Музейное дело вопросы экспозиции




НазваниеМузейное дело вопросы экспозиции
страница3/10
Дата публикации19.06.2013
Размер2.12 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
§ 2. типология музеев

Раз музейные вещи собираются, сохраняются и показываются не ради них самих, а ради тех людей, которые из их рассмотрения могут почер­пнуть нечто для себя ценное, то при устройстве музеев мы, ясно, должны исходить не от ве­щей, а от тех людей, для которых музеи суще­ствуют. Совершенно безразлично, с этой точки зрения, какого сорта вещи хранятся и пока­зываются в каждом данном музее,—произведе­ния ли искусства, или минералы, или образцы растительных и животных пород, или что угодно иное; совершенно безразлично, хранятся ли в закрытых помещениях мелкие отдель­ные предметы или ансамбли предметов, или государство использует в показательных целях целые здания или местности-заповедники. В том, что хранится для показа, хозяином является человек, которому музейные экспонаты показы­ваются; и от человека мы должны исходить, уста­навливая типологию музеев. Люди по уровню своего развития и по своим потребностям раз­личны, а потому различны должны быть и музеи.

Существует очень точная аналогия между музеем и книгою: и музей должен быть кни-

52

гою, в которой — только не словами, а ве­щами— излагаются мысли, которые интересны и нужны посетителю, и книга (а особенно, иллюстрированная книга) стремится быть му­зеем, в котором только не сами вещи показы­ваются, а словами и рисунками дается пред­ставление о вещах. Книга тем лучше, чем она нагляднее; музей тем лучше, чем он больше будит мысль. Печатная книга есть суррогат музея или путеводитель по музею — часто: по несуществующему или неосуществимому в под­линной действительности музею.

Типология музеев та же, что и типология книг: книги бывают научные, излагающие ре­зультаты специальной исследовательской ра­боты одного ученого для других ученых; учеб­ные, предназначенные для учащихся; популяр­ные, рассчитанные на широкие круги читателей. В пределах каждой из этих групп можно раз­личить множество подгрупп в зависимости от той или иной специфической категории про­свещаемых: вузовцы, рабфаковцы, школьники 2-ой и 1-ой ступени, фабзайчики— для всех их учебники пишутся (и должны писаться!) совершенно разные, и популяризаторы должны учитывать различия между сельским читате­лем и городским, между более квалифициро­ванным и менее квалифицированным. С такими же различиями и в $1узейном строительстве придется считаться: нельзя Эрмитажи устраи­вать в глухой деревне, нельзя школьный му­зей помещать в университете! Но основных типов музеев, требующих совершенно разных методов подбора и показа материала, мы раз­личаем, все-таки, именно три—музеи научные

53

для специалистов, музеи учебные для уча­щихся всех категорий, музеи публичные для массового посетителя.

Может ли один и тот же музей одновре­менно удовлетворять потребностям и специа­листов, и учащихся, и широкой публики? Ясно, что не может. В музее научном будет очень многое такое, прежде всего, что совер­шенно не нужно, не понятно, скучно и уча­щимся, и рядовой публике. Ученый, работая над тем или другим вопросом, нуждается не в кое-каких случайных и неполных обрывках подлежащего изучению материала, а в полных и всесторонних сериях предметов данного рода и вида. Только после того, как он уста­новит совершенно точно пределы возможного разнообразия, ему удастся установить то одно­образие, в котором сказывается закон и су­щество изучаемых явлений, и только когда определена норма, музейщик подберет те наи­более типичные предметы, которые нужно по­казывать учащемуся или массовому посети­телю, чтобы он их запечатлел в своей памяти. Если ввести неподготовленного человека в специально-научный музей, он, как говорится, за деревьями не увидит леса и среди мно­жества козявок, мушек, таракашек не приметит слона. Поэтому естественно, что собрания, которые представляют самый животрепещущий интерес для специалистов, нагоняют тоску на публику, зачастую не подозревающую, что существуют те проблемы, над разрешением которых трудятся ученые, и публика склады­вает разные смешные анекдоты про чудаков-специалистов, занятых непонятным крохобор-

54

ством- И даже учащийся, которому только еще предстоит проникнуть в понимание вот этих самых 'проблем, потеряет всякую путе­водную нить и всякую надежду разобраться в чем либо, если сразу увидит все факты во всей их трудно обозримой сложности. Устраи­вать специальный исследовательский музей для публичного показа — опасная организационная ошибка!

Такою же опасною организационною ошибкою было бы и устройство учебного музея в ка­честве публичного: музеи требуют затрат, за­траты эти можно считать производительными только в том случае, если просветительная цель будет достигнута, т. е. если народ бу­дет ходить в музей,—а массовый посетитель не станет ходить в учебный музей, потому что ему там будет скучно: в музей не ходят, чтобы учиться азбуке или чтобы системати­чески прорабатывать тот или иной вопрос! Методы школьного обучения не совпадают с методами внешкольного просвещения. В музей широкие массы ходят в нерабочее время, в дни отдыха, для — пусть культурного! — раз­влечения. С этим надо считаться.

Но, может быть, публичные музеи могут заменить научные и учебные? Ни в какой мере! И научный работник, и учащийся могут и должны ходить в публичные музеи — но на правах рядовой публики, а не для своей спе­циальной работы; как специалистам, им там делать нечего.

Научный музей должен быть одновременно и лабораториею производимых исследователь­ских . работ,': и архивом уже произведенных

исследований. В качестве лаборатории он не­обходим при любом значительном публичном музее, и при всех больших публичных музеях научные коллекции, не предназначенные вовсе • для широкого показа, фактически и существуют, под названием „запасов", „вспомогательных коллекций", З^исИепзаттЬпдеп. Почему это так, нетрудно показать на примерах.

В Эрмитаже, положим, выставлены знаме­нитые картины Рембрандта. Массовый посети­тель смотрит на них сначала, как на произ­ведения чуждого ему и не совсем понятного искусства; непосредственно они на него не действуют, как ни велик художник, просто по­тому, что всякие художественные ценности относительны и субъективны, и всякое худо­жественное произведение воспринимается ка­ждым и всяким лишь постольку, поскольку он к их восприятию внутренне подготовлен, по­скольку они ему созвучны. На помощь посе­тителю музея приходит руководитель (такие руководители настолько необходимы, что там, где никакой политпросветской организации еще нет, безработные добровольцы — в том числе и пресловутые итальянские „чичерони"— берутся провожать путешественников по кар­тинным галлереям и всяким иным достопри­мечательностям, истолковывать своими словами все то, что путешественники и сами, как будто, видят, и своею болтовнёю помогать пониманию, т. е. усвоению видимого). Что должен делать добросовестный руководитель? Прежде всего, он должен сам добиться понимания того, что он показывает. В применении к Рембрандту, он должен знать его учителей, его современ-

56

ников, его учеников, чтобы хорошо чувство­вать, что у Рембрандта существенно, и что несущественно; он должен знать альбомные наброски Рембрандта и его эскизы, для того, чтобы уяснить себе, как работал Рембрандт, как зарождались живописные его идеи; он должен знать всего Рембрандта, для того, чтобы определить место каждой данной кар­тины в его творчестве. Массовому посетителю Эрмитажа вовсе не интересно, чтобы ему были показаны, кроме Рембрандта, еще и все те материалы, на основании которых ему препод­носится то или другое толкование; но где-то эти материалы должны быть доступны руко­водителю, чтобы он не фантазировал о Рем­брандте и не нес всякую чепуху, а имел право думать, что делает доброкачественную просве­тительную работу. И конечно же, Эрмитаж счастлив, если ему удается приобрести ту или иную картину из окружения Рембрандта, ко­торую он никогда в своей картинной галлерее не выставит, потому что она только бы за­сорила эту картинную галлерею, — счастлив потому, что картина эта нужна, как исследо­вательский материал, без которого эрмитажные сокровища использованы быть не могут.

Другой пример. Французский нумизмат Мо­рис сделал целый ряд чрезвычайно важных открытий в области истории императора Кон­стантина и всей эпохи начала IV века на основании монет этого императора. Чтобы дой­ти до своих выводов, Морис должен был иметь в своем распоряжении и мелочно-тщательно сличать между собою сотни и сотни потертых монет, которые одна от другой зачастую отли-

57

Р

чаются всего-только какою нибудь одною буквою или звездочкою, черточкою, точкою, т. е. та­кими пустяками, которых непредупрежденный человек или вовсе не заметит, или, даже за­метив, не сумеет оценить. Ясное дело: коллек­ция медяков, собранная и обработанная Мо­рисом, имеет огромную научную ценность и должна быть самым бережным образом хра­нима—она содержит доказательства для пра­вильности выводов ученого; но показывать ее кому бы то ни было, кроме как специалисту, который бы захотел проверить работу Мори­са, совершенно незачем. Коллекция Мориса должна быть сдана в архив, из которого ее можно было бы в любую минуту извлечь, но где она занимала бы как можно меньше места и требовала бы как можно меньше ухода.

Научный музей есть лаборатория, в которой— иногда многими годами!—подбирается материал, необходимый для очередных научно-исследова­тельских работ; и научный музей есть архив, где хранятся непоказные вещественные дока­зательства, которые просто должны „быть". Ни в лабораторию, ни в архив широкую пуб­лику, в ее же собственных интересах, нельзя пускать, да и незачем—широкой публике там делать нечего.

Научный музей, конечно, ни на какую все­объемлющую полноту претендовать не может. Если бы кто нибудь вздумал собрать в одном месте все те бесчисленные вещи, которые могут понадобиться для всех возможных, разработан­ных, разрабатываемых и в будущем подлежащих разработке научных проблем, он бы никогда не смог довести свое предприятие до конца и

затерялся в океане вещей. Научный музей дол­жен стремиться к полноте лишь в области ограниченного круга вопросов, которые должны разрабатываться один в непосредственной связи с другими и разрабатываться данным ученым или коллективом ученых, связанных с музеем. Материалы научного музея отнюдь не должны быть все монтированы и выставлены для обо­зрения— совершенно достаточно, если они хра­нятся в целости и в образцовом порядке, но непременно так, как уже было указано: занимая как можно меньше места и требуя минималь­ного ухода. Раз научный музей существует именно и только для ученых специалистов, все в нем должно быть приноровлено к их потреб­ностям: необходимы рабочие кабинеты, где бы каждый работник мог разложиться, и где бы он мог, если того требует производство работы, устроить даже на время выставку своих мате­риалов, извлеченных из обычных хранилищ; необходима и специальная библиотека по всем связанным с производимою исследовательскою работою вопросам (библиотека эта вовсе не должна быть непременно постоянною и принад­лежать именно данному музею — она может быть составлена из книг, на время работ по­заимствованных из всевозможных иных библи­отек); необходимы фотографическая, чертежная, реставрационная, слепочная и пр. мастерские, в которых по ходу дела может представиться нужда.

Ясное дело, что научные музеи могут быть чрезвычайно различны и по размерам, и по значению, в прямой зависимости от количества и квалификации сосредоточенных в них науч-

59

ных работников. В крупных центрах исследо­вательской мысли научные музеи естественно разростутся в целые самостоятельные инсти­туты с многочисленными сотрудниками и аспи­рантами, в других местах им придется удоволь­ствоваться ролью второстепенных придатков учебных и публичных музеев. Ниже будет по­казано, что всякий музей, к какому бы он ни принадлежал типу, может действительно жить лишь при условии, чтобы исследовательская работа в нем велась, хоть в самых скромных размерах, если не самостоятельно, то по зада­ниям более мощных музеев. Самостоятельные научные музеи не могут и не должны быть организованы повсюду; но научные отделы, собирающие не показательный, а чисто доку­ментальный материал научного значения, могут и должны быть при всяком музее—иначе цен­тральные научные учреждения окажутся вися­щими в воздухе и должны будут тратить время и силы на работу на местах, что неэкономно и нецелесообразно. Научные музеи должны образовать некую „сеть", в которой каждый музей работает не кустарно, не анархически, а по общему плану и систематически-органи­зованно.

Полнота научных музеев совершенно иная, чем необходимая полнота музеев учебных. Ибо учебные музеи обслуживают учащихся и должны быть строго приспособлены к нуждам того учебного заведения, при котором они состоят. Преподаватель, который только на словах дол­жен рассказывать учащимся о тех предметах и явлениях, с которыми учащиеся должны ознакомиться, находится, явно, в очень тяже-

60

Лом положении: если ему даже удастся заста­вить своих слушателей сделать чрезвычайное усилие воображения и на основании словесных описаний и, в лучшем случае, книжных иллюст­раций представить себе все то, о чем идет речь, преподаватель, все-таки, никогда совсем уверенным быть не может, что представление соответствует действительности и достаточно ярко, чтобы запомниться. Особенно ученики средней школы, находящиеся еще в том воз­расте, когда человек мыслит по преимуществу конкретно, нуждаются в том, чтобы им не только говорили о вещах и о явлениях, а да­вали в руки эти самые вещи и предоставили возможность непосредственно наблюдать—еще лучше: вызывать—описываемые явления. Это настолько очевидно, что даже в схоластической нашей до-революционной школе, где только было возможно, устраивались физические и иные кабинеты и лаборатории, хотя бы по естествоведению. То, что в школе до-револю­ционной было только намечено, в советской трудовой школе должно быть широко развито," т. е. 1) быть распространено с естествоведения на все другие „предметы", входящие в про­грамму преподавания и допускающие конкрет­ный показ вещей и явлений, и 2) перестать быть привилегиею некоторых особо хорошо обставленных столичных школ, а сделаться обязательным во всех школах. Революция резко осудила, с первых же дней, до-револю­ционную школу с ее установкою на мертвую словесную зубрежку и провозгласила новый педагогический принцип—активности учащихся, активности не только общественной, но и учеб-

61

ной, конечно. При нашей бедности, обществен­ная активность естественно сразу выдвинулась на первый план, ибо ее осуществление не тре­бовало непосильных затрат, давая сразу, вместе с тем, значительные политические результаты. Теперь пора самым настойчивым образом осу­ществлять и учебную активность — не все но­выми изменениями оффициальных программ, а последовательным развитием показа вещей и явлений: при всякой школе 1-ой и 2-ой сту­пени, при всякой школе общеобразовательной и специально - профессиональной должны быть непременно устроены свои учебные музеи, в которых бы фактически велись занятия, и где бы учащиеся могли не только посредством зрения, но (когда надо) и посредством осяза­ния и всех прочих чувств знакомиться с вещами и явлениями. И если на такие музеи придется затратить деньги — то надо затратить деньги: ибо деньги, затраченные на правильную поста­новку учебного дела, государству возвращаются громадною экономиею, которая получится от уменьшения головотяпства, невежества, бесхо­зяйственности недостаточно подготовленных бедною школою работников. Опыт последних лет, когда к высшей школе предъявляются все большие и большие требования, а она им не может удовлетворить, потому что из средней школы получает негодный человеческий мате­риал,—этот опыт неотвратимо приводит к тому, чтобы мы позаботились и о школе 1-ой и 2-ой ступени, наконец, и перешли от слов к делу.

Надо, впрочем, сказать, что, если строго придерживаться принципа „вещи не ради вещей, а ради людей", то и расходы, связанные со

62

Школьными музеями, окажутся, вероятно, не очень страшными. Ибо полнота учебного музея, конечно, совсем иная, чем полнота музея науч­ного. В научном музее—тема ограничена и узка, но зато все, что относится к теме, должно быть добыто, чего бы это ни стоило: наукою нельзя заниматься кустарно и как нибудь! В учебном музее, напротив, охватывается та или иная обширная область изучения, но пред­ставлена она должна быть только материалами, имеющими существенное значение,—там должно быть только то, что ученику полагается дей­ствительно усвоить и запомнить на всю жизнь, а вовсе не только к зачету. От до-революцион­ной школы наша трудовая школа унаследо­вала чудовищную лоскутную многопредметность программ, раздирающую на ряд разрозненных „специальностей" то, что должно усваиваться как единая система знаний в диалектической связи и взаимодействии: у нас и сейчас геогра­фия, геология, ботаника, зоология, антропо­логия, история „излагаются" не вместе, а раз­дельно, а потому запоминаются плохо... но мы так глубоко погрязли в нелепых пред­рассудках прошлого, что самая возможность правильного единства преподавания у нас отрицается: разве можно требовать от одно­го учителя, чтобы он знал столько „специаль­ностей"! т. е. чтобы каждый учитель действи­тельно знал все то, что должен знать каждый ученик! Но мало этого: именно потому, что у каждого преподавателя есть своя спе­циальность, за пределами которой он ничего и знать не обязан, эта специальность в его сознании чрезмерно разростается, и он очень

63

Плохо отделяет основное и существенное от подробностей и частностей и требует от уче­ников, чтобы и они хорошо запомнили эти подробности и частности, — а ученики за по­дробностями и частностями не видят и не усваи­вают основного и существенного. Учебно-пока­зательный музей вовсе не должен быть устроен непременно „по последнему слову науки": не только минералогические, ботанические и зооло­гические и т. д. коллекции в основном могут быть собраны самими учениками на месте, но и целый ряд физических приборов может быть изготовлен ими же, особенно если (что совер­шенно необходимо, и к чему мы, разгрузив учеников хоть немного от напрасной зубрежки путем рационализации преподавания, непре­менно придем) удастся наладить при школах работу столярных, токарных, слесарных и пр. мастерских, воспитательная ценность которых не может быть переоценена. Если, кроме того, все школьные музеи Союза или, хотя бы, только РСФСР связать в сеть и установить между ними обмен коллекциями и самодельными приборами (для этого вовсе не надо учреждать особую канцелярию), то расходы на естество­ведческие музеи не будут чрезмерными. Если в области естествоведческих наук нам надо только развивать то, что наметилось уже до Революции, то в новой области преподавания— в обществоведении—нам надо выработать новый тип учебно-показательного музея. В настоящее время преподаватели обществоведения обычно совершенно пренебрегают показом вещей, а по­тому такая изумительно наглядная вещь, как исторический материализм, например, для уче-

64

ников превращается в абстрактную словесность, которую с превеликими усилиями зубрят по книжке. Вот тоже еще наследие до-революцион­ной школы! До-революционная школьная исто­рия признавала исторически значительными только деяния и функции людей правящих каст—жрецов и воинов, которые были и зако­нодателями, и администраторами; а все виды труда и творчества, всю „материальную" и „духовную" культуру, или совершенно игнори­ровала, или удостоивала лишь попутных упо­минаний (искусство), или, в лучшем случае, выделяла в особый „предмет" (история русской литературы)... у учеников, естественно, ника­кого представления о единстве и закономер­ности исторического процесса не получалось, и всеобщая связь и взаимная (диалектическая) обусловленность всех проявлений исторического процесса совершенно затемнялась. В наше время, казалось бы, преподаватель заинтере­сован именно в обратном: ученик именно дол­жен усвоить, что суть исторического процесса— в развитии производительных сил, в постоян­ных изменениях производственных отношений, в соответственном росте всей культуры, а от­нюдь не в событиях и личностях, которые для хода исторического процесса имеют решительно второстепенное значение. Но старые привычки непобедимы: мы так привыкли везде и во всем не исследовать вместе с детьми предметы и явления, а долбить им, точно катехизис, уже готовые результаты исследования, т. е. в пре­подавании итти не естественным для пытливого мышления путем от наблюдаемого конкретного частного к отвлеченному общему, а именно от

Музейное дело

65

неизвестно как полученного общего к фактам, которые привлекаются лишь в качестве иллю­страций к абстрактным общим положениям,— что даже в новом предмете преподавания, в обществоведении, всю программу строим дог­матически. Конкретно в вещах и изображениях вещей может быть показан только историче­ский процесс, особенно если его не отдирать насильственно от географии и прочих естество­ведческих наук; на этом материальном базисе можно строить абстракции политэкономии, на этом фоне станет понятною, близкою, нужною, сама собою разумеющеюся история ревдвиже-ний, вся та „политграмота", которая сейчас уже стала зловещим пугалом для школьника и усваивается чисто внешне, на память, словесно. Но нам-то ведь нужно не терминологическое знание, а подлинное!

В учебном обществоведческом музее должен быть показан человек, как „гооп ро!Шкоп, не только общительное животное, но и до такой степени общественное животное, что только в обществе и может обособляться, как само­стоятельная единица". С того момента, когда зверь изобрел первое искусственное орудие и стал человеком, и до наших дней должны быть показаны те последовательные ступени роста производительных сил, усложнения производ­ственных отношений, развития всех видов куль­туры, по которым человеческая общественность восходит от необходимости к свободе, не по пологой дорожке и непрерывно, а по ступень­кам и последовательно. Чтобы это показать, в учебном музее вовсе не нужно собрать не­пременно уники, за которые нужно уплатить

66

тысячи и тысячи рублей. Наша страна так бес­конечно богата остатками и палеолита, и не­олита, что во многих местностях показательные коллекции могут быть составлены без всякого ущерба для научной археологии силами самих учащихся; а где древности на поверхности земли не валяются, они могут быть получены путем обмена—ни палеолитические кремешки, ни неолитические глиняные черепки не являются драгоценностями! А все то, что нужно сверх кремешков и черепков, все то, что делается из дерева и других растительных и животных материалов, может быть собрано в нашей живой действительности в любых количествах на на­шем севере и востоке и, опять путем обмена, поступить в пользование и тех школьников, которые живут в промышленных, передовых районах. Модели земледельческих орудий (сохи!) или охотничьих приспособлений или станков (ткацкого, например) могут быть изготовлены в школьной мастерской руками самих учеников. Покупать придется лишь репродукции (фото­графии, олеографии, слепки и т. д.) произве­дений высших уровней культуры и творчества, и на это надо затратить кое какие средства. Но раз учебные музеи получат всеобщее рас­пространение, то можно будет правильно орга­низовать и производство соответствующих экспонатов—пособий, по особому стандартному плану и списку, и тогда стоимость общество­ведческого набора не должна быть чрезмерною. Во всяком случае, на Западе, где учебные исторические музеи—хотя и совсем не такие, какие нам нужны в СССР по обществоведе­нию!—существуют давно, фабрикациею наборов

67

экспонатов занимаются частные фирмы и на­ходят, что это дело достаточно выгодное.

Я говорю пока только об учебных музеях для общеобразовательной школы. Само собою разумеется, что в музеях нуждаются и все про­чие виды низшей, средней, высшей школы, по специальностям. Незачем подробно останавли­ваться на всех возможных разновидностях. Но необходимо сказать несколько слов о некото­рых из них, наиболее часто дающих повод к недоразумениям,—о музеях „чистого" и „при­кладного" искусства при художественных и художественно - промышленных техникумах и ВУЗ'ах: тут слишком часто не вещи для чело­века, а человек для вещей!

Беда тут в том, что такого рода художес­твенно-показательные музеи имеют свою тра­дицию, восходящую еще ко временам Скварчоне: когда художники Ренессанса доросли до поста­новки тех художественных проблем, которыми преимущественно увлекалось античное искус­ство, они, естественно, захотели использовать весь тот творческий опыт, который был нако­плен прославленными ' предшественниками, и собирали и изучали памятники старины как образцы для собственной своей работы. С тех пор так и повелось, что начинающих худож­ников учат на примерах „великих мастеров", и художественные собрания почти обязательны в школах, где обучаются художники. И худо­жественно-промышленные собрания образцов имеют свою традицию, восходящую, правда, к несколько менее давним временам: XIX век не выработал своего декоративного стиля, а чисто-эклектически заимствовал свои формы

68

из прошлого, возрождая то готику, то рококо, то барокко („модерн"), то стили всевозможных Людовиков, и „знание стилей", т. е. уменье подделаться под любой исторически отживший стиль, стало обязательным для художника-деко­ратора, который, следовательно, должен был иметь возможность изучить все эти стили. Времена изменились: особенно ярко—-в СССР, менее ярко—в Западной Европе и в Америке, но социальная Революция пришла и разбила и разбивает старые формы жизни, а вместе с ними—и старые формы искусства. Для нас уже нет „классических" (т. е. школьно-образ­цовых, классных) произведений искусства, кото­рым можно и следует подражать. Абсолютно-великих мастеров мы не признаем: велик тот мастер, который в совершенстве выразил свою эпоху, свой народ, свой общественный класс,— велик для своей эпохи, для своего народа, для своего класса и для родственных эпох, наро­дов, классов, но не для всех! Пракситель велик для Греции IV и III веков до нашей эры, велик и для Европы эпохи Возрождения, но никак не для Византии, например, и если бы Визан­тия вздумала заставлять своих начинающих художников учиться у Праксителя, она бы этим оскопила самое себя и лишила бы себя воз­можности сказать в искусстве свое собственное слово. Хороши или плохи наши художники, выдвинутые и выдвигаемые 'пролетариатом и стоящие перед задачею выразить 'то, что имеет сказать переживаемая нами эпоха, — особый вопрос; несомненно, что они—наши, т. е. что у них то общественное содержание и то отно­шение к жизни, какие свойственны людям,

69

пережившим Революцию; и мы ничего не вы­играем от того, если мы возьмем их в тиски и заставим повторять зады Рафаэля или Ти­циана, лишив их тем самым возможности быть людьми XX века.

Из всего этого следует, что учебные худо­жественные музеи или вовсе не нужны, или нужны сейчас для чего-то совершенно другого, чем во времена Скварчоне. Может быть, они вовсе не нужны? Об этом вопросе именно в Ленинграде и именно в настоящее время много спорят, так как ректор Академии Э. Э. Эссен. взял на себя инициативу широко раз­вернуть никому до того не доступные, накоплен­ные десятилетиями художественные коллекции, привести их в систему и порядок и существенно их пополнить. Академия художеств в настоящее время обладает чудесным художественно-учеб­ным музеем, каких немного, и который может обслуживать далеко не только академический ВУЗ. Нужен ли такой музей? для чего нужен? как его устроить, чтобы он был нужен? Об этом стоит подумать, не потому, что важен именно данный музей, а потому, что на этом типичном примере можно получить выводы, существенные для многих других аналогичных учреждений.

Прежде всего, нужно устранить тень Сквар­чоне: какой может быть разговор об образцах для подражания, раз в музее представлено все искусство (фактически, конечно, имеются зна­чительные пробелы, но они могут и должны быть со временем устранены!). Ведь не при­дет же никому в голову обвинить устроителей морского исторического музея в том, что они

70

рекомендуют в XX веке- копировать те кара­веллы, на которых Колумб открывал Америку! Самый заядлый реакционер из исторического музея живописи вынесет только одно нраво­учение: что искусство никогда не оставалось неподвижным и неизменным, что на каждом новом уровне развития производительных сил искусство наново перерешало все стилистиче-ские проблемы, и что посмертная слава худож­ника есть лишь отдаленный отблеск благодар­ности современников. Всякий студент Академии художеств, поработав в учебном музее Акаде­мии, убедится в том, что нет бездарнее худож­ника, чем подражатель, и что никакие иновре-менные и иноземные знаменитости ему не указ.

Это, конечно, уже хорошо, ибо всякому чело­веку свойственно желание не самому творить новое, а ходить по проторенной дорожке и садиться на готовенькое. Но этого не доста­точно: музей может и должен дать больше! Устроители музея, чтобы добиться большего, могут пойти по двум направлениям: создать т. н. „музей художественной культуры" или, не огра­ничиваясь узко профессиональными интересами, попытаться продемонстрировать весь историче­ский процесс, поскольку он выразился в искус­стве. В музее художественной культуры искус­ство рассматривается не как социальный факт, а как чистое мастерство: шаг за шагом просле­живается рост технических умений и навыков и средств, совершенствование стилистических приемов, и если в таком музее и присутствует история, то очень своеобразная, идущая по „верхам" достижений и совершенно игнорирую-

71

щая „эпохи упадка". Попытки по такому прин­ципу строить экспозицию делались не раз, и сейчас многие желали бы, чтобы музей Акаде­мии развивался именно в этом направлении. Э. Э. Эссен, однако, не согласен. Дело в том, что в искусстве-то ведь нет безотносительного совершенства, к которому надо восходить по непрерывно поднимающейся дорожке: развитие идет не только по пути созидания, но и по пути разрушения -созданного, и трудно даже сказать, что важнее в каждую данную эпоху— созидание или разрушение, трудно сказать также, что труднее. Музей художественной культуры, в котором студент-художник усвоит весь арсенал уже испытанных стилистических и технических приемов, чтобы не тратить сил и времени на открытие давно открытых Америк, конечно, принесет свою пользу; но не превы­сит ли эту пользу тот вред, который принесет извращение исторической перспективы? И не следует ли художественный учебно-показатель­ный музей поэтому строить в таком направле­нии, чтобы студент, изучив пройденный уже искусством путь развития, ясно увидел, куда этот путь поведет в дальнейшем?

Тот музей, который частью уже оборудован и развернут, частью только еще развертывается в залах Академии художеств, составился с тече­нием ряда десятилетий стихийно, а не плано­мерно. Поэтому в нем есть элементы и музея образцов для подражания в духе Скварчоне, есть элементы любительской коллекции (все собрание гравюр не влито органически в музей, а выставлено совершенно отдельно, как старин­ный саЫпе1: сГез^атрез! — т. е. остается вне

72

обще - исторического плана), есть элементы публичного музея. На этих последних следует остановиться именно в настоящей главе, по­священной типологии музеев. Широкой публике, вообще говоря, нечего делать в музеях учебных, ибо в этих последних непременно и должно иметься налицо многое такое, что публике вовсе не нужно, и не должно быть многого такого, ради чего публика устремляется в музеи. Исторически-ценное может не быть художес­твенно-ценным для широкой публики XX века; и, наоборот, художественно-ценные произведе­ния искусства, чрезвычайно много говорящие публике, могут представлять весьма посред­ственный исторический интерес. Методы про­работки материала—иные в учебном музее, пред­назначенном для планомерного обучения сту­дентов, и иные в публичном музее, где каждый смотрит, что хочет и как хочет.

Поясню на примере. Из всего древнего искусства широкой публике требуется лишь то, что создано Элладою классическою—т. е. V и следующими несколькими веками. Но сту­денту, который должен изучить весь историче­ский процесс, надо показать и искусство древ­него Востока (оно, кстати, в музее Академии отсутствует вовсе, и для него даже на будущий прирост не оставлено никакого свободного места, точно история искусства началась с Гре­ции!), и, уж во всяком случае, начатки эллин­ского искусства—почти бесформенные древ­нейшие милетские статуи Бранхидов, высоко­архаические „аполлоны" и т. д.; надо им показать и чрезвычайно поучительный конец эволюции, безнадежное вырождение классиче-

73

ского мастерства в поздне-эллинистическую и древне христианскую пору. Для того, чтобы все это показать—и нарождение, и расцвет, и погибель,—для этого вовсе не требуется пол­ностью собрать и выставить в огромных залах огромного музея все сохранившиеся до нашего времени обломки античных статуй: неопытные учащиеся, которые ведь только начинают раз­бираться в стилистических приметах, просто потонули бы в безбрежном море художествен­ного материала, не были бы в состоянии уло­вить именно тот процесс, который они должны уловить. В тех залах по циркулю Академии, где выставлена греческая скульптура в слепках, не слишком мало, а слишком много материала, и этот материал очень неравномерно освещает разные моменты развития—тут сказался Сквар-чоне! Учебный музей должен хранить лишь наиболее характерные и типичные для каждой фазы изучаемого эволюционного процесса про­изведения искусства; но зато эти наиболее типичные произведения, избранные знатоками-специалистами, непременно должны наличество­вать все; и так как на все существующие и долженствующие существовать учебные музеи оригиналов, явно, хватить не может, то учебные музеи должны быть музеями слепков и копий и моделей—прямая противоположность музеям научным, которые, как правило, должны быть музеями подлинников и допускать воспроизве­дения только в качестве подсобного материала там, где оригиналов не достать, или где они, по ходу работы, вовсе и не требуются.

Учебные музеи, разумеется, не должны быть запретными для широкой публики—для той ее

74

части, которая желает учиться. Было бы совер­шенно нецелесообразно ставить в какое-то особо привилегированное положение одну молодежь, лишая всех тех, кто в свое время учился при менее благоприятных условиях, или кто учился какой либо иной специальности, возможности пополнить свое образование. Но такое попол­нение своего образования в учебном музее осуществляется в порядке учебной же и дисци­плины: посетители учебного музея не могут быть предоставлены самим себе—учебный музей немыслим без правильных курсов популярных лекций, доступных всем желающим, лекций, в которых бы ярко выступала та идея, которая положена в основание всего устройства данного музея.

Еще одно замечание по поводу музея Ака­демии художеств. Специалисты-профессионалы XIX века имели привычку отдирать одно искус­ство от других, рассматривать отдельно, на­пример, историю скульптуры или живописи или архитектуры. Поскольку они стояли на эстетической точке зрения, они, по-своему, были правы. Но мы-то стоим на иной—на социологической—точке зрения; мы-то обязаны рассматривать сами и показывать другим явле­ния не в метафизически самодовлеющей изо­ляции, а в диалектической связи. Мы уже совершаем некоторое насилие над фактами, изолируя в художественном .учебном музее па­мятники истории пластических искусств от всех прочих памятников материальной культуры; было бы совершенно непростительно, если бы мы вздумали отдирать еще „чистое" искусство от „прикладного", т. е. бытующего, искусства,

/ 75

или если бы мы захотели разрознить живопись, скульптуру и архитектуру. Академические со­брания когда-то собирались (опять, конечно, традиции Скварчоне!) именно разрозненно: только „чистое" искусство и только по спе­циальностям. При устройстве нынешнего музея совершенно правильно „архитектурный музей", музей слепков и собрание живописных копий слиты воедино, „декоративные" образцы выста­влены рядом с „сюжетными композициями". Дух Скварчоне сказывается, однако, в неравно­мерности распределения материала: в греко-римском отделе очень много слепков со статуй и очень мало архитектурных чертежей и моде­лей, а античная живопись вовсе, можно сказать, не представлена, тогда как для других эпох в образцах живописи нет недостатка, но мало скульптур, или преобладают документы по истории архитектуры, и не дается достаточного представления о живописи и скульптуре. Разу­меется, это отмечается здесь не в упрек устрои­телям музея, которые выставили, что имели; но для будущего собирательства надо иметь в виду, где слабые места-

Говоря о научных музеях, мы выше сказали, что в какой-то мере всякий музей должен быть исследовательским, если он хочет жить и быть общественно-полезным музеем, а не только складом вещей, кунсткамерой. Для учебных музеев всем только что сказанным вот-эта сторона работы достаточно выяснена. Раз учебный музей не просто показывает вещи, а показывает при посредстве вещей некоторую теорию, он в большинстве случаев в самом отборе экспонатов не может не быть резуль-

76

татом именно исследовательской мысли. Ни в одной науке мы ведь не имеем окончательно и незыблемо установленных и во всех частно­стях разработанных теорий. Особенно далеки мы от таких теорий в области обществовед­ческих наук, где диалектический материализм, устанавливая общий принцип, дает широкий простор в оценке частностей- Исторический процесс в целом так же, как исторический процесс в любой ограниченной сфере челове­ческой деятельности (напр., в искусстве), вовсе до конца не разгадан, и .мнения" отдельных научных работников очень далеко расходятся чуть ли не по любому частному вопросу. Кто устраивает учебный музей должен предвари­тельно посчитаться со всеми этими „мнениями", должен очень осторожно выдвигать на первый план то, что, по возможности, является бес­спорным, должен намечать разрешение спор­ных вопросов, должен уметь оставлять откры­тыми вопросы, которые кажутся на данном уровне развития науки неразрешимыми. Устрой­ство учебного музея—дело очень ответственное и трудное.

Что касается методов экспозиции учебных музеев, надо сказать следующее: в отличие от научных музеев, в которых выставка явля­ется временным исключением, учебный музей должен быть постоянною выставкою с ограни­ченным, но неизменным составом экспонатов. При учебном музее обязательны аудитории, снабженные проекционными фонарями и доста­точными наборами диапозитивов, обязательна библиотека-читальня, снабженная основными пособиями по представленным в каждом дан-

\ 77

ном музее отраслям науки, а также альбомами фотографий, чертежей и пр., которые позволяли бы посетителю музея тут же дополнить свои знания по тем вопросам, которые его заинте­ресовали. Но не во всем этом, в конце кон­цов, суть дела, а в самом музее, в самих ве­щах. Эти вещи, в определенном порядке и вы­боре, должны запечатлеться прочно и точно в памяти учащихся. Для этого совершенно не­достаточно запереть эти вещи в особой зале или в ряде особых зал, куда учащийся попа­дает лишь по особому случаю и изредка. Та­кого торжественного музея не стоит и заво­дить: учебный музей не должен быть роскошью, а должен быть хлебом насущным, он должен быть местом учебы, обычным местом нормаль­ной работы учащихся. Вся школа должна быть превращена в сплошной музей. Если уж нельзя совершенно отказаться от этих ужасных „клас­сов" с их орудиями пытки—партами, прину­ждающими сидеть неподвижно детей наиболее моторно-активного возраста, то надо, во вся­ком случае, ограничить сидение на партах некоторым (по возможности малым) максиму­мом и ни в коем случае не запирать такую-то группу детей на все учебное время в такой-то комнате: всякий урок проводится в соответ­ствующем „кабинете", где бы всякий ученик, даже и весьма рассеянно внимающий словам преподавателя, сам того не замечая и чуть ли не против воли, учился, разглядывая выста­вленные экспонаты. Эти экспонаты должны быть теми вехами, по которым направляется ход мыслей; они должны стать теми центрами притяжения, вокруг которых группируются все

78

приобретаемые знания систематйзованнымй сгустками. Словесные знания улетучиваются, когда миновала страдная пора зачетов; кон­кретные знания, усвоенные в виде образов, а не отвлеченных понятий, остаются надолго и подлинно обогащают человека.

Все это относится вовсе не только к школь­никам 1-ой и 2-ой ступеней, но и к студентам техникумов и ВУЗ'ов. Лекции плохо посе­щаются не потому, что все профессора плохо читают, а потому, что нельзя без конца си­деть на неудобных партах и слушать—слу­шать—слушать! Мы увлекаемся проекционным фонарем, и конечно, проекционный фонарь много лучше, чем ничего или чем фотографии и таблицы, идущие по рукам и не дающие слу­шать и следить за мыслью лектора: при ра­боте проекционного фонаря хоть все слуша­тели одновременно видят то, о чем говорится в лекции; но огромный недостаток проекцион­ного фонаря заключается в том, что у слуша­телей нет времени хорошенько рассмотреть, что им показывают (у одного работа восприя­тия и усвоения идет скорее, у другого мед­леннее, а профессор всегда торопится, потому что ему незачем терять время на ожидание, пока и наименее подготовленный студент все понял), и кроме того — фонарь не дает возмож­ности повторить и закрепить виденное. Когда ра­ботает фонарь—темно, и нельзя делать себе заметки, зарисовки, а если, все-таки, ухитряться делать заметки, то некогда рассматривать экран... Фонарь, если он не дополняет тот ма­териал, который постоянно находится в распо­ряжении учащихся в учебном музее, а пред-

79

Назначен для того, чтобы заменять учебный музей,—вещь не полезная, а часто вредная с педагогической точки зрения. Учебный музей в высшей школе не менее, а пожалуй—более необходим, чем в школе нисшей и средней, ибо студент менее находится под непосред­ственным воздействием и контролем профес­сора, чем школьник, более имеет возможности сдавать зачеты „на арапа", т. е. чисто внешне и на кратчайший срок запомнив то, что от него потре­бовалось „по курсу";и студент более непосред­ственно вреден своим невежеством, когда, после некоторого количества сданных „на арапа" заче­тов, приступает—уже под видом специалиста!— к практической деятельности. О вопросах пе­дагогики 1-ой и 2-ой ступеней существует це­лая литература; и если мы в большинстве слу­чаев и бываем слишком бедны для того, чтобы что нибудь в действительности сделать для облегчения школьникам их тяжелого труда, то мы хоть знаем, что надо было бы сделать, и когда настанут лучшие времена, несомненно многое и будет сделано; о педагогических приемах для высшей школы мы обычно очень мало думаем—а эти вопросы, между тем, за­служивают самого пристального внимания. Для студентов-естественников существуют повсюду кабинеты с показательными коллекциями и при­борами; для студентов-обществоведов суще­ствуют в лучшем случае библиотеки во всяких „исторических" и „экономических кабинетах", а рядовые „лекции" читаются в холодных и пустых комнатах, где ничего нет, кроме бе­леных стен и неудобных все тех же парт. Хоть бы карты по стенам развесили, чтобы

80

уменьшить поголовное географическое неве­жество!

Теперь о публичных музеях. Специалист в научно-исследовательский музей стремится, потому что там есть материалы для его ра­боты; учащийся в учебном музее будет прово­дить время, если все занятия, ради которых он находится в учебном заведении, будут ве­стись в музее; а публика пойдет в музей, ко­нечно, лишь в том случае, если ей там будет „интересно". Широкая публика очень неразбор­чива в своих поисках „интересности": на За­паде на ряду с государственными и обществен­ными публичными музеями существуют во мно­жестве музеи — „паноптикумы", содержимые частными предпринимателями в целях извле­чения доходов, и достаточно посетить велико­лепнейший государственный музей, на который тратятся громадные деньги, и где работают ученейшие специалисты, а оттуда пойти в убо­гий музей восковых фигур и всяких дикови­нок, чтобы убедиться, что симпатии широкой посетительской массы отнюдь не на стороне государственного музея, какие бы там перво­классные экспонаты ни были выставлены, а на стороне паноптикума. Почему? Да потому, что содержатели паноптикума заботятся о своей публике: покажут и портрет новой модной зна­менитости — поэта, изобретателя, кулачного бойца, государственного деятеля, покажут и сенсационного уголовного преступника, и тут же дадут галлерею знаменитых красавиц от Се­мирамиды до гаремной султанши, кабинет пы­ток со всеми приборами средневекового за­стенка, „анатомический" кабинет, где гимна-

6 Музейное дело

81

аисты смогут научиться всем тем секретам, которых они еще в натуре не наблюдали, и т. д. Оттого, что мы будем возмущаться та­кою игрою на „низменных инстинктах", ничего не изменится. Не возмущаться надо, а надо все это учесть и соответственно с этими на­блюдениями действовать: чтобы бороться с вредным паноптикумом, надо сделать полезный музей. Если государство затрачивает средства на содержание и пополнение публичных му­зеев, то, конечно) не для того, чтобы только можно было похвастать своею культурностью, а для того, чтобы эти музеи делали какую-то определенную и общественно-нужную работу, т. е. не для того, чтобы в музеи ходили еди­ничные чудаки, почему либо интересующиеся тою наукою или тем искусством, которое там показано, а для того, чтобы в музеи устремля­лись массы. С точки зрения государственной музеи или должны вовсе не быть, или должны быть общественно-просветительными учрежде­ниями, куда бы люди охотно ходили, потому что им „интересно", но в которых бы эти люди, сами того не замечая, просвещались в желательном для государства направлении. Это основное положение теории экспозиции публичных музеев.

Есть страны, где музейный „промысел" пышно процветает, и есть города, которые пи­таются от музеев. Такою страною очень не­давно была (а может быть—и по сю пору остается) Италия. Ежегодно туда тянулись до империалистической войны тысячи и тысячи путешественников. Конечно, нельзя отрицать, что главною приманкою служат солнце, небо,

82

горы и море Италии, вся та красота природы, которая освежает и возрождает тело и душу чужестранца. Но, наряду с природою, манят в Италию культурного европейца и те неисчис­лимые сокровища античного, средневекового и нового искусства, которыми переполнены Ве­неция, Флоренция, Сиена, Рим, Неаполь и мно­гие другие итальянские города. Толпами про­ходят иностранцы по залам итальянских музеев и проводят там часы и часы, которые можно было бы употребить на чудесные прогулки по городу или за город. Кто наблюдал за посети­телями итальянских музеев, кто слушал их раз­говоры, кто обращал внимание на тот нестерпи­мый вздор, который несут за скромный „начай" самозванные „чичерони", кто был свидетелем тех глубоко-равнодушных „восторгов", кото­рыми несчастные туристы приветствуют про­изведения искусства, звездочками отмеченные, как наиболее замечательные, в популярных печатных путеводителях (Бэдекера, Жоанна, Мэррэ, Мейера и т. д.),—тот должен поставить себе вопрос, зачем все эти люди, которым очень мало дела до музейных сокровищ, и ко­торые очень мало, в массе, подготовлены для восприятия этих музейных сокровищ, бродят, все-таки, по музеям? И ответ может быть только один: да потому, что—грубо говоря— обо всех музейных экспонатах пущена такая реклама, от которой никуда не денешься! „Надо" побывать в Италии, а бывая в Ита­лии—„надо" обойти музеи и посмотреть все то, что в печатных путеводителях отмечено зве­здочками, ибо дома засмеют, если не посмотреть и не восторгаться: посещение музеев стало

6* 83

в западно-европейском туристском обиходе свое­образною повинностью, которую отбывают даже те, кому это вовсе не хочется. Попутно даже самые равнодушные люди что-то запоми­нают, чему-то научаются—и если они научаются не многому и не очень ценному, то лишь по­тому, что сами-то те музеи, по которым они бродят, являются просто коллекциями, приве­денными в географический и хронологический чисто-внешний порядок, но не проповедуют ни­каких идей, могут запечатлеться в памяти, но не обогащают общего мировоззрения, построены по принципу даже не эстетического любованья, а по принципу археологической любознатель­ности.

Устраивая свои публичные музеи, мы дол­жны суметь сделать практические выводы из опыта, который мы только что изложили: му­зеи должны быть интересными, и музеи дол-
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Музейное дело вопросы экспозиции iconЧетвертый Всероссийский Слет учителей 2013
Военно-патриотические клубы, кадетские школы и классы, морские отряды, поисковые группы. Библиотечное и музейное дело, краеведческое...

Музейное дело вопросы экспозиции icon«Живой музей» в усадьбе Дорожаево
П. А. Флоренский полагал, что музейное дело должно двигаться «в сторону конкретизации, насыщения жизнью и полноты жизненной совокупности...

Музейное дело вопросы экспозиции iconИсследовательская работа «История одного храма» Педагог дополнительного...
История Новосамарки как отражение истории родного края

Музейное дело вопросы экспозиции iconПрограмма и методические материалы для студентов специальности 070503...
I. Возникновение и развитие музеев под открытым небом за рубежом и отечественных музеев-заповедников

Музейное дело вопросы экспозиции iconСекция Культура, образование и музейное дело
В то же время наши сердца наполнялись чувством гордости, когда совершенно посторонние люди, знавшие представителей семьи Носковых,...

Музейное дело вопросы экспозиции iconКультурно-образовательной
Музейное объединение «Музей Москвы». Архитектурный комплекс «Провиантские магазины»

Музейное дело вопросы экспозиции icon8. Вопросы для контроля
Четыркин Е. М. Методы финансовых и коммерческих расчетов. Изд. 2-е, доп. М.: Дело Лтд., 1995. 320 с

Музейное дело вопросы экспозиции iconДиплом Череповецкое музейное объединение Заявка №7 от 14. 01. 2013...

Музейное дело вопросы экспозиции iconОписание выставки-экспозиции
Цель: сохранение и приумножение памяти о подвиге народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг

Музейное дело вопросы экспозиции icon187 3 Сметное дело в строительстве. Вопросы и ответы в 2-х томах подробнее
Сметы на строительные и ремонтные работы в 3-х томах (изд. 2002г.). Носенко И. Ю. (подробнее )



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница