Музейное дело вопросы экспозиции




НазваниеМузейное дело вопросы экспозиции
страница5/10
Дата публикации19.06.2013
Размер2.12 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
§ 3. МУЗЕЙНАЯ СЕТЬ

В предшествующей главе уже неоднократно приходилось упоминать о необходимости все музеи объединить в разных отношениях в осо­бую музейную сеть; упоминалось о том, что однородные по типу музеи могут принадлежать к разным, так сказать, рангам, т. е. что не всякий научный или учебный или публичный музей равен или должен быть равным всякому иному научному, учебному или публичному музею. Как смешение типов музеев, так и не­достаточно точная выработка вот этой иерар­хии музеев весьма вредно отзывается на ра­боте самих музеев.

Принцип организации сети—все тот же: му­зей работает на спрос, и в устройстве всякого музея нужно руководствоваться потребностями того посетителя, которого музей должен обслу­живать. Поставьте какой угодно роскошный музей, хоть парижский Лувр, в провинциальной трущобе, и в него никто из местных жителей и пойти не захочет, потому что, по пословице, не в коня будет корм. И поставьте в столице прекраснейший волостной музей, который у себя на месте будет усердно посещаться

101

и принесет огромную пользу,—и опять туда в столице никто не пойдет, потому что он там не нужен. Каждому музею нужны свои особые темы, а следовательно—свои особые экспонаты. Разные музеи могут обслуживать друг друга экспонатами и работниками, могут разгружать друг друга, распределяя между собою темы, и т. д.

Не без умысла я посвятил первые страницы настоящей книжки обзору нарождения и разви­тия музейного дела: этим прошлым опреде­ляется настоящее и предуказывается будущее. Прошлое таково: случайно в таких-то местах скопляются чем либо замечательные предметы, затем отдельные любители начинают их соби­рать нарочно у себя в мастерских и жилищах, понемногу собирательство становится система­тическим и тогда делается посильным только коронованным и некоронованным богачам, на­конец все музейное дело переходит в общес­твенное и, затем, государственное ведение, и государство стремится использовать музей­ные собрания в политпросветительных целях. Несомненно, что мы—и не только в СССР, но и, в большей или меньшей мере, повсюду (ибо со­циальная революция с разным темпом и в разных формах происходит во всем мире, а не только у нас)—вступили именно в эту последнюю фазу развития. Но всеми своими привычками мы все еще принадлежим к прошлому и ведем себя слишком часто как собиратели-любители, т. е. всяк добывает и тащит в свою (хотя бы и не лично ему принадлежащую, а государ­ственную) индивидуальную коллекцию все, что попадается, и что можно добыть, и всякая

102

приобретаемая вещь становится собственностью именно данного частного или общественного собрания—независимо от того, нужна ли она именно тут по существу дела, или вовсе не нужна. Кроме того, погоня за диковинами и редкостями продолжается по прежнему, тогда как наибольшую показательную ценность имеют, разумеется, именно вещи типичные, а не исклю­чительные. Наконец, по прежнему же, всякое собрание стремится к возможно большему ко­личественному росту, хотя бы он вовсе не вызывался потребностями данного музея,—о том, что полнота каждого вида музеев своя особен­ная, и что совершенно нет надобности в бес­предельном разбухании коллекцй, мы говорили выше. Со всеми этими пережитками старины, со всеми этими анархическими повадками для общей пользы должна бороться музейная сеть. Самою важною функциею сети является рас­пределительная. Просто потому, что именно в этой области у нас и делалось, и делается наи­большее количество нелепостей. Представьте себе, что где нибудь в глухом уезде была любимая усадьба богатого помещика, да еще получившего от своих предков в наследство и картинную галлерею, и фарфор, и мебель XVIII веха, и французскую библиотеку; и представьте себе, что все это имущество каким то чудом— а та­кие чудеса бывают!—уцелело и теперь, после революции, стало общественною собственно­стью. Значит ли это, что мы должны в данной усадьбе устроить волостной публичный музей и в нем сохранить и Бушэ с Фрагонаром, и саконский фарфор, и французские книжки? Конечно, нет! Волостной публичный музей надо

103

устроить, но туда надо дать такие Экспонаты, которые нужны местным людям, а вовсе не те вещи, которые случайно оказались на месте и никому там не понятны.

Представьте себе, что тот или другой поме­щик годами собирал произведения народного искусства—искусства того еще времени, когда народное художественное творчество, самодея­тельно обслуживавшее мало связанное с куль­турными центрами население, не было вы­теснено фабричными изделиями. Такие соби­ратели встречались, хотя, к сожалению, и чрез­вычайно редко, такие коллекции сохранились, хотя их и очень мало. Чем их меньше, тем, понятно, больше их научная ценность. Пред­ставляет ли такое собрание какой нибудь инте­рес для местного населения? Явно, никакого! ибо этнографическими изысканиями или искус­ствоведческим анализом никто в деревне не занимается, и население в своей собственной недавней старине, от которой оно именно стре­мится отойти и избавиться, никакого проку не видит.

Или представьте себе, что в том или ином прославленном по всей округе монастыре веками собрались многочисленные иконы. На месте они останутся еще надолго объектами ре­лигиозного культа и, с точки зрения политпро­света, будут вредными и совсем не желатель­ными; на месте устроить, в стенах глухого монастыря, „музей религиозного быта"—неле­пость, ибо никому такой музей не нужен. Ясно, что надо и коллекцию произведений народного искусства вывезти из усадьбы, и коллекцию икон убрать из монастыря, и надо все это

104

устроить там, где люди занимаются изучением развития искусства; а на места надо послать все то, что приведет в восторг именно мест­ных людей, что обогатит их знаниями и мы­слями.

Представьте себе, что при том или другом университете существует учебный музей. Ясно— музей должен быть учебным, т. е. должен со­держать то, что нужно студентам по програм­мам университета, но и только это. Но вот просвещенные любители искусств и почитатели университета, патриоты своего города, жертвуют в университетский музей свои собрания: кар­тины, гравюры, оружие и т. п. Петербургская (речь идет о до-революционных временах) Ака­демия художеств, зная, что университетский музей уже имеет множество картин, посылает туда от своих избытков художественные про­изведения, которых уже не вмещает картинная галлерея Академии. Местные художники, кото­рые знают, что университетский музей не имеет средств на покупку картин, но которые желают быть представленными в картинной галлерее родного города, дарят университету свои про­изведения. В результате, университетский му­зей оказывается совершенно переполненным картинами и, чтобы иметь возможность как нибудь развесить хоть часть того, что есть, должен устраивать у себя решительно недо­пустимую мертвецкую, в которой сваливается излишек. Вместе с тем, университетский музей должен отказаться от надлежащего размещения своих показательных учебных коллекций, не имеет средств для надлежащего ухода за про­изведениями искусства, а равно, конечно, и для

105

правильного их показа... он превращен в пуб­личны^ музей, тогда как по сметам и по штатам он значится всего-только учебным. Надо отдать все то, что не нужно универси­тетскому музею, туда, где это может быть над­лежащим образом использовано. После Рево­люции в большинстве случаев именно так и было поступлено со всеми очень, быть мо­жет, ценными, но совершенно не на подходя­щем месте возникшими собраниями.

Приведенные примеры взяты наудачу; не стоит умножать примеры, так как дело ясное. Установленное нами в предшествующей главе типологическое деление на научные, учебные и публичные есть деление качественное; но на­ряду с ним нам нужно еще другое деление— количественное. Для этого последнего очень удобно использовать те количественные града­ции, которые нам дает административное деле­ние государства: музеи центральные должны устраиваться в центрах, в столицах всего Союза и отдельных союзных Республик, музеи област­ные необходимы в городах меньшего размера и значения, местные музеи учреждаются в уезд­ных городах, в крупных волостях. Различие между центральными, областными и местными музеями заключается отнюдь не в том, что первые обставляются и экспонатами, и обору­дованием наиболее богато, вторые победнее и поменьше, а третьи совсем ничтожны. От­нюдь нет! Количественное различие между ними определяется обхватом тем, которые в каждом виде музеев разрабатываются: в центральных— наиболее общие вопросы, в областных—более узкие, в местных—вопросы местного значения.

106

Так нужно вовсе не потому, что общими во­просами интересуются в одних столицах, или что местные вопросы столице не интересны; а потому, что устройство музеев и их содер­жание стоит дорого, и деньги надо тратить на­иболее целесообразно. Для разработки общих вопросов нужны, прежде всего, наиболее квали­фицированные научные работники, каковых не­много, и каковые сосредоточены вокруг ака­демий, институтов и ВУЗ'ов республиканских центров; устраиваются музеи по наиболее об­щим вопросам ради наиболее высоко-квалифи­цированных посетительских масс, каковые со­бираются со всей страны именно в центрах на постоянное или временное жительство в значи­тельных количествах, тогда как на местах такие высоко-квалифицированные посетители насчи­тываются единицами; музеев по наиболее об­щим вопросам не может быть много, а потому их надо устраивать там, где они и местным людям окажутся наиболее доступными, куда легче всего съезжаться, — т. е. опять-таки в административных центрах. Подобными же соображениями надо руководствоваться и в определении типа областного музея в отличие от типа музея местного: местные интересы на­иболее разнообразны, и каждый местный музей сильно отличается от каждого другого местного музея, различия между музеями отдельных крупных областей будут значительно менее яркими, а центральные музеи, где бы они ни помещались, будут различаться между собою уже только тем, что в таком-то музее имеются такие-то экспонаты, а в другом музее такие-то, но не в постановке вопросов, не в выборе тем:

107

наиболее крупные наши центральные музеи имеют значение вовсе не только для СССР даже, а значение международное, и наш Эрми­таж, например, или Музей антопологии и этнографии Академии Наук СССР целиком могли бы быть перенесены р любую евро­пейскую столицу, и никто не заметил бы там, что они не на месте, тогда как местный музей не может быть целиком перенесен в другой город даже и в пределах СССР! Речь, значит, не о том, что столицы „поглощают" провинцию, что места должны довольствоваться музеями „второго и третьего сорта", тогда как все, что „получше", уходит в столицы; а речь идет исключительно о максимальном и наиболее рациональном использовании тех музейных со­кровищ, которые мы имеем. На местах, вслед­ствие непонимания этих очень простых сообра­жений, скопилось в кругах любителей и музей­ных работников много горьких обид, каждая попытка перевезти из провинции в централь­ный музей ту или другую вещь, которая нор­мально должна быть помещена в центральном музее, трактуется как попытка „ограбить" про­винцию и вызывает отчаянное сопротивление... совершенно зря! есть вещи, которые надо пе­ревезти именно в центр, и есть массы вещей, которые случайно сосредоточены в центре, но должны итти обратным потоком в провинцию и фактически туда и идут, для устройства му­зеев на местах.

Само собою разумеется, что установить со­вершенно твердую номенклатуру вещей цент­ральных, областных и местных — не предста­вляется возможным: в каждом отдельном случае

108

вопрос придется решать по совокупности данных. Правило может быть только такое: каждая вещь, которая в местном музее окажется изолирован­ной, т. е. единственною в своем роде или в ряду других однородных, но слишком немногочис­ленных вещей, должна итти туда, где она мо­жет пополнить уже имеющееся достаточное со­брание подобных же вещей (Мадонне Рафаэля не место в Тагиле, картинам Мурильо не ме­сто в Ахтырке, и т. д.); каждое собрание ве­щей, которое не вяжется с прочими наличес­твующими в данном музее собраниями в цель­ную систему, но нужно в другом месте для более полного и всестороннего освещения того или иного вопроса, должно итти туда, где оно принесет наибольшую пользу, безразлично — в центр ли,или в другой музей областного или местного масштаба; наконец, из музея в музей вещи должны передаваться либо полными, си­стематически подобранными коллекциями, при посредстве которых можно что-то показать и доказать, либо для пополнения уже существую­щих или образования проектированных и осущес­твимых показательных коллекций, и никак не только для того, чтобы „что-нибудь" дать, или чтобы просто отделаться от ненужного балласта. Вопросы распределения музейных экспонатов разрешаются исключительно по соображе­ниям целесообразности и в согласии с хо­рошо продуманными производственными пла­нами каждого данного музея, каков бы ни был его „ранг". А потому для разрешения подоб­ных вопросов должна существовать какая-то особая высшая всесоюзная инстанция, совер­шенно далекая от соображений местного пат-

109

рйотйзма, как великорусского, так и всякого иного: нехорошо, когда столица Российской империи стремится сосредоточить в своих му­зеях все достопримечательные вещи из про­винции, независимо от того, могут ли они быть использованы надлежащим образом, или не мо­гут; но так же нехорошо, когда каждая часть Союза ССР теперь желает монополизировать у себя все то, что в столице, не России, а Союза ССР, дает представление о многообра­зии природы и культуры тех народов, которые составляют население Союза, и систематически требует „возврата" всего „своего", только потому, что оно „свое", хоть оно и никому на месте не нужно, и хотя бы ради „возврата"' пришлось разорить уже прочно слежавшиеся и делающие большую работу собрания миро­вого значения!

Впрочем, все вопросы распределения музей­ных экспонатов станут значительно менее ост­рыми, если удастся изжить вторую ошибку, ко­торую делают музейные работники, находя­щиеся в плену у коллекционерских традиций индивидуалистского прошлого, — погоню за ра­ритетами и диковинами. В начале настоящей главы мы уже сказали, что наибольшую пока­зательную ценность имеют именно вещи типич­ные, а не исключительные. Теленок о двух головах и о шести ногах в какой-то связи мо­жет быть и первоклассным экспонатом—но не в зоологическом музее: если бы мы наполнили зоологический музей редчайшими уродами, мы бы низвели его на степень паноптикума, ярма­рочного собрания всяких чудес, и лишили бы того просветительного значения, ради которого

110

только и стоит устраивать зоологический му­зей. Я уже как-то сказал, что аттракцион и в музее—вещь не плохая; но не на аттракционах мы строим музейное дело. А в некоторых ви­дах музеев преобладание аттракционов прямо подрывает всю работу.

Я имею в виду музеи историко-культурные и художественные. История протекает во вре­мени и в пространстве. Всякая вещь становится историческим документом лишь при условии, что она хронологически и географически и со­циологически и во всяких прочих отношениях точно определена. Ясно, что наилучше опре­делена вещь, когда досконально известно, кем и когда она изготовлена,—когда вещь подпис­ная. При помощи подписных вещей уже без особого труда и достаточно достоверно опре­деляются вещи неподписные. И вполне по­нятно, что всякий музейный работник желает иметь как можно больше подписных вещей и любовно исследует все обстоятельства, отно­сящиеся к авторам подписей. Но научная цен­ность подписных вещей решительно не совпа­дает с ценностью показательною, музейною: можно сказать, что она ей обратно пропор­циональна. Так как такое утверждение проти­воречит взглядам, ходячим не только среди музейщиков, но и среди публики, на нем нужно остановиться несколько более подробно.

Какова задача историко-культурных и худо­жественных музеев? Должны ли они быть ме­стом эстетических восторгов и эстетического воспитания массового посетителя? Когда тот или иной господствующий класс уже стабили­зовался, т. е. по существу не идет больше

111

вперед, но ещё и не чувствует дрйхлостй и не видит, что ему на смену с диалектической не­обходимостью идет' другой класс, он утвер­ждается во мнении, что его культура есть самая совершенная культура, а его искусство, которое полностью выражает психику общес­твенного человека именно господствующего класса,—есть общечеловеческое искусство.Тогда искусство господствующего класса признается образцовым, его произведения признаются классическими, их знание и понимание стано­вится обязательным для всякого человека, ко­торый принадлежит к данному классу или хотел бы к нему принадлежать, выбивается вверх из низов. Пока, следовательно, буржуазия (Ьоиг-^ео!51е—от Ьоиг^=город, местечко), т. е. горо--жане, мещане, были господствующим клас­сом—а они фактически, если и не для вида, им были с начала эпохи Возрождения — искусство, выражавшее общественную психо­логию буржуазии, считалось и (для людей дан­ного класса) фактически было совершенным; совершенным признавалось и однородное ис­кусство античное, порожденное горожанами-гре­ками и горожанами-римлянами. Когда произве­дения античной классики и западно-европей­ского Ренессанса и Барокко собирались в му­зее, музей становился местом художественного (т. е. одновременно и общественного) просве­щения членов и самого господствующего класса, и воспитываемых в духе господствующего под­чиненных классов, которые проникались уве­ренностью в общечеловеческой незыблемости и безотносительной ценности буржуазной куль­туры, со всеми теми предпосылками, ни кото-

112

рых она зиждется. В этом мало-кто, может быть, и давал себе отчет, но „эстетические ценности" художественных музеев фактически были и есть ценности политпросветительные, действенные в очень определенном направлении. В наше время слова „буржуазный", „мещан­ский", именно как обозначения классовой идео­логии, стали бранными. Но традиционная слава знаменитых мастеров и престиж старинного ис­кусства велики и по сей час — и потому, что новое пролетарское искусство еще в настоящее время только складывается и не может рав­няться по цельности стиля, по выдержанности содержания, по мастерству с искусством бур­жуазным, и потому, что буржуазные традиции, конечно, далеко не выветрились даже у пере­довых людей, и потому, наконец, что для огромной массы людей, вновь, в силу Револю­ции, привлекаемых к культурной жизни, бур­жуазное искусство является далеко не превзой­денной ступенью общего развития. При таких условиях •—• желательно ли делать историко-культурные и художественные музеи местами эстетических восторгов и эстетического воспи­тания массового посетителя? Я думаю, что на вопрос этот не может быть двух ответов.

Речь идет, конечно, не о том, чтобы закрыть все такие музеи, а только о том, что мы долж­ны полностью переключить всю экспозицию. Не — „великие мастера", а классовое искус­ство; не—„общечеловеческие эстетические цен­ности", а исторические документы; не — „бес­смертные образцы для подражания", а ступени развития образного мышления и художествен­ной техники; не — отвлеченное „искусство для

8 Музейное дело 113

искусства", а художественный быт. Рембрандт и после Революции останется Рембрандтом, и мы ничего не выиграем от того, что станем уверять, будто никакого Рембрандта не было, или будто личная гениальность ничего не стоит. Но экспонировать мы должны Рембрандта в таких условиях, чтобы зритель понимал, что в той экономической и общественной обста­новке, среди которой жил Рембрандт, именно гений типа Рембрандта и должен был расцвесть, тогда как в любой другой обстановке ему бы не было дано возможности стать тем, чем он стал, и создать то, что он создал. Если, вместо того, чтобы выставить Рембрандта, мы бы вы­ставили безвестного рядового художника, стре­мившегося к тому же, к чему стремился и Рем­брандт, разрешавшего те же художественные проблемы, которые разрешал и Рембрандт, и если бы мы, вместо того, чтобы выставить длинный ряд холстов одного Рембрандта, вы­ставили столь же длинный ряд холстов разных второстепенных художников того же типа,— выиграла ли бы ясность нашей постановки во­проса, или не выиграла? Ясно, что выиграла бы! Значит, там, где есть Рембрандт в большом количестве, как в Эрмитаже, там, где мы, сле­довательно, можем поставить специальную про­блему о взаимоотношениях между обществен­ностью и гениальным самородком (этот вопрос ведь не снимается и при марксистской поста­новке исторических проблем и не становится неважным, а только превращается из общего вопроса в специальный),—пусть там Рембрандт и остается на своем почетном месте; но'там, где никаких Рембрандтов нет, там нам незачем

114

стремиться, во что бы то ни стаЛХ), заполучить хоть бы и подозрительный по части подлин­ности холст, обозначаемый именем Рембрандта, ибо менее знаменитые современники, ученики, подражатели Рембрандта, именно потому, что они не будут окружены ореолом личной гени­альности, гораздо внятнее покажут музейному посетителю, в чем мы должны видеть суть Рембрандтовского художественного движения. В индивидуалистском буржуазном обществе по­нятно выдвигание на первый план индивиду­альности художника; в наших по-революционных музеях, выражающих и внедряющих коллекти­вистское, марксистское миропонимание, навязы­вать массам фетишистское преклонение перед гениальными личностями неподражаемых „вели­ких мастеров" и внушать им восторженное от­ношение к „непреходящим художественным ценностям"—было бы, по меньшей мере, непо­следовательным рабством.

Многое из старинного искусства и сейчас еще не умерло, и сейчас еще нужно. Мы это видим в литературе, в музыке, в драме. Пуш­кина, Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Гонча­рова и многих других, уже не говоря о До­стоевском и Толстом, мы в архив сдать не можем, не можем признать их и исключитель­ным достоянием истории, пригодным лишь для демонстрирования роста русской литературы; вся музыка XIX века, начиная с Бетховена, а частично даже еще и XVIII века, жива и нужна по сей час; не можем мы отказаться от Шекс­пира, от Мольера, есть драмы XVIII века, которые то-и-дело всплывают в нашем репер­туаре, а пьесами XIX века живет наш театр.

8* ' 115

Нет, следовательно, никаких оснований только в области живописи и скульптуры быть столь нетерпимыми, чтобы изгонять все то, что не порождено нашею эпохою и новым господствую­щим классом общества, особенно раз мы все еще живем и пользуемся постройками XVIII и XIX вв., для которых писались картины наших музеев и ваялись наши статуи. Запрещать кому бы то ни было совершенно искренне любоваться ху­дожественным наследием прошлого, изучать его и развиваться на этом изучении—было бы нелепостью; а нашим молодым художникам мы должны прямо рекомендовать очень близко по­знакомиться с достижениями былого искусства. Но, любуясь картинами и статуями старых -мастеров, надо помнить, что они обусловлены всем тем строем общества, которого больше нет, и, изучая достижения старых мастеров, надо помнить, что их можно использовать, но никак не повторять. Иначе накопленное в музеях художественное добро станет помехою для дальнейшего продвижения вперед, для создания нового искусства, которое сможет выразить наше время; мертвый схватит живого и потянет за собой в могилу... в этом смысле совершенно правы были футуристы, которые проповедывали разгром музеев! Чем больше слава того или другого старинного художника, тем он опаснее. Музеи не должны тянуть назад к прошлому, а толкать вперед к будущему, к не­измеримо более великолепному, чем все видан­ное, искусству. А для этого в музейной экс­позиции установка должна быть не на подчер­кивание гениальности отдельных творцов и прославленности отдельных произведений, а на

116

показ исторического процесса. Тогда только вот эти знаменитые произведения, нисколько не утратив, конечно, своей ценности, переста­нут быть вредными... но тогда за ними так гоняться, как музейщики, сохранившие до-ре­волюционные оценочно-эстетические предста­вления, это делают сейчас, будет незачем!

Но вернемся к распределительной функции музейной сети. С того момента, как будет уста­новлено, что 1) музейные вещи принадлежат не каждому данному музею, а государству, и составляют общий музейный фонд, которым распоряжается музейный центр, и 2) музейные вещи абсолютной ценности не имеют, а должны быть там, где они в просветительных целях могут быть использованы наилучшим образом, в вопросы распределения экспонатов по музеям будет внесена необходимая объективная плано­мерность. Вещи будут распределяться в соот­ветствии с темами, темы же для каждого музея будут определяться в соответствии с местными возможностями и потребностями, а отнюдь не в зависимости от случайного наличия в таком-то месте—таких-то экспонатов, а в таком-то — таких-то.

И так как мы выше уже упомянули о том, что, благодаря музейной сети, можно будет организовать и обмен экспонатами между му­зеями, и сотрудничество музеев в деле снаб­жения экспонатами, и обслуживание ряда му­зеев специалистами высокой квалификации, для которых в каждом данном музее не нашлось бы достаточно постоянной работы, то мы могли -бы сейчас и закончить рассуждения о музейной сети, упомянув только еще, для полноты, что

117

наличие организованной сети позволит образ­цово поставить дезинфекционные лаборатории, реставрационные, монтажные и пр. мастерские, непосильные для каждого отдельного музея, но возможные в республиканском масштабе. Одна­ко, необходимо задержаться еще на одном— наиболее, может быть, жизненно важном— вопросе, который вне обще-музейной сети удовлетворительно разрешен быть не может: на вопросе о подготовке музейных работ­ников.

Музейное дело у нас быстро развивается: старые музеи, которые мы получили в наслед­ство от царского прошлого, обогатились и пе­рестроились до неузнаваемости, и новые музеи совершенно небывалых типов и видов народи­лись повсюду в огромном количестве. В насто­ящее время мы имеем целую армию музейных работников самой разнообразной квалификации и самых разнообразных специальностей. Из кого состоит эта армия, и кем она пополняет­ся? Если принять во внимание, что музейное дело у нас перестраивается и устраивается на новых основаниях, ориентируется на иного по­требителя, чем с каким имеют дело западно­европейские музеи, ставит себе иные цели, чем какие себе ставили музеи наши в царское время, и какие ставят себе западно-европей­ские и американские музеи, то будет ясно, что именно в настоящее время работа русских музейщиков является совсем особо ответствен­ною, а следовательно—что личный состав рус­ских музейщиков первого, так сказать, призыва имеет громадное значение, так как ему прихо­дится налаживать новое дело.

118

И вот тут приходится сказать, что у нас с делом подготовки музейных работников об­стоит далеко не благополучно. Они у нас подбираются, в самом лучшем случае, по при­знаку знания той специальности, которая пред­ставлена в каждом данном музее. Такая квали­фикация вполне достаточна для работы в научном музее, может быть—хотя уже не без­оговорочно—и в учебном музее, но ни в какой мере не достаточна для управления публичным музеем. Вместе с тем, однако, без специальной подготовки музейному работнику не обойтись, и нет ничего более противного и вредного, как невежественный музейный хранитель, который становится посмешищем для всякого мало-мальски подготовленного посетителя. Кто ски­тался по нашим музеям в последние годы, на­верное сможет вспомнить множество примеров, когда ученый специалист губил свой же соб­ственный музей тем, что никак не умел в своей работе увязаться с посетителем, никак не умел завоевать симпатий местных властей, или когда самозванный и случайный музейный работник в конец компрометировал свое учреждение не­лепым размещением экспонатов и глупыми побасенками, какими пытался кормить посети­телей. У нас на глазах за последние годы погибло не мало музеев, которые имели все шансы жить и плодотворно работать, только потому, что в них подбирался неудачный лич­ный состав, не понимавший, что надо делать,— от учености или от невежества, безразлично.

Не будем говорить о музеях научных и учеб­ных, относительно которых особо острых во­просов не возникает, а ограничимся музеями

119

публичными. Даже в естествоведческом публич­ном музее оправдает себя только ученый об­щественник: не зная, не понимая и не любя того посетителя, ради которого в Совет­ском государстве устраиваются музеи, специа­лист не сумеет ни тему для музейной экспо­зиции определить правильно, ни провести экс­позицию, и без педагогической жилки специалист даже по благоустроенному музею не проведет экскурсию так, чтобы было ясно и понятно, что к чему. В обществоведческом же музее специалист—историк, археолог, этнограф, исто­рик искусства — ничего путного не сделает, если будет только специалистом: как всякий педагог, музейщик и экскурсовод должны быть энциклопедически образованными людьми, ви­деть гораздо дальше своей узкой специально­сти и отнюдь не презирать тех людей, на ко­торых работают.

До Революции устроители музеев рассчиты­вали на то, что в музей будет приходить пуб­лика, с детства усвоившая хотя бы начатки европейской эстетической культуры и знающая хотя бы основные исторические факты, публи­ка, привыкшая видеть картины и статуи, хотя бы по иллюстрированным журналам научив­шаяся разбираться в художественных произве­дениях, публика, читающая или могущая прочесть и книжку по вопросам теории и истории искусства, беседующая или могущая беседо­вать между собою об этих вопросах. Такую публику можно было предоставить в музее самой себе: пусть походит, посмотрит, поинте­ресуется и сама поищет, если чего не будет понимать, ответов на те вопросы, которые

120

возникают при обходе музея. Над такою пу­бликою, если она порола чушь по поводу му-Зейных экспонатов или не знала чего нибудь такого, что, по мнению специалистов, „всякий образованный человек" должен был знать, можно было издеваться, как над стадом „иди­отов" (я уже выше говорил, каков первона­чальный смысл этого слова, и как получился нынешний бранный смысл).

Надо сказать, что даже та сравнительно высоко-квалифицированная публика, для кото­рой предназначались до Революции музеи, в общем очень мало удовлетворительно спра­влялась с тою работою, которую музеи ей задавали: было гораздо больше подражатель­ных эстетических восторгов, чем понимания. Но та публика, на которую теперь рассчитываем мы, придя в музей, ничего кроме общего художе­ственного чутья и здравого смысла, в лучшем даже случае, с собою не приносит, т. е. ни к произведениям западно-европейского искус­ства не присмотрелась, ни истории не знает даже в самых общих чертах. А для того, чтобы получить пользу и наслаждение в историческом или художественном музее, надо научиться хо­дить по тем путям мысли, о которых рабочий человек (и вовсе не только человек физиче­ского труда, а и представители целого ряда „интеллигентных профессий") очень часто и не догадывается, и нужно задеть такие „струны души", которые могут, без внешнего воздей­ствия, молчать и до гробовой доски.

Музеи должны в наше время заняться про­пагандою истории и искусства. Средствами про­паганды могут служить и разовые экскурсии,

121

и циклы лекций по истории, по истории искус)!-ства, по теории искусства, и издание печатных иллюстрированных музейных путеводителей, и выпуск в продажу непременно дешевых, но, вместе с тем, и непременно безупречно-четких воспроизведений музейных эспонатов. Подгото­вить экскурсоводов и лекторов и авторов пу­теводителей каждый отдельный музей не мо­жет— тут может помочь только руководящий всею работою музейной сети центральный орган.

Компетентный экскурсовод должен, прежде всего, показывать музей. Потребность в таких „показывателях" везде и всегда огромная: италь­янские „чичерони" несут очень часто нелепей­ший вздор, но от их услуг не отказываются и многие просвещенные путешественники, потому что они своею болтовнёю обращают внимание на то, чего сам путешественник, не предупре­жденный, может и не заметить; и в любом музее немедленно образуется толпа, как только где нибудь завяжется громкий разговор между двумя даже и никому не известными (т. е., сле­довательно, не представляющими никакой га­рантии компетентности) посетителями музея по поводу той или другой картины или статуи; а всякая группа лиц, слушающих лектора, не­медленно обростает целою массою посторон­них. В „показывателях" существует очень силь­ная потребность.

Руководитель экскурсии должен в своих по­яснениях исходить от наиболее общедоступ­ного — от сюжета: что изображено на картине, что значит статуя, каково назначение предмета исторической или этнографической коллекции.

122

Никогда не следует полагаться на то, что посе­титель, дескать, сам стоит перед экспонатом и потому все сам может увидеть, — нет; опыт показывает, что непривычному зрителю нужно своими словами рассказать то, что он видит, рассказать с указкою в руках. Указка для ру­ководителя экскурсий — необходимейший ин­струмент. Когда произведение искусства со сто­роны предметной растолковано до конца, когда сообщены и имя автора, если оно существенно, и даже (если речь идет о знаменитости) в двух сло­вах пересказана его биография,—только тогда можно ставить телеологические вопросы: для чего художник создавал свою картину или статую? что он хотел сказать? как он добился того, чтобы художественное произведение дей­ствительно выразило то, что в него вкладыва­лось художником? и для чего нам теперь все это рассматривать и изучать?

Лучше, чем кто нибудь другой, я знаю, как бесконечно трудно бывает о подобных вещах говорить с неподготовленною, незнакомою, раз­ношерстою толпою случайных слушателей. Знаю я, какую бездну непонимания, незнания или предвзятых мнений приходится вскрывать, беседуя с экскурсантами, какие азбучные истины приходится доказывать и разжевывать, какие нелепые возражения приходится выслушивать. Испытал я, сколько требуется терпения, и сколь­ко иногда требуется изворотливости, сколько требуется такта, чтобы кончать спор тогда, когда он переходит в скучное и бесполезное препирательство о словах, и когда большин­ству вопрос уже выяснился. Руководитель экскурсии, чтобы справиться со своею задачею,

123

должен быть очень тверд и в своих знаниях, и в своей теоретической подготовке, должен уметь и вызывать на разговор и даже на спор, не утрачивая ни на минуту полное руководство беседою. Только сознание нужности и важно­сти делаемого дела может дать на все это нужное терпение.

Самое трудное для молодого руководителя, если он серьезно подготовлен по своей спе­циальности, несомненно то, чтобы хорошенько забыть о самом себе и не вовсе забыть об экскурсантах. Если руководитель сам зани­мается историею всеобщею или историек» искус­ства, у него обязательно есть свои излюблен­ные теории, есть собственные — может быть, вообще говоря, даже очень ценные — мысли и наблюдения, и он непременно хочет поделиться всем этим со своими слушателями. Беда тут только в том, что публике, в огромном боль­шинстве случаев, до всех этих теорий, мыслей, наблюдений никакого дела нет и быть не мо­жет, потому что публике — пока — нужна всего-только азбука! И затем: всякий, кто занимается какою угодно специальностью) а следователь­но— всякий, кто занимается историею или искусством, усваивает по необходимости целый ряд технических терминов, без которых потом ужасно как-то трудно обойтись: ну как же, -например, рассказывая ту или иную картину, не сказать, что „на первом плане мы видим", или не упомянуть о „перспективе", о „рак-курсе", об „общем тоне", о „дополнительных -тонах", о „холодных" или „теплых" тонах, о ^.лессировках" и о многом еще другом подоб­ном! -.-л. -уже не говорю о людях глупых и при-

Ш

верженных к очковтирательству, которые наро­чито щеголяют маловразумительными иностран­ными словами, вычитанными из книжек, что почуднее, — среди авторов, пишущих об искус­стве, есть такие поставщики иностранной тер­минологии. Экскурсант тоже всякий бывает — он, быть может, даже и спросить не посмеет, если ему толковать очень авторитетным тоном, и только будет сокрушаться о своем собствен­ном невежестве; но понять — он ничего в этих страшных словах, конечно, не поймет, и они могут его отвадить от дальнейших попыток усвоить музейную премудрость, т. е. экскурсо­вод достигнет эффекта, прямо противополож­ного тому, ради которого его пригласили во­дить экскурсии. Если постараться и подумать, можно о самых трудных вопросах говорить вполне общепонятным русским языком, и экскур­сант, может быть, особого трепета и не по­чувствует перед ученостью руководителя, изъ­ясняющегося просто, но зато несомненно будет благодарен такому руководителю, который не цедит сквозь зубы сначала непонятные слова и лишь потом, снисходя к невежеству слуша­телей или даже с явною насмешкою, их пере­водит и объясняет.

И еще есть один подводный камень на пути руководителя: желая быть понятным и не на­деясь на то, что сумеет растолковать трудные вопросы, руководитель может впасть в три­виальность и по существу (т. е. отделывается дешевыми биографическими анекдотами или еще более дешевыми „восторгами", душит изречениями из азбучного учебника политгра­моты и т. д.), и по форме (говорит „простец-

125

ним" или вульгарным языком, например). Тут очень легко может случиться, что руководитель нарвется на слушателей, которые примут это как издевательство еще горшее, чем злоупо­требление иностранными или специальными терминами, и которые очень резко призовут экскурсовода к порядку; а кроме того, среди людей в рабочих блузах достаточно сей­час уже и таких, которые сами знают значи­тельно больше, чем только обществоведческую азбуку, и которые с презрением отойдут от неумеренно и неумело элементарного лектора и экскурсовода.

Всем этим я хочу показать, что водить экскур­сии— дело вовсе не такое легкое, и что к этому делу надо серьезно подготовиться. Поручать его местным „интересующимся" молодым лю­дям или безработным педагогам и т. д., как это часто делается, отнюдь не годится. Но я хочу сказать еще и нечто другое: раз дело руководства экскурсиями — дело трудное и ответственное, то незачем всю ответствен­ность за успех взваливать на плечи одних экскурсоводов, а надо заставить и организато­ров музеев подумать все о том же успехе, т. е. озаботиться надлежащею экспозициею. „Науч­ная" система экспозиции очень часто бывает наихудшею для музейного посетителя.

Я взял слово „научная" в кавычки, потому что думаю, что имею в виду систему лже­научную. В музее прикладного искусства, пред­положим, есть собрание фарфора XVIII и XIX веков: „научная" система будет заключать­ся в том, чтобы подобрать весь этот фарфор по фабричным клеймам в хронологическом по-

126

рядке, а фабрики сгруппировать в географиче­ском порядке, — получится справочник по ста­ринному фарфору, только не в картинках, а в натуре. Что делать посетителю в таком му­зее? у него зарябит в глазах от фарфора, он совершенно не поймет (если он не специалист-керамист), зачем ему все это видеть и знать. Ему будут говорить, что это—наука. Есть ли, однако, такая наука — „фарфороведение"? Разу­меется, нет! Коллекционер может разрывать связь между явлениями; наука диалектична и именно занята установлением связей! Фарфор может оказаться очень желанным в музее быта, в музее художественном, в музее техническом — не только желанным для доказательства того или иного исторического положения, но желан­ным также и для того, чтобы внести разно­образие в подбор экспонатов, а разнообразие освежает посетителя и подстегивает его сла­беющую восприимчивость. Но специальный пуб­личный музей фарфора или специальный фар­форовый отдел публичного музея—совершенная нелепость: нельзя же смешивать в специалист-ском увлечении методы описания коллекций с методами экспозиции!

Я взял пример фарфора, потому что тут нелепость уж очень наглядна. Но я должен Сказать, что ничуть не менее нелепа специаль­ная картинная галлерея, где живопись насиль­ственно изолируется от всех прочих искусств и — главное! — от той жизни, от того быта, какой она обслуживала- Такая „абстрактная" экспозиция картин приводит ко всяким вред­нейшим и бессмысленнейшим разговорам о чистом и самодовлеющем искусстве, об искус-

127

стве для искусства и т. д., т. е. к таким раз­говорам, которые никак не соответствуют мар­ксистскому миросозерцанию. Когда-то можно было создавать специальные картинные галле-реи, когда картины были заместо обоев во дворцах и преследовали прежде всего декора­тивные цели. В наше время по коллекционер­скому и по декоративному принципу мы музеи строить не можем. И если мы требуем обще­ствоведческой подготовки от экскурсоводов, то мы, в еще значительно большей степени, должны требовать ее от музейных хранителей, которые системою экспозиции могут помогать экскурсоводам-общественникам, но могут сде­лать их работу почти невозможною.

Музееведов и экскурсоводов нужно где-то воспитывать и обучать. Мы привыкли очень строго осуждать всякий „дилеттантизм" в на­уке, и мы требуем, чтобы всякий студент был непременно специалистом-крохобором; но мы нисколько не возмущены, когда такой специалист-крохобор, став на работу в му­зее, окажется чистейшим и очень вредным „дилеттантом" в музейном деле! Пусть спе­циалист обрабатывает коллекции — тут ему и книги в руки. Но за экспозицию пусть лучше уж возьмется человек, не слишком досконально разбирающийся в марках фарфора XVIII века, но зато разбирающийся в современной жизни и согласный обслуживать современных людей. Каждому отдельному музею воспитывать и обучать музейных работников не под силу; музейная сеть может организовать это дело в крупном масштабе, как она может уже гото­вых музееведов, в зависимости от их спе-

128

циальности, дарования и квалификации, напра­влять на работу в то или другое учреждение сети.

Наконец, не под силу каждому отдельному музею организовать свое издательство. А между тем, то, о чем руководители экскурсий и лек­торы говорят своим слушателям, должно быть воспроизведено печатью. Посетитель музея должен унести с собою маленький „Путеводи­тель", в котором, как можно более сжато, в форме хотя бы афоризмов, были изложены основные положения той отрасли знания, кото­рая представлена в данном музее, были бы объяснены наиболее ходкие термины, которые действительно надо знать, были бы перечи­слены наиболее значительные (не по своей редкостности, а по существу дела) экспонаты. Такая книжечка будет служить справочником, если захочется вспомнить то, что забылось, будет давать темы для размышлений и для бесед, будет кусочком музея, перенесенным в жилище отдельного человека. Я не спорю, что написать вступительную теоретическую часть такого „Путеводителя" со всею нужною ясностью и точностью и, вместе с тем, в такой общедоступной и интересной форме, чтобы увлечь читателя, —дело чрезвычайной трудно­сти. Сейчас вступительные статьи пишутся в порядке отсебятины. Но нет никаких причин полагать, что жителю каждого отдельного го­рода необходимо читать именно местную от­себятину. Было бы целесообразно объявить конкурс, назначив щедрые премии, на соста­вление образцовых введений для Путеводите­лей по музеям всех специальностей и всех

" Музейное дело

129

т*ипов. Премированные введения приобрет'анЗтся музейною сетью и затем печатаются во главе всех Путеводителей, выпускаемых самыми разно­образными музеями. Посетители музеев от та­кой стандартизации, во всяком случае, много бы выиграли. Но это уже выходит за рамки на­стоящей книжки, которая ведь ограничивается вопросами экспозиции...

130

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Музейное дело вопросы экспозиции iconЧетвертый Всероссийский Слет учителей 2013
Военно-патриотические клубы, кадетские школы и классы, морские отряды, поисковые группы. Библиотечное и музейное дело, краеведческое...

Музейное дело вопросы экспозиции icon«Живой музей» в усадьбе Дорожаево
П. А. Флоренский полагал, что музейное дело должно двигаться «в сторону конкретизации, насыщения жизнью и полноты жизненной совокупности...

Музейное дело вопросы экспозиции iconИсследовательская работа «История одного храма» Педагог дополнительного...
История Новосамарки как отражение истории родного края

Музейное дело вопросы экспозиции iconПрограмма и методические материалы для студентов специальности 070503...
I. Возникновение и развитие музеев под открытым небом за рубежом и отечественных музеев-заповедников

Музейное дело вопросы экспозиции iconСекция Культура, образование и музейное дело
В то же время наши сердца наполнялись чувством гордости, когда совершенно посторонние люди, знавшие представителей семьи Носковых,...

Музейное дело вопросы экспозиции iconКультурно-образовательной
Музейное объединение «Музей Москвы». Архитектурный комплекс «Провиантские магазины»

Музейное дело вопросы экспозиции icon8. Вопросы для контроля
Четыркин Е. М. Методы финансовых и коммерческих расчетов. Изд. 2-е, доп. М.: Дело Лтд., 1995. 320 с

Музейное дело вопросы экспозиции iconДиплом Череповецкое музейное объединение Заявка №7 от 14. 01. 2013...

Музейное дело вопросы экспозиции iconОписание выставки-экспозиции
Цель: сохранение и приумножение памяти о подвиге народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг

Музейное дело вопросы экспозиции icon187 3 Сметное дело в строительстве. Вопросы и ответы в 2-х томах подробнее
Сметы на строительные и ремонтные работы в 3-х томах (изд. 2002г.). Носенко И. Ю. (подробнее )



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница