значит: сохранять в непри­косновенности здание и находящиеся в нем вещи в том виде и порядке, в каком мы их после Революции приняли от Дворцового ве­домства; все, что есть, только то, что есть, так, как есть. Предполагается, значит, что зда­ние и имеющиеся в нем вещи—подлинный до­кумент, всякое изменение которого было бы преступлением против исторической истины. Это предположение является, конечно, чистым недоразумением. О какой подлинности идет речь? Петергофские, Деткосельские и прочие императорские дворцы прожили долгую жизнь, многократно перестраивались, достраивались, переустраивались и т. д.; вещи увозились, за­менялись одни другими, чинились, переделыва­лись, добавлялись, перемещались; в конце кон­цов произошла Революция, после которой во многих из дворцов в обстановке достоверно произошли сильные изменения. Всякая подлин­ность, ясно, относится к какому нибудь опре­деленному хронологическому моменту. Какой же момент имеет первенствующее значение: тот ли, когда данное здание впервые было воз­ведено, когда данное помещение было впервые отделано, когда данная мебель была изгото­влена, когда мелкие предметы обихода были впервые внесены? или какой либо иной—на­пример, момент переустройства, переделки? или непременно и именно 1917 г.? Почему нужно отдать предпочтение перед всеми про­чими тому именно моменту, когда здания и

133

вещи находились в состоянии, определяемом падением Николая II? т. е. в состоянии досто­верно не первоначальном,, не „подлинном"? Понятно, что мы не должны пренебречь всеми теми указаниями, которые мы можем извлечь из рассказов старых дворцовых служителей, как не должны пренебречь никакими другими источниками, позволяющими восстановить вид памятника в ту или иную эпоху, — записками современников, зарисовками, фотографиями, планами, архивными документами (счетами по­ставщиков, например, и т. п.), описями. Понятно, прежде всего, что мы тщательно должны заре­гистрировать те дворцовые вещи, которые мы нашли на местах, заметить, где именно мы их нашли, принять все меры к их сохранению. Но когда все это сделано, обязанности консерва­тора кончаются: консервация есть необходимая предпосылка музейной работы, но сама по себе не есть музейная работа; архивист — не исто­рик, дворец-музей—не жилой дворец, и Нико­лай II не вернется с того света, чтобы убедиться, все ли так осталось, как он привык, чтоб было. Работа историка невозможна без подлин­ных архивных документов, но она не ограни­чивается публикацею подлинных документов, а заключается в их обработке: историк устра­няет из документов все ненужные длинноты и повторения, посредством сличения их между собою устанавливает их правдивость или лжи­вость, восполняет получающиеся пробелы, при­влекая все возможные источники сведений, и, наконец, приспособляет весь имеющийся в его распоряжении фактический материал к той конкретной теме, которую он в каждом дан-

134

ном случае разрабатывает, — ибо всякая чело­веческая работа должна иметь определенную цель, и историческая наука, конечно, отнюдь не •просто занимается изучением, что и как было, а стремится к общественно нужным выводам. Музеевед—тот же историк. Только, историк из­лагает результаты своей работы над архивными документами в книге, а музеевед показывает результаты своей работы над вещественными памятниками и ансамблями памятников в музей­ной экспозиции. Никто никогда не позволит архивисту подряд печатать в сотнях и тысячах томов все самые подлинные документы, слу­чайно пощаженные сыростью, огнем, крысами и прочими вредителями; и никто не позволит консерватору выставлять все те самые подлин­ные вещи, которые оказались не испорченными, не распроданными, не погибшими от ветхости и других причин. Вещи хранятся в складах — в музеях вещи показываются.

Реставрировать значит: привести в „перво­бытное состояние", устранив заведомо-поздней­шие перестройки, переустройства и заменив их первоначальными формами и устройством. Во многих случаях, когда идет речь о мелочах, и когда первоначальные формы и устройство могут быть установленными совершенно бес­спорно и во всех подробностях, реставрация до­пустима при соблюдении обычных историче­ских предосторожностей (т. е. точной факсации уничтожаемых позднейших изменений и наслое­ний) — но допустима только в том случае, если она необходима для достижения именно тех це­лей, ради которых предпринимается вся вообще музеификация данного ансамбля. Но всегда

135

надо помнить, что самая строго-научная рестав­рация — дело очень опасное: уже не говоря о том, что она в большинстве случаев невоз­можна без произвола, и что она на место до­стоверного ставит предположительное, — она всегда динамику исторического процесса, сози­дающего и разрушающего вещи, приносит в жертву статике исторического момента, уни­чтожая наглядные следы дальнейшей жизни памятника. Реставрация есть наиболее актив­ный вид все той же консервации. Но если из истории можно сделать какой-либо совершенно бесспорный и, вместе с тем, чрезвычайно жиз­ненно-нужный вывод, так именно тот, что „все течет, все меняется, ничто не остается" неизмен­ным"; и вот этот вывод, и без того уже по­стоянно забываемый людьми, которые цепля­ются за достигнутое и панически боятся всяких „колебаний устоев",-—этот вывод намеренно затемняется всякою реставрациею. Все те импе­раторы, которые и впервые строили и устраи­вали, и впоследствии перестраивали и пере­устраивали и вновь отделывали ленинградские пригородные дворцы, — все они для историка являются лишь статистами исторического про­цесса, и ни один не заслуживает того, чтобы ради него останавливать время. В музейном деле и эстетическое, и историческое (архео­логическое) чистоплюйство совершенно недо­пустимо. Реставрация нужна только там, где она помогает показать, что

река времен в своем теченье уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей.

136

Что же значит экспозиция? Приведение па­мятника, некоторой совокупности вещей, в вид, пригодный лля общественно просветительного использования, для показа. Кому? Прежде всего, музей не устраивается для специалистов: спе­циалистам нужны вещи-документы, нужны дан­ные о вещах-документах, а не экспозиция вещей в той или иной арранжировке. В зависимости от темы, которую он разрабатывает, специа­лист потребует то одной, то другой экспози­ции, и всякая чужая — т. е. не согласованная с его личною темою исследования — экспозиция будет ему только мешать. Музеи устраиваются не для одиночек-спецаилистов, а для массового посетителя, и в них поэтому должны показы­ваться такие вещи и в таком подборе, чтобы массовый посетитель вынес из их рассмотре­ния нечто для себя ценное. Вещи должны громко и внятно и убедительно рассказывать даже и неподготовленному посетителю именно то, что этому посетителю непременно нужно для жизни, но чего он, массовый посетитель, именно потому, что он неподготовлен, не может узнать в достаточно впечатляющей форме ни­какими иными путями (например, из книг, из лекций и т. д.). В дворцах-музеях речь может итти, явно, только об истории.

История не есть сборник занятных анекдо­тов — ни персонального („о великих людях"), ни бытового характера; история также отнюдь не есть сборник хотя бы и строго проверенных фактов; ни ради анекдотов, ни даже ради фак­тов не стоило бы содержать Петергофские, Детскосельские и прочие дворцы-музеи. История должна быть системою фактов, из которых

137

вытекают какие - то нужные всем и каждому выводы. Научная формула диалектического ма­териализма, в которую укладываются эти выводы, в своей отвлеченности и сухости доступна не­многим — а между тем, именно на ней строится вся практическая политика СССР во всех ее разновидностях и разветвлениях, и она поэтому должна быть внедрена в сознание всех граждан Союза, через Советы управляющих Республи­кою. Если всякая кухарка должна уметь упра­влять государством, всякая кухарка должна усвоить основные выводы истории. А это воз­можно только так, чтобы всем гражданам все снова и снова, не маловразумительными сло­вами, а наглядными и осязаемыми вещами, втолковывались мысли, от которых они в по­вседневной жизни обычно очень далеки: при помощи все новых комплексов вещей должны быть показаны все новые, все более убедитель­ные случаи проявления диалектического мате­риализма, все новые конкретные примеры, не­двусмысленно доказывающие закономерность развития экономики и общественности, необхо­димость классовой борьбы, неизбежность рево­люций. Только тогда граждане привыкнут уже сами всякое явление понимать, как возникшее и обусловленное, как стадию дальнейшего разви­тия, перестанут приходить в отчаяние от трудно­стей момента и временных неудач, с уверен­ностью будут смотреть в будущее. „Красивость" царских дворцов и парков, „роскошь" их убран­ства, „интересность" исторических анекдотов— все должно быть использовано в качестве при­манки в целях исторического просвещения самых широких масс,

138

Такова общая целевая установка музеифика-ции бытовых ансамблей императорских дворцов. Ею определяются в деталях методы работы.

Прежде всего нужно, чтобы вещи во двор­цах для обозревателей перестали быть просто вещами и стали выразительными; чтобы по ве­щам обозреватели могли составить себе яркое представление о быте, а по быту—о том общес­твенном укладе, которым быт, порожден. Всего этого экскурсовод добьется лишь в том случае, если ему поможет музеевед: не всякая подлинная вещь годится в музей, не всякое подлинное сочетание вещей пригодно для му­зейного показа—надо выбрать вещи, наилучше выражающие то, что в данном случае тре­буется, надо скомбинировать выбранные вещи наиболее красноречивым образом, надо допол­нительною экспозициею предоставить в рас­поряжение посетителей все те данные, которые выясняют, что значат выставленные вещи, надо убрать все то, что только рассеивает внимание обозревателя, не давая ему ничего существенного. Музеевед должен в каждом от­дельном дворце, в каждой отдельной комнате дворца иметь четко осознанную тему, которой должны быть подчинены и подбор вещей под­линных, и дополнительная экспозиция. Нельзя показывать „вообще" какие то (пусть даже курьезные, редкостные, прекрасные и какие угодно другие) предметы, пока неизвестно, чего ради они показываются, на что надо обратить внимание, в чем надо видеть то органическое единство, которое их всех связы­вает в один ансамбль. Личность императора или „просто" эпоха такого то императора

* * 139

в качестве руководящего начала годились тогда, когда, в царские времена, дворцовые лакеи за двугривенный показывали благоговею­щим верноподанным реликвии великих самодерж­цев,—но не для политпросветительных экскур­сий по-революционного времени. Нам нужно другое: внедрять диалектический материализм. Нам, значит, надо показать, что дело реши­тельно не в личностях монархов, что жизнь меняется независимо от их желания или неже­лания, в силу объективной закономерности и необходимости всего совершающегося. Надо убедить в том, что монархи—марионетки исто­рии, и что они всегда таковы, какими их де­лает исторический процесс. А вместо этого мы показываем слишком часто, находясь во власти музейных вещей, а не господствуя над ними, именно личности, показываем героев (нам при­ходится их искусственно мазать сажею, чтобы они непременно были героями отрицательными) и, против воли, насаждаем культ личностей. Почему-то принято царей Романовых характе­ризовать сплошь самыми отрицательными чер­тами: и дураки-то они были круглые, и пьяницы, и развратники, и бесчестные лжецы, и т. д. Я, к сожалению, никогда не изучал биографий Романовых—возможно, что они иных харак­теристик и не заслуживают. Но, если это так, то, с политпросветительной точки зрения, об этом надо пожалеть. С политпросветительной точки зрения было бы, несомненно, очень хо­рошо, если бы можно было показать, что Рома­новы, по своим природным задаткам и по вое питанию, были не хуже и не лучше всех прочих людей своего времени и своего класса, самые

140

обыкновенные люди,' и что недаром на моло­дого Александра I, на молодого Александра II, даже на молодого Николая II именно передовые общественные круги возлагали определенные надежды! и было бы очень хорошо, если бы можно было показать, что все Романовы по­том обманывали эти надежды, становились действительно и дураками, и пьяницами, и мер­завцами и т. д., потому что не могли не стать ими. Ведь нам надо показать что не само­держцы, сами по себе, были плохи (подумаешь: роковая случайность!), а что самодержавие, сна­чала законный продукт такого-то уровня общес­твенного развития, со временем разлагалось, путалось в неразрешимых противоречиях и де­лало венценосцев тем, чем они все становились, по необходимости и независимо от природных данных. Только так мы можем бороться с тем обывательским отношением к царям и к Рево­люции, которое ведь и сейчас еще живо и вы­ражается в экскурсантских замечаниях вроде: „вот, если бы Николай II в 1905 году дал конституцию!" или: „вот, если бы у наследника Алексея да не эта гессенская болезнь!" или: „вот Александра-то Феодоровна их всех и погубила!" То, с чем больше всего надо бороться в истолковании дворцов,—это 1) мещанская установка на „как жил и работал" и 2) учи­тельская (хоть и не свыше первой ступени) установка на безотносительное „знание исто­рии", т. е. годов, имен, фактов. И соответ­ственно с этим, в области экспозиции надо энер­гично бороться со всеми чисто-консерватор­скими и реставрационными тенденциями. Два примера из петергофской практики. 1) Есть та-

141

кая заводная парижская игрушка: клоун раска­чивается между двух стульев под звуки мар­сельезы. Подарена игрушка императрицею Марьею Феодоровною императрице Александре Феодоровне; хранилась в Зимнем дворце; при упразднении царских комнат Зимнего дворца передана в Госфонд; извлечена оттуда и поме­щена в гостинной Александры Феодоровны в Нижней даче в Петергофе. Казалось бы: игрушка достоверно подарена старою императ­рицею молодой, в назидание, достоверно вели­колепно выражает политические симпатии обеих женщин—ясно, что ее надо использовать, чтобы показать, как „августейшие" дамы издевались над французскою Революциею, когда разгора­лась русская Революция 1905г. Но оказывается: никак нельзя! Ибо на Нижней даче в Петер­гофе этой вещи не было! Но ведь, если стать на такую „консерваторскую" точку зрения, то придется вообще отказаться от показа чрез­вычайно красноречивой игрушки, так как, после упразднения царских комнат Зимнего дворца, в которых она была, ее, выходит, вы­ставлять негде? Правильно: негде! и пусть она, как обезличенный и бессмысленный „пред­мет" пойдет в Госфонд в продажу, лишь бы не „фальсифицировать" бытовой ансамбль! 2) В большом зале Монплезира в том же Пе­тергофе достоверно нет и не было (об этом свидетельствует роспись потолка) свисающей с потолка люстры над столом; а между тем, столь же достоверно, что люди там пировали и, конечно же, в темноте не сидели,—следова­тельно, на столе стояли канделябры (подсвеч­ники); в петергофских запасах нашлись два

142

Медных канделябра конца XVII или начала XVIII в. (примерно, значит, именно времен Петра I, хозяина Монплезира), украшенные царскими двуглавыми орлами; их поставили на стол Монплезира, потому что, если и нельзя дока­зать, что стояли там именно они, они могли стоять там, и какие-то на них похожие кан­делябры там стояли наверное, если уже стояли не именно эти. Опять оказывается: никак нельзя! Оказывается, важна не эпоха, не быт важен, не посетитель - экскурсант, а важна „высочайшая особа"—не дворец-музей, учащий русской истории, а дворец-реликвия!.. Пра­вильно администрация Петергофских дворцов-музеев, не обращая внимания на протесты консерваторов, оставила и заводного клоуна на Нижней даче, и канделябры в Монплезире. Ибо, если столь последовательно приводить кон­серваторскую точку зрения, то недолго довести дело и до полного упразднения дворцов-музеев: „персональная" экспозиция, насаждающая культ императоров, у одних должна питать контрреволюционные химеры, а у других хо­лопскую завистливость и нездоровое любопыт­ство к „тайнам Петергофского двора", и ста­новится совершенно непонятным, чего ради государство должно дворцы сохранять! Несо­мненно, если дворцы не будут рассадниками высокопробного политического просвещения, лучше распродать вещи, раз уж за них люби­тели за границею дают шальные деньги, а зда­ния обратить в санатории и детдома, которые будут свидетельствовать если уж не об исто­рической необходимости Революции, как должны были бы свидетельствовать дворцы-музеи,

143

то хоть о непреложном факте торжества Рево­люции над царским самодержавием Романо­вых.

Итак: нам нужна в дворцах-музеях целе­устремленная экспозиция, выражающая опре­деленное историческое миросозерцание и рас­считанная на массового посетителя. В каждом отдельном дворце, в каждой отдельной части дворца, в зависимости от наличествующего вещественного материала, должна быть на­глядно разработана та или другая конкретная тема, нужная и посильная массовому посети­телю. Все эти темы вместе должны составить некое гармоническое целое, так чтобы посети­тель, делая все новые экскурсии, и не скучал от повторений, и не смущался противоречиями.

Петергоф. В Петергофе на значительной территории, занятой старинным (но в разных частях устроенным в разные времена) парком, разбросано множество дворцовых построек, возведенных русскими императорами на про­тяжении двух столетий: есть группа зданий еще Петровского времени (Монплезир, Эрми­таж, Марли), есть Большой дворец, начатый при Петре, расширенный при Елисавете, пере­строенный и переустроенный при Екатерине II и ее приемниках, есть относящиеся к време­нам Николая I Коттэдж, Собственная дача, Бельведер (Бабигон), Розовый павильон, па­вильоны на Царицыном и Ольгином островах и т. д., есть Фермерский дворец Александра II, есть Нижняя дача Николая II, и есть находя­щийся несколько на отлете покинутый и зако­лоченный Английский дворец Александра I.

144

За исключением этого последнего да еще не­которых из павильонов Николая I, перечислен­ные дворцы не только сохранились, как зда­ния, но сохранили даже в большей или меньшей целости и свое внутреннее убранство и свою обстановку.

История их разная. В Петергофе есть дворцы, прожившие долгую и очень интенсив­ную жизнь,—Монплезир, Большой дворец; есть дворцы, наполненные одним царствованием, одною „эпохою",—Коттэдж, Фермерский, Ниж­няя дача; и есть дворцы - однодневки, дворцы - капризы, в которые иногда наезжали, но в которых не жили,—Собственная дача Ни­колая I, его же помпеянские павильоны и т. д. Это глубочайшее различие надо учесть в экс­позиции. Нельзя повсюду и всегда выдвигать на первый план пресловутую „эпоху", и из нее делать фетиш, точно „эпоха" и знание „эпохи" есть какая то абсолютная ценность. Особенно: нельзя под „эпохою" понимать цар­ствование, а царствование подменять лично­стью императора! Конечно, так легче всего совладать с материалом: есть груды фактов и фактиков, есть кучи анекдотов, которые можно рассказать по поводу вещей, и все это так просто сгруппирвоать вокруг героев, по­именно как-то всем еще памятных и достаточно колоритных... и так привычно рассказывать русскую историю по рецепту Иловайского или, если угодно, Алексея Толстого:

Веселая царица

была Елисавет!

поет и веселится—

порядка ж нет как

нет!

10 Музейное дело

145

Совершенно ясно, что такая постановка во­проса по линии наименьшего сопротивления 1) только с величайшим насилием и над зда­ниями, и над вещами, и, конечно, над посети­телями может быть проведена и в дворцах многолетнего типа, где каждый император ста­новится в ряд своих предков и своих потом­ков, и в дворцах - однодневках, и 2) даже в дворцах второго типа может быть проведена только с прямым вредом для того дела, ради которого предпринимается вся вообще музеи-фикация дворцов. Достаточно с экскурсиею пройтись по Большому дворцу, чтобы убедиться, что никакой цельной и впечатляющей харак­теристики веселой царицы Елисавет не полу­чается, раз золотую „Купеческую" залу тут же перебивают „Чесменская" и „Петровская"; и что и „северная Семирамида" Екатерина II отнюдь не получается, раз следом за ее за­лами и в перемежку с ними идут Елисаветин-ская „Статсдамская", китайские и Петровские комнаты! Одного Петра I в Монплезире, объединенном с Марли и Эрмитажем, показы­вать можно потому только, что из всей сово­купности усадьбы насильственно и искусственно вырывается средняя часть,—но ведь, на самом деле, в Монплезире есть целое Елисаветинско-Екатерининское крыло (западное), а вся сред­няя часть другого (восточного) крыла принад­лежит Александру II! Однодневки Николая I и его же „исторические комнаты" в Большом дворце при установке на анекдотическую исто­рию отдельного монарха вообще показываемы быть не могут, потому что целый дворец, по­казываемый только как место для летних пик-

146

ников царской семьи, лишается всякого кон­кретного содержания. А при таком показе Александрийских дворцов Николай I выступает в роли романтического рыцаря Белой розы— и ни звука ни о чем, что напоминало бы о Де­кабристах, о Бенкендорфе, о венгерском по­ходе, о крымской кампании! Александр II ока­зывается провинциальным помещиком, генера­лом Бетрищевым в отставке, который увлекается Чичиковскою „Историею о генералах"! а Нико­лай II буржуа-дачником, который имеет больше денег, чем потребностей!

Два сотрудника Петергофских дворцов-му­зеев тт. Гейченко и Шеманский сделали по­пытку превратить Нижнюю дачу Николая II в подлинный музей, в конкретную повесть о том, как последний из Романовых пытался бороться с Революциею, и как Революция сломила его. У самого входа, в бывшей ка­мердинерской (освобожденной от „подлинной", но не представлявшей никакого показатель­ного интереса, обстановки) выставлены нагляд­ные материалы об организации охраны цар­ской особы и о покушениях, которые на нее подготовлялись,—и посетитель сразу получает яркое представление о том шкурном страхе за свою жизнь, под гнетом которого с детства жил Николай II, так же, как его отец и его дед,—страхе ежедневном и ежечасном, кото­рый загнал Николая II в самый дальний угол Петергофа и совершенно отрезал его от всего мира и, более всего, от собственных „верно­подданных". В этой дополнительной экспозиции дана с самого начала тема, которая затем развертывается во всем дворце. Выйдя из ка-

10*

147

мердинерской, мы поднимаемся по лестнице средней руки буржуазного особняка (тесного, куда, даже при желании, нельзя напустить много чужих=страшных людей) и попадаем в кабинет Александры Феодоровны—только через эту комнату можно пройти в кабинет царя. Кто же такая Александра Феодоровна? Ее комната, художественно убогая и по-деше­вому уютная (Мельцеровский уют стиля „мо­дерн"!), чрезвычайно красноречива; только, имея в виду все дальнейшее, что предстоит увидеть посетителю, тут следовало бы, может быть, не полагаться слишком на тонкость эстетического чутья экскурсанта, а показать в вещах и доку­ментах воспитанную при дворе английской коро­левы Виктории Алису Гессенскую—только тогда станет ощутимою вся чудовищность перемен, которые уже на русском престоле превратили германско-английскую принцессу крови в ге­роиню „Заговора императрицы"... я думаю, что тут необходимы, в качестве дополнительной экс­позиции, какие нибудь фотографии, документы (может быть, германский „докторский диплом" Алисы Гессенской!), сувениры. Как бы то ни было, из кабинета императрицы (момент: же­нитьба Николая II) мы проходим в кабинет Николая II и, вместе с тем, в 1905 год со всеми его кровавыми событиями. Тут даны материалы по теме: Николай II и его гвардия, которая ревностно усмиряла „мятежи", и за которою поэтому царь всячески ухаживал. И когда мы переходим из кабинета в столо­вую, скопированную со столовой царской яхты Штандарт, то мы уже понимаем, что это сим­волично: да, на Штандарте царская семья

148

только и чувствовала себя в безопасности, на пути в даль—в эмиграцию, не внутреннюю только (в призрачный Феодоровский городок Детского Села), а в настоящую, заграничную. После 1917 года родственники и приверженцы Николая II использовали этот путь в даль. Но сам Николай во-время не бежал. И раз он отказался от этого единственного пути к спа­сению, и раз он продолжал жить все в кругу одних и тех же идей и симпатий, о которых свидетельствует следущая за столовою гостин-ная Александры Феодоровны, трагедия неот­вратимо надвигается. Мы идем в спальню- На стенах—богородицы, Серафимы Саровские, всевозможные иконы и иконки, дешевенькие подношения „на память", собранные во время всяких поездок „на богомолье"; тут же рядом благочестивые картинки „с настроением" про­тестантского толка; и тут же, в витринах до­полнительной экспозиции, письма и фотогра­фии—юродивые и знахари, русские „святые" и иностранные „ученые" шарлатаны (сколько их!), спиритические сеансы у соседей Николае­вичей с их черногорками, флигель - адъютант улан Орлов и, наконец, Григорий Распутин. Чтобы укрепить династию, нужен наследник престола, во что бы то ни стало! Так думают и император, и императрица. Но все против Николая и Александры—даже сама природа, т. е., говоря их языком, сам бог. Надо не только укрепить за собой любовь армии (которую они отожествляют с офицерством) посредством смотров и приемов, посылки икон, освящения знамен, дарования новых форм одежды и т. д., но надо умолить бога. Все делается для этого.

149

И все-таки—рождаются одна за другою только девочки. И мы проходим через тесные и бед­ные комнаты этих бесчисленных, нежеланных, нелюбимых дочерей. Наконец, рождается давно жданный наследник. Но он неизлечимо болен, болен гессенскою болезнью—явно, по вине матери! Мальчику одному отводится жилпло­щадь такая, как всем дочерям вместе, уход за ним образцовый, к нему выписывают всех вра­чей, которые как нибудь обещают его выле­чить. Все напрасно! помочь может только чудо! Чудо—Распутин, который умеет „заго­варивать" кровь гемофилетика. И в XX веке немка, протестантка, доктор философии, прин­цесса крови с жадностью припадает, как по­следняя баба-кликуша из сибирского захолу­стья, к грязной руке проходимца... Трагедия кончена: Революция, еще не совершившаяся „де-юре", не оформившаяся в великие дни Октября, уже „де-факто" изломала, исковер­кала до неузнаваемости, изуродовала, морально убила своих последних противников, победила и убила последнего русского самодержца, потому что подточила и сокрушила самодер­жавие.

По всему вероятию, экспозицию Нижней дачи, проведенную тт. Гейченко и Шеманским, можно усовершенствовать в деталях: что ни­будь прибавить, что нибудь убавить, что ни­будь уточнить. Но суть дела не в мелочах. В целом работа тт. Гейченко и Шеманского блестяще удалась и доказывает, что 1) дво­рец-реликвия в дворец-музей превращается лишь тогда, когда четко продумана та специ­фическая тема, которая может и должна быть

150

выявлена данным вещественным ансамблем; 2) для выявления темы необходимо устранить все лишние вещи, хотя бы они достоверно принадлежали к дворцовой обстановке, и доба­вить из иных фондов все нужные для показа вещи; 3) наряду с вещами необходимо тут же, где осматриваются вещи, выставить и те до­кументы, фотографии и пр., которые надобно не только устно, во время экскурсии, про­цитировать посетителю, но требуется показать в натуре, чтобы достигнуть полной ясности и убедительности повести; 4) маршрут самой экскурсии должен быть составлен так, чтобы последовательность обозреваемых комнат соот­ветствовала последовательности развития основ­ной темы, и чтобы весь показ не превышал того промежутка времени, в течение которого посетитель способен напрягать свое внимание, т. е. часа с небольшим.

Мне сейчас приходится иногда слышать, что-де экспозиция Нижней дачи — дело легкое и почти-что само собою разумеющееся: ничего иного, кроме того именно, что сделали тт. Гей­ченко и Шеманский, там и сделать было нельзя. Но я должен сказать, что еще летом 1925 г. вся Нижняя дача находилась под угрозою пол­ной ликвидации, потому что никто не знал, что надо с нею делать. И сами тт. Гейченко и Ше­манский, у которых теперь вышло так просто и естественно, долго ломали голову над тем, что показывать и что выбросить, прежде чем решились выбросить из плана экспозиции, напр., весь третий этаж с „Корабельною" комнатою Николая II (где его можно бы было показать в нетрезвом виде—какой „эффектный" и какой

151

дешевый номер!) и с вышкою - бельведером, прежде чем отказались от показа „Классной" комнаты детей Николая II, где на черной доске еще написана последняя диктовка, прежде чем уяснили себе ту драму, которую вещи могут показать и рассказать. И надо добавить, что в любом дворце-музее экспозиция может дать такую же сама-собою разумеющуюся драму, только ее нужно угадать—и каждый может по­пробовать в еще необработанных дворцах, насколько это легкое или трудное дело. Бесценный и единственный в своем роде дво­рец Палей в Детском Селе, для сохранения которого надо было пойти на какие угодно жертвы, ликвидирован был исключительно по­тому, что никто не догадался, как его превра­тить в музей! а это было не легче и не труд­нее, чем превратить в музей Нижнюю дачу Николая II.

Попытаемся приложить очерченный метод экс­позиции к Большому Петергофскому дворцу. Мы уже сказали выше, что тут невозможна разбивка на отдельные „царствования": Боль­шой дворец жил долго и непригоден для почти статического демонстрирования сравнительно небольших отрезков исторического процесса. Если в каждом дворце следует показывать именно и только то, что в нем может быть наглядно выявлено, то от Большого дворца надо потребовать того, что в нем есть,— смены форм, диалектики и динамики развития: Петр I построил то-то, украсил так-то; Екатерина I, Елисавет Петровна прибавили то-то, разукра­сили так-то; Екатерина II доделала то-то, пе­ределала так-то; за Екатериною — Павел, за

152

Павлом—Александр I, за Александром—Нико­лай I, а там Александры II и III, а там, нако­нец, Николай II. То, что делал предшественник, уже не нравится непосредственному наследнику, и тем менее нравится потомкам; каждое поко­ление без церемоний разрушает и, на месте разрушенного, строит свое, приспособленное к новым нуждам, к новым вкусам, к новым временам. Наконец, Николай I уходит вовсе из Большого дворца—жить он будет в Алексан­дрии, за крепкою стеною, где ворота охраняют­ся надежными часовыми, веселиться он будет во всевозможных павильонах-капризах, а в Боль­шом дворце он будет царствовать, т. е. выпол­нять все помпезные обрядности, к которым его обязывает сан.... быт эпохи Николая I уже так далеко отошел от быта XVIII века, что Боль­шой дворец становится необитаемым. Совер­шенно разрушив все устройство восточного крыла, Николай I внедряет туда т. н. „Исто­рические покои" — это последнее проявление жизни Большого дворца. После этого и для самих императоров Большой дворец становится своего рода археологическою древностью, ко­рою можно еще, при случае воспользоваться для просмотра кино-фильма, для приема Гер­манского императора или президента Француз­ской республики, для балалаечного концерта, для праздничного обеда с иностранцами, но никак не для будничной жизни. Несколько позже перестал жить Монплезир. Постройка особнячка для императрицы Марии Алексан­дровны при Александре II была последнею по­пыткою сделать Монплезир Петра I, уже рас­ширенный Ассамблейною залою Анны Иоан-

153

новны и другими пристройками, жилым для но­вого поколения, требовавшего интимного жилья для царя-буржуа; и попытка эта, несмотря на примененное насилие над памятником, отнюдь не удалась—мертвецы хватали за горло живых. Революция, превратив и Большой дворец, и Монплезир в оффициально признанные и всем доступные музеи, только доделала то, что без всякого ушерба для себя могли бы сделать и частично сделали — тоже с политпросветитель-ною, но только в духе культа самодержавия, целью—сами императоры уже во второй поло­вине XIX века.

И можно сказать наверное, что императоры, если бы они сознательно задались целью ис­пользовать дворцы, как музеи, проявили бы по отношению к своим предкам гораздо меньше пиетета, чем сейчас проявляют наши музейные работники. Ведь первое правило всякой музей­ной экспозиции заключается в том, чтобы не было пустых мест, чтобы все, что выставляется в музее, что-то „говорило": никто не станет заполнять залы музея бесконечными повторе­ниями одинаковых, да к тому же еще и безраз­личных вещей. И если бы императоры захоте­ли превратить Большой дворец в музей, они бы, конечно, сохранили залы западной ча­сти (Купеческую, Чесменскую-Пикетную, Пет­ровскую, Статсдамскую, Белую) и среднего корпуса (две китайских, кабинет Петра I, Гал-лерею, Елисаветинско-Екатерининско-Николаев-скую гостинную, парадную спальню) в непри­косновенности, но решительно упразднили бы все эти скучные, невыразительные, однообраз­ные Николаевские гостинные восточного крыла,

Ш

наполненные случайными и никак с данными покоями не связанными вещами, какими-то вто­росортными раритетами. Раз уж эти комнаты безнадежно испорчены Николаем I, раз уж они даже для характеристики эпохи Николая I не нужны (ибо эта эпоха тут же рядом блестяще представлена „Историческими покоями"),— то сама собою напрашивается мысль, что мы имеем право использовать их по собственному усмот­рению, не считаясь ни с какими консерватор­скими возражениями. А ведь нам — и именно тут!—такие залы нужны, где бы мы могли за­полнить тот значительный пробел в последо­вательности исторического рассказа, который охватывает эпоху Павла I и Александра I. Оба эти императора заведомо в Петергофе жили, устраивались, и только Николаю I мы обязаны тем, что во дворце никаких следов от их пре­бывания в Петергофе не сохранилось. Как мы будем рассказывать посетителю при осмотре парка об обширной деятельности именно Павла в деле устройства ныне существующих фонта­нов, когда посетитель вообще в Петергофе ни­где не имеет случая вспомнить о самом сущес­твовании Павла 1? Ясно, что мы этот случай­ный исторический пробел имеем право и обя­заны заполнить, раз мы взялися дать почув­ствовать смену форм жизни за 200 лет. Разу­меется, нам не приличествует „реставрировать" комнаты Павла I и Александра I в Боль­шом дворце, хотя бы даже мы нашли в архи­вах достаточные для этого данные. Мы должны без всяких подделок выставить в николаевских пустых гостиниых восточного крыла подлинное комнатное дворцовое убранство, вещи имею-

155

щиеся в кладовых Петергофского же дворца; и мы должны развесить по стенам портреты людей времен Павла I и Александра I, в огра­ниченном числе, но в наиболее типичных образ­цах, которые бы наглядно показали, как все изменилось от Екатерины к Павлу, от Павла к Александру, от Александра к Николаю I, не только вещи, но и люди, самый физический облик людей—несмотря на то, что формально Россия оставалась все по-прежнему самодержав­ною империею, управляемою формально все такою же кучкою всевластных дворян-помещи­ков, украшенных все такими же голубыми и красными лентами высших орденов и все та­кими же странными не русскими титулами и чинами и фамилиями.

Дополнив экспозицию Большого дворца, мы получаем возможность показать в неоспоримой форме на подлинном материале на протяжении без малого двухсот лет непрерывную текучесть архитектурных замыслов, дворцового быта, ху­дожественных вкусов, взаимоотношений монар­хов с окружением и с „верноподданными". Ра­зумеется, чтоб все это показать наглядно, нам надо не сопоставлять, а противопоставлять, надо отнюдь не восстанавливать в „первона­чальном виде", а подчеркивать и усиливать все происшедшие изменения „первоначального ви­да", все искажения, все стилистические невяз­ки и противоречия, все разрушения, добавки, вставки: отнюдь не следует убрать из золотой Статсдамской неуклюжий поставленный Але-ксандом II бронзовый на тяжелом каменном постаменте памятник адмиралу Лазареву, никак не следует выбрасывать из Белой залы мебель

156

Середины XIX века, не следует переобивать мебель в Петровской зале; и не надо бояться поставить тронное кресло на ступенчатом воз­вышении в конце той же Петровской залы, расположить Павловскую и Александровскую мебель в пустых Николаевских комнатах с зо­лотыми Елисаветинскими дверными обрамле­ниями, сохранить в „Исторических комнатах" устроенный для французского президента Пуан­каре гостинничный „номер". Надо оставить все как есть, лишь кое-что добавив, — тогда станет ясно и наименее подготовленному экс­курсанту, что исторический процесс непрерыв­но текуч, непрерывно уничтожает старое и со­здает на его месте новое, непрерывно меняет и внешнюю оболочку, и самое существо даже такого косного учреждения, как российское са­модержавие, и ведет это самодержавие к вы­рождению и неотвратимой смерти через ряд совершенно точно определимых и законосооб­разных этапов. Можно даже в дополнительной экспозиции вразумительно показать, что неудо­влетворительность российских императоров при­знавалась самими же российскими императора­ми, из которых ведь (по крайней мере, в XVIII веке) почти каждый брал на себя роль палача по отношению к своему наследнику или пред­шественнику, побежденному в борьбе обще­ственных противоречий. Основными поворот­ными хронологическими моментами историче­ского процесса за последние двести лет ока­зываются 20-ые и 80-ые годы XVIII века и 40-ые годы XIX века —и эти моменты не со­впадают с концами царствований, независимы, следовательно, от личностей императоров, под-

157

Линяют себе императоров. Вот это важно и нужно показать.

Ораниенбаумский дворец „герцога Ижорско-го" Меньшикова (строенный 1712—1720), петер­гофские Монплезир (1716 —1723) и Большой дворец, дворец в Стрельне, позднейшие дворцы в Сарском селе, в Гатчине, в Павловске—все они представляют варианты одного и того же архитектурного бароккового замысла, в типе „покоя" (буквы П). Тем не менее, Меньшиков-ский дворец и Монплезир резко отличаются по исполнению от заложенного тем же Леблоном Большого Петергофского дворца и, тем более, от прочих перечисленных построек. Тут мы имеем еще скромные сравнительно по разме­рам и по внутренней отделке дома (даже не дворцы) патриархальных богатеев, для которых зажиточный голландский купец является законо­дателем роскоши. Но одновременно, когда стро­ится Монплезир,—закладывается уже Большой дворец, и уже имеется представление о том, что царский дворец должен быть как-то иначе по­строен и устроен, чем Монплезир; перелом намечается. Однако, пока еще личность Петра I настолько сильна, что и новый Большой дво­рец строится большим только в потенции: Вер­саль маячит перед Петром, как некий идеал, в сущности—обязательный и для российского самодержца, но не слишком для него привле­кательный. Большой дворец становится по на­стоящему большим только впоследствии. Имен­но сравнительно скромное Петровское начало не дало Елисавете развернуться в Петергофе так, как ей хотелось бы, и как она разверну­лась в Сарской (ныне Детскосельской) мызе, где

158

она ничем не была связана. Но надо помнитЬ) что задуман и начат северный Версаль был все-таки именно при Петре, и что он свидетель­ствует (между прочим, роскошными резными деревянными панно Петровского кабинета) о пе­реломе, произошедшем именно при Петре, около 1720 г. Елисавета придает Большому дворцу и тот наружный вид, и ту планировку, которая соответствует новой эпохе, новому этапу в раз­витии самодержавной власти,— нет больше па­триархального единоличного владыки, который на правах помазанника божия и не ища созна­тельно поддержки ни в ком, противопоставляет себя всему народу, потому что он лучше знает, что надо делать...

но у меня
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Музейное дело вопросы экспозиции iconЧетвертый Всероссийский Слет учителей 2013
Военно-патриотические клубы, кадетские школы и классы, морские отряды, поисковые группы. Библиотечное и музейное дело, краеведческое...

Музейное дело вопросы экспозиции icon«Живой музей» в усадьбе Дорожаево
П. А. Флоренский полагал, что музейное дело должно двигаться «в сторону конкретизации, насыщения жизнью и полноты жизненной совокупности...

Музейное дело вопросы экспозиции iconИсследовательская работа «История одного храма» Педагог дополнительного...
История Новосамарки как отражение истории родного края

Музейное дело вопросы экспозиции iconПрограмма и методические материалы для студентов специальности 070503...
I. Возникновение и развитие музеев под открытым небом за рубежом и отечественных музеев-заповедников

Музейное дело вопросы экспозиции iconСекция Культура, образование и музейное дело
В то же время наши сердца наполнялись чувством гордости, когда совершенно посторонние люди, знавшие представителей семьи Носковых,...

Музейное дело вопросы экспозиции iconКультурно-образовательной
Музейное объединение «Музей Москвы». Архитектурный комплекс «Провиантские магазины»

Музейное дело вопросы экспозиции icon8. Вопросы для контроля
Четыркин Е. М. Методы финансовых и коммерческих расчетов. Изд. 2-е, доп. М.: Дело Лтд., 1995. 320 с

Музейное дело вопросы экспозиции iconДиплом Череповецкое музейное объединение Заявка №7 от 14. 01. 2013...

Музейное дело вопросы экспозиции iconОписание выставки-экспозиции
Цель: сохранение и приумножение памяти о подвиге народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг

Музейное дело вопросы экспозиции icon187 3 Сметное дело в строительстве. Вопросы и ответы в 2-х томах подробнее
Сметы на строительные и ремонтные работы в 3-х томах (изд. 2002г.). Носенко И. Ю. (подробнее )



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница