Музейное дело вопросы экспозиции




НазваниеМузейное дело вопросы экспозиции
страница4/10
Дата публикации19.06.2013
Размер2.12 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
' жны рекламироваться, иначе туда массы не пойдут. Мы за последние годы сделали очень много для того, чтобы разрекламировать наши музеи, и нам это удалось: народ валом валит в воскресные и праздничные дни не только в прославленные столичные музеи-гиганты ('вроде Эрмитажа, Русского музея, Третьяков­ской галлереи и т. д.), но и в более скромные провинциальные музеи, бесчисленные экскурсии устраиваются всевозможными коллективами ра­бочих, учащихся, служащих, красноармейцев, удается даже издавать и распродавать хоть не­большие печатные книжки-путеводители, кото­рые распространяют нужные сведения в широких кругах. Многое сделано и для того, чтобы му­зеи стали интересными для масс,—прежде всего,

84

в грандиозном масштабе организовано экскур­сионное дело, без которого, конечно, никого бы мы в музеи не заманили. Но едва ли сделано все, что можно сделать.

Диковинность отдельных экспонатов есть, разумеется, нисший вид интересности. И все-таки, ею пренебрегать нельзя: очень хорошо, если в музее мореплавания есть ботик Петра Великого, если в ботаническом саду есть УЫо-па ге^аа, если в зоологическом саду есть но­ворожденный гиппопотам, если в минералоги­ческом музее есть какой нибудь самородок необыкновенного веса, а в археологическом— целиком вынутая могила со скорченным костя­ком, в картинной галлерее—картина Рафаэля или Мурильо, и т. д., одним словом, если в му­зее есть тот или иной „аттракцион"... кто ра­ботает для масс, не должен брезгать психоло­гией толпы! Пусть „аттракцион" только при­манит массового посетителя—а наше дело заинтересовать его уже прочно чем - нибудь иным и удержать даже тогда, когда прелесть „аттракциона" утратится: гиппопотам подохнет, самородок будет украден, а Мурильо окажется поддельным.

На диковинах можно строить художествен­ные музеи в Италии, где диковин, отмечаемых звездочками, бесконечное количество, но не .у нас, ибо у нас на все музеи первоклассных диковин не хватит. У нас музеи должны при­влекать не отдельными вещами, а совокупно­стями вещей, которые посетителю что-то гово­рят. Каждый музей должен иметь свою особую тему или несколько конкретных тем: не вещи ради вещей, а вещи ради людей, которым вещи

85

рассказывают что-то нужное и важное. Тема определяет собою и подбор экспонатов, и поря­док их размещения, и посетителю тема должна быть ясна, даже если специальный руководи­тель ее не называет и не разжевывает. Само­довлеющего знания „вообще"—никому не надо. И если устроители музея темы не определят с полною для всякого очевидностью, каждый посетитель сам себе придумает тему, сам сде­лает нужные ему выводы—или заскучает и вся­кому скажет, что ходить в музей совершенно незачем.

Надо настойчиво подчеркнуть, что та или другая область знания вовсе не есть тема для музея. Вещи сами не говорят, и каждый волен вкладывать в вещи свои собственные мысли и свои чувства: из зоологического музея на­божный человек выйдет укрепленным в своей вере во всемогущество божье, а естественник утвердится в своих ламаркистских или дарви­нистских или еще каких нибудь убеждениях; из исторического музея один вынесет доказа­тельства для своего культа монархической личности, а другой для своего убеждения в правильности исторического материализма, один найдет в нем пищу для своей ненависти к революции, а другой для своего преклонения перед революцией); в художественном музее эстет будет восторгаться творчеством сверхче- • ловеческих гениев, футурист мечтать о подви­гах Герострата, историк предаваться своим построениям, а уличный зевака перемигиваться с девицами. Дело музееведа—так расположить выставленные в музее вещи, чтобы они не гал­дели каждая свое, а стройным хором возвещали 86

то нужное и ценное, ради чего народ пригла-1 шается в музей. Каждый музей, предназначен-! ный для масс, должен не только иметь опре­деленную тему, но должен подсказывать и доказывать определенные конкретные вы­воды.

Материал, подлежащий экспонированию в ка­ждом данном музее, музееведу обыкновенно дан—либо прошлым самого музея (ведь боль­шинство музеев собиралось десятилетиями), либо обстоятельствами места и времени (самый ревностный коллекционер соберет, конечно, только то, что есть в наличии, и что можно достать). Один и тот же материал допускает разработку множества разных тем, так что му­зееведу есть из чего выбирать: музей церков­ных древностей, в зависимости от экспозиции, может служить целям и религиозной, и анти­религиозной пропаганды! Но не всякий мате­риал пригоден и нужен для показа всякой темы. Музеевед, избежавший первой ошибки—безот­носительного показа „области знания" без вы­работки конкретной темы, должен избежать еще и другой ошибки—выжимания из данного ему материала того, чего материал объективно дать не может. Где есть материал для крае­ведческого музея, там незачем пытаться создать музей зоологический, или исторический, или ху­дожественный, а где есть материал для худо­жественного музея, там не следует устраивать музей быта. Никогда и ни при каких обстоятель­ствах не следует заниматься покушениями с негодными средствами, и музеевед не должен, конечно, быть, в плену у своего материала, но никак не должен и насиловать материал. Г

87

ное же: музеевед никогда не должен упускать / из виду, что для посетителя тема уясняется ) только экспозициею, а не выставленными пред- | метами самими по себе и не пояснениями экскурсоводов или этикетками: одно и то же собрание вещей в зависимости от экспозиции может выражать совершенно разные мысли и внушать совершенно разные мысли—и если посетительская масса не понимает, что хотел сказать музеевед, то виновата не посетитель­ская масса, а виноват музеевед, который не сумел придумать надлежащую экспозицию.

Об этом всем приходится столь настойчиво *" говорить потому, что у нас неумелая экспози­ция иногда имеет губительные последствия для целых категорий музеев: те или другие собра­ния признаются ненужными для показа или даже просто вредными. Между тем, надо ска­зать, что нет неинтересных вещей, есть только неумные и неумелые люди. Можно совершить поучительнейшее „путешествие по своей ком­нате" и затем описать его в увлекательной книге. Музей не тем становится музеем, что в нем соберутся редкости, а исключительно тем, что организующая мысль поставит самые обыденные и всем ведомые вещи в определен­ную связь между собою и выявит посредством вещей ту или другую истину. Вредным не мо­жет быть показ никаких вещей—вредною мо­жет быть только их экспозиция. В русском прошлом церковь играла огромную роль, в церковные^.формы отливалось все русское старинное художественное творчество, на службу церкви обращалась вся изобретательность на­шего ремесла, и иначе, как на предметах цер-

ковного культа, древне-русского искусства нам не показать. Было в старину конечно, и искус­ство светское, обслуживавшее мирян. Но так как только церкви строились каменные, то светское искусство погорело и сгнило в цар­ских, да боярских, да обывательских деревян­ных домах, а церковное сохранилось. Что же? Игнорировать нам весь исторический процесс, поскольку он развертывался на территории древней Руси, или искажать нам прошлое только потому, что вещественные остатки этого прошлого нам не нравятся или сохранили еще (предполагается) какую то живучесть для наи­более отсталых слоев населения? Игнориро­вать или извращать исторические факты, каковы бы они ни были, менее всего может марксист, который убежден, что не мнения управляют миром, а что, напротив, мнения суть результат и выражение соотношений классового общества. И тем не менее, у нас до сих пор нет настоящего центрального музея древне-русского искусства ни в Ленин­граде, ни в Москве, хотя богатейшие мате­риалы для такого центрального музея имеются и в Ленинграде, и в Москве! и хоть материалы для провинциальных музеев имеются—и очень ценные—во многих городах, но учреждение таких музеев встречает, если не прямое сопро­тивление, то, во всяком случае, очень мало сочувствия в наиболее передовой и руководя­щей части общественности. Почему? Да по­тому, что совершенно невыяснена тема, которая в подобных музеях должна разрабатываться, пользы от них не видно, а вреда можно опа­саться! Кто виноват в таком положения дела?

89

Совершенно ясно: те музееведы, которые никак не могут перестать сами смотреть на средне­вековое искусство средневековыми глазами, никак не могут уловить современную точку зрения, современное (1929 года!) отношение к памятникам средневекового искусства, средне­векового культа! А потому и не удается им экспонировать старинные иконы, сосуды, обла­чения так, чтобы они заговорили о чем то • нам сейчас нужном и понятном! Можно ли себе представить что нибудь более красноречивое с точки зрения и антирелигиозной пропаганды, и внедрения исторического материализма, и построения исторического процесса, чем музей церковного искусства? А материалы остаются неиспользованными, потому что, кроме благо­честивого, никаких иных подходов к ним не имеется. Мы прекрасно умеем использовать античные статуи, как музейные экспонаты, и никому в голову не приходит, что ведь это тоже религиозные древности; а вот иконы—

никак!

Мы различаем несколько видов публичных музеев, то по признаку вида собранных там ма­териалов (музеи естествоведческие, музеи про­изводственно-экономические, музеи культурно-исторические, музеи художественные и худо­жественно-промышленные), то по признаку географическому (музеи краеведческие, музеи национальные), то по призраку иерархической подчиненности (музеи местные, областные, цен­тральные). С точки зрения музееведческой теории никаких различий между ними нет, как бы велико ни было различие тем, которые в каждом из этих разных музеев разрабаты-

90

ваются. Везде экспозиция должна быть рас­считана на посетителя. В больших музеях она должна быть такова, чтобы защитить посети­теля от него же самого: большой публичный музей должен либо быть расчленен на части, либо изменять от времени до времени состав экспонатов, т. е. проводить систему отдельных выставок. Требование это кое-где частично выполняется, из музейных работников кое-кто необходимость переменности состава признает, но вообще говоря—принцип переменности, как один из основных принципов всей музейной экспозиции, весьма далек еще от всеобщего

признания.

Мы выше упомянули о том жалком и про­тивном впечатлении,которое производят на по­стороннего свидетеля толпы скучающих, ничего не понимающих и, в то же время, преувели­ченно и притворно „восторгающихся" тури­стов, которые без видимого толка слоняются по бесконечным залам бесчисленных музеев Италии. Незачем ездить в Италию, чтобы со­вершенно аналогичное зрелище изнемогающих от музейной повинности людей получить и у нас в любом большом музее. Тут дело вовсе не в том, что плохи посетители музеев, а в том, что плохо организованы музеи.

Человеческая восприимчивость не беспре­дельна. При наплыве новых и сильных впе­чатлений неминуемо—если нет особой трени­ровки, т. е. пониженной впечатлительности— быстро, наступает утомление. После полутора-двух часов, проведенных в музее, всякий че­ловек—и особенно человек, не безразличный к тому, что он видит,—еле стоит на ногах,

91

у него притупляется внимание, у него пропа­дает интерес даже к тому, что его, при других условиях, чрезвычайно бы живо заинтересо­вало, у него есть только одно желание—по­скорее уйти из этого ужасного учреждения; а если он себя начнет насиловать и заставлять к вниманию, то он за это платит головною болью и т. д. Симфонический концерт—да еще с перерывами!—продолжается не больше 3 ча­сов. Самая длинная драма занимает время от 8 до 12 часов ночи, но публика освежается и отвлекается в антрактах. В музеях нельзя публику заставлять через каждый час делать получасовой перерыв; значит, надо сделать так, чтобы самый рьяный посетитель музея, пробыв в нем максимум часа два, сам уходил,— 'потому что он уже увидел все, что за один раз можно было увидеть: уходил бы без пре­сыщения, без головной боли, без громкого (бывает!) вслух или тихого про себя „а ну их совсем!" Надо сделать так, чтобы никто не успокоился на том, что он в таком-то музее был и даже бывал, что он там все, дескать, уже знает; надо сделать так, чтобы каждый, уходя из музея, с благодарностью чувствовал, что он чему то нужному научился, и с удо­вольствием предвкушал свое следующее посе­щение.

В больших центрах, | в столицах, куда по­стоянно со всех концов СССР стекаются путе­шественники-экскурсанты, там, возможно, долж­ны остаться в нынешнем своем виде те боль­шие музеи с постоянным и неограниченным составом экспонатов, которых осмотреть зараз никак нельзя, если действительно смотреть, но

92

которые, тем не менее, осматриваются мно­гими именно за один поход. И тут, может быть, в интересах посетителей следовало бы откры­вать не все отделы одновременно, или дро­бить входную плату, или придумать какие-либо иные паллиативы, пока недостаток помещений не вынудит, в конце концов, все-таки перейти к системе выставок; кроме того, в этих цен­тральных музеях придется очень остро поста­вить вопрос об экспозиции в публичной части музея только того, что действительно доступно и нужно широкой публике, и о гораздо более обильном выделении экспонатов в научно-исследовательский фонд, чтобы получить воз­можность выставить то, что выставляется для публики, в сколько нибудь сносных условиях. Но сейчас у нас речь идет не о сравнительно немногочисленных этих исключениях, а о пра­виле — о тех публичных естествоведческих, исторических, этнографических и художествен­ных музеях, которые находятся в провинциаль­ных центрах и рассчитаны на постоянно живу­щую в данном городе публику.

Публика—даже сравнительно утонченная и высоко-образованная международная буржуазная публика, а тем более публика малоопытная проле­тарская—не умеет, как следует, ходить в музей, и ходит часто или без пользы, или даже себе во вред. Ей надо, притти на помощь. Сколько вре­мени можно без чрезмерного утомления прове­сти в музее? Часа два, самое большое—три. Сколько, скажем, картин- можно рассмотреть за два—три часа? Если не посмотреть только, а рассмотреть да вникнуть, продумать, прочув­ствовать то, что картиною хотел сказать ху-

93

Дожник, то за один прием едва ли можно одо­леть больше трех десятков картин (считая по 5 минут на каждую). Конечно, это индиви­дуально, и одному дано от природы больше сил, другому меньше, но—насколько хватает моего опыта—три десятка картин скорее слиш­ком много, чем слишком мало- Но возьмем даже еще более крупную цифру—50, в рас-счете на то, что среди выставленной полу­сотни будут такие картины, которые почему либо не понравятся, не покажутся интересными посетителю. Пятьдесят картин, несколько бю­стов и статуй (скульптурных экспонатов в рус­ских музеях всегда бывает немного), сотня— другая произведений народного или городского прикладного искусства, сгармонизованная с основным картинным фондом,—вот все, что зараз может быть показано публике.

Как производить замену одних выставлен­ных вещей другими, нельзя, разумеется, пред­писать для всех случаев. Часто наиболее целе­сообразною и наиболее легко осуществимою будет постепенная частичная замена. Каждую неделю можно вместо некоторых известных уже публике картин вешать другие, еще не известные или хорошо забытые, вместо одних коллекций гравюр, вышивок, ковров, гфужев, керамики и т- д. выставлять другие коллекции. При такой системе, в зависимости от богат­ства музея, все его имущество пройдет перед глазами посетителей в месяц, в полгода, в год; при каждом новом посещении посетитель или будет находить все новые произведения искус­ства, или с радостью узнавать старых знако­мых, исчезнувших уже много времени тому

94

назад и теперь вновь всплывающих. Но такая система применима, разумеется, лишь при усло­вии значительной однородности состава музея, где замена одной вещи другою не разрушает ансамбля вещей. Если же данный музей обла­дает разнородными коллекциями, то предпо­чтительно будет замену экспонатов произво­дить целыми ансамблями, целыми выставками. Так как выставки эти не должны быть громад­ными, на десятки зал, а должны иметь те са­мые скромные размеры, о которых мы только-что говорили, так как состав каждой выставки может изменяться постепенно и частично, то неосуществимого в смене отдельных выставок ничего нет.

Такими порядками будут, понятно, недо­вольны те заведующие музеями, которые смо­трят на свою должность, как на синекуру, дающую возможность не делать ничего, а жа­лованье получать. Но надо надеяться, что та­ких заведующих, если они есть, с каждым новом годом будет все меньше: заведующий публичным музеем есть не смотритель здания, а политпросветработник. Публика будет до­вольна, станет чаще ходить в свой музей, на­учится не потерянно бродить по музейным залам, поглядывая то туда, то сюда, а действи­тельно смотреть и видеть и усваивать. А те общественные и государственные учреждения, которые дают средства на содержание музеев почувствуют значительное облегчение.

Дело в том, что при обычной у нас системе экспозиции, в силу которой обязательно раз навсегда держать на выставке каждую имею­щуюся в музее вещь или раз навсегда запе-

95

реть не помещающиеся вещи в кладовой, ни­какое музейное помещение не может быть на­долго достаточным: поступают все новые вещи а стены-то не раздвигаются, а расходы на пер­сонал и прочее ростут, да жаль, что вещи, вместо того, чтобы приносить пользу, скрыты в музейных хранилищах или выставлены в та­кой тесноте, при которой даже и видимое ста­новится невидимым.

Вопрос о размещении экспонатов имеет го­раздо больше значения, чем ему обыкновенно придают. Центральные наши музеи выросли из дворцовых коллекций и зачастую продол­жают и по сей час помещаться во дворцах. Традиция до такой степени сильна, что даже новые специально-музейные здания иногда строятся по дворцовому типу—с большими высокими парадными залами. В таких залах, естественно, чтобы использовать помещение, приходится развертывать экспозицию в вы­соту—картины, например, вешаются группами, в несколько ярусов одни над другими, витрины устраиваются со многими полками, щиты с ве­щами помещаются так, что посетитель должен запрокидывать голову или отходить на такое расстояние, с которого он никаких подробно­стей не видит, и т. д. Так устраивать можно музей только при условии, чтобы ни на ми­нуту не подумать о том, что всякая экспозиция устраивается не для вещей самих по себе, а для людей, для показа.

Музыкант никогда не допустит, чтобы одно­временно для одной и той же публики в од­ном и том же зале исполнялось несколько разных номеров. Театральный режиссер попро-

96

сил бы упрятать в сумасшедший дом того администратора, который, мотивируя тем, что у него две труппы и только одна сцена, по­желал бы разыгрывать драму и оперетку одно­временно на одних и тех же подмостках. Но никто' не возмущается архитектором, который строит музейные помещения так, что картины необходимо вешать одну над другою, и никто не осуждает заведующего музеем, который ве­шает картины или раскладывает вещи в витри­нах одну к другой, вплотную, так что зритель, без крайнего насилия над собою, без почти непосильного напряжения внимания, не в со­стоянии увидеть только одну ту вещь, которую рассматривает, а всегда и непременно видит несколько вещей, мешающих одна другой. До­статочно самого элементарного знакомства с психологиею внимания и с психологиею зри­тельного восприятия, чтобы понять, что при таких условиях одна вещь убивает другую, и что зритель, кроме головной боли, ничего , другого из музея не унесет. Вспомните кры-ловского посетителя кунсткамеры, который часа там три бродил (как прекрасно сказано: „бродил"!), и который слона-то и не приметил. Герой Крылова вовсе не так глуп, каким обык­новенно представляется, и каждый из нас бывал в положении человека, который именно слона и не удостоил внимания. Вовсе не по­тому, что слон был плохонький и не стоил внимания, и вовсе не потому, что мы отлича­лись какою то сверхъестественною рассеянно­стью и недогадливостью, а просто потому, что устроители соответствующего музея поставили нас в наихудшие возможные условия для ис-

' Музейное дело 97

пользования музейных экспонатов, и потому, что мы сами от себя потребовали подвига, который превысил наши силы.

Мы совершенно равнодушно, и вовсе их не замечая, проходим в музеях мимо многих вели­колепнейших вещей, а дома у себя подолгу рассматриваем вещи несомненно и несравненно менее значительные; имея в своем распоряже­нии первоклассные музеи, мы заводим свои лич­ные убогие коллекции того, что нас интересует. Всякий посетитель музеев знает, что частенько он, просматривая на досуге иллюстрирован­ный каталог музея, в котором бывал, и кото­рый как будто знает, делал совершенно неожи­данные для себя открытия: плохая, иной раз, фотография—плохая, но рассмотренная со вни­манием,—давала больше, чем прекрасный ори­гинал—прекрасный, но потонувший в массе всего прочего и промелькнувший перед уста­лым и равнодушным взором.

Я повторяю: в огромных столичных музеях, рассчитанных на приезжих, а не только на оседлое население данного города, и наполнен­ных первоклассными экспонатами,—там прихо­дится мириться со многим, и от посетителей таких музеев можно, пожалуй, требовать и чрезвычайного напряжения. Ленинградский Эрмитаж, московская Третьяковская галлерея занимают огромные помещения, целые дворцы, а в них тесно: многое вовсе не выставлено, а что выставлено, то поставлено в такие же примерно условия, в каких в Петергофе не­когда поставлены были женские головки Ро-тари, использованные в качестве своеобразных обоев. Такая же теснота царит в естествовед-

98

ческих, этнографических и прочих центральных музеях, которые никак не могут отличить на­учно-исследовательский тип музея от публич­ного, или, вернее, которые должны быть рас­сматриваемы как публичные научные музеи. Тут, как будто, ничего не поделаешь. Но у нас в провинции дело обстоит иначе: не слишком много у нас первоклассных вещей, которые всегда должны быть видимыми, незачем нам очень заботиться о приезжих, которые не долж­ны зависеть от случайностей переменных вы­ставок, нет в нашем распоряжении просторных дворцов, для которых в настоящее время уже иного, кроме музейного, назначения не имеется,— мы в провинциальных музеях должны позабо­титься о том, чтобы хоть то, что у нас есть, не пропадало зря, и чтобы наша публика могла использовать с максимальною интенсив­ностью наши естественно-исторические, худо­жественные, технические, этнографические и пр. публичные собрания.

Мы должны принять к неуклонному соблю­дению правило, что всякий музейный экспонат должен быть изолирован настолько, чтобы по­сетитель музея, глядя на него, видел только его и без особого напряжения мог сосредото­чить на нем свое внимание. Лучше закрыть для публики половину комнат музея и превра­тить их в тесный склад невыставленных вещей, чтобы в другой половине комнат свободно и как следует разместить некоторую часть экспо­натов. Даже в большом музее лучше образцово устроить некоторое выставочное помещение для переменных выставок, а все прочие ком­наты превратить в простое хранилище и в ра-

7* 99

бочие кабинеты, чем давать публике без толку бродить по необорудованным и заставленным, заваленным вещами, витринами, полками залам. Совсем великолепно, если возможно выделить в музейном здании два комплекта выставочных помещений, где в одном открыта для публики выставка, а в другом подготовляется следую­щая. Приходится повторять все одно и то же: музейные вещи существуют не для себя самих и даже не для музейных хранителей!—в публич­ном музее хозяином должен быть посетитель, массовый посетитель, и все в музее (даже хра­нители!) должно быть к услугам посетителя, все должно быть устроено так, чтобы посети­тель нз всего показываемого в музее мог извлечь наибольшую возможную пользу. О по­сетителе нужно подумать даже не только в си­стеме экспозиции, айв меблировке: всякий, кто бывал в музеях, знает, как велика, как мучительна иногда бывает чисто физическая усталость от непрерывного стояния на ногах. Не надо бояться, что изобильные стулья пре­вратят музейные залы в излюбленные места нежных встреч: пока голубки потихоньку вор­куют и никому не мешают—пусть воркуют к* в музее, раз уж мы переживаем в настоящее время полосу повышенной нежности и увле­ченья „искусством любви"! А как только неж­ность начнет проявляться громко в виде раз­говоров и смеха, мешающих другим людям, пресечение эксцессов безболезненно будет про­изведено музейными служащими, которые обя­заны дежурить в музее все то время, пока в нем есть публика.

100

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Музейное дело вопросы экспозиции iconЧетвертый Всероссийский Слет учителей 2013
Военно-патриотические клубы, кадетские школы и классы, морские отряды, поисковые группы. Библиотечное и музейное дело, краеведческое...

Музейное дело вопросы экспозиции icon«Живой музей» в усадьбе Дорожаево
П. А. Флоренский полагал, что музейное дело должно двигаться «в сторону конкретизации, насыщения жизнью и полноты жизненной совокупности...

Музейное дело вопросы экспозиции iconИсследовательская работа «История одного храма» Педагог дополнительного...
История Новосамарки как отражение истории родного края

Музейное дело вопросы экспозиции iconПрограмма и методические материалы для студентов специальности 070503...
I. Возникновение и развитие музеев под открытым небом за рубежом и отечественных музеев-заповедников

Музейное дело вопросы экспозиции iconСекция Культура, образование и музейное дело
В то же время наши сердца наполнялись чувством гордости, когда совершенно посторонние люди, знавшие представителей семьи Носковых,...

Музейное дело вопросы экспозиции iconКультурно-образовательной
Музейное объединение «Музей Москвы». Архитектурный комплекс «Провиантские магазины»

Музейное дело вопросы экспозиции icon8. Вопросы для контроля
Четыркин Е. М. Методы финансовых и коммерческих расчетов. Изд. 2-е, доп. М.: Дело Лтд., 1995. 320 с

Музейное дело вопросы экспозиции iconДиплом Череповецкое музейное объединение Заявка №7 от 14. 01. 2013...

Музейное дело вопросы экспозиции iconОписание выставки-экспозиции
Цель: сохранение и приумножение памяти о подвиге народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг

Музейное дело вопросы экспозиции icon187 3 Сметное дело в строительстве. Вопросы и ответы в 2-х томах подробнее
Сметы на строительные и ремонтные работы в 3-х томах (изд. 2002г.). Носенко И. Ю. (подробнее )



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница