Жанрово-технические проблемы, специфику технических




НазваниеЖанрово-технические проблемы, специфику технических
страница25/37
Дата публикации16.06.2013
Размер5.91 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   37

к краснофигурному стилю: на сплошном черном фоне (лак) выделяются фигуры в

светло-красном тоне обожженной глины. Фон еще остается абстрактным, но

фигуры уже приобретают известную реальность в движении и поворотах (фас,

ракурсы). Наконец, третья перемена совершается в середине V века, когда

получает распространение светлый, белый фон, на который фигуры наносятся

прозрачными силуэтами и легкими красочными пятнами. Эти чудесные вазы с

белым фоном (так называемые белые лекифы) означают в греческой живописи

примерно ту же стадию развития, что готический цветной витраж в истории

средневековой живописи. Роспись белых лекифов имеет еще чисто линейный,

плоскостной характер, представляя собой в гораздо большей степени украшение

сосуда, чем самостоятельное изображение. И тем не менее в этих светлых,

бестелесных видениях, в этом неуловимом, светящемся фоне, так сказать, в

потенции готовы все основные принципы новой живописной концепции --

стремление к пространственному восприятию натуры, к моделировке формы

светотенью.

К этому же времени в классической Греции (аналогично -- в средневековой

Европе) живопись, отвечая новым социальным и духовным требованиям, стремится

отделиться от архитектуры, от стены, сбросить с себя декоративные функции и

превратиться в самостоятельное, законченное произведение, в индивидуальность

-- в станковую картину. Отныне живопись направлена уже не на предмет,

который она украшает, а на зрителя, который ее рассматривает; она должна

считаться с его индивидуальным вкусом, с условиями его восприятия, его

субъективной точкой зрения.

Естественно, что под влиянием этого перелома живопись поворачивает в

сторону реального изображения мира и прежде всего ставит своей задачей

создать два главных условия этого реального восприятия -- свет и

пространство.

Завоевание этих двух элементов живописного восприятия мира -- света и

пространства -- начинается почти одновременно и развивается параллельно как

в Древней Греции, так и в позднейшей европейской живописи. Характерно, что в

обоих случаях свет не имеет сначала самостоятельного значения и его

постижение проходит в пределах более общей проблемы пространства. Свет и

тень прежде всего привлекают внимание живописца как средство конструировать

форму и определить положение предмета в пространстве. Поэтому первые

наблюдения живописцев в области света относятся к различению светлой и

темной сторон освещенного предмета или фигуры, то есть к открытию так

называемой основной или телесной тени. В Древней Греции открытие светотени

почти совпадает с первыми опытами конструкции пространственной перспективы и

относится ко второй половине V века. Литературные источники связывают эти

открытия с именами живописцев Агатарха и Аполлодора. Агатарха греческие

историки искусства называют первым специалистом театральной декорации, и из

их описаний можно заключить, что декорации Агатарха к трагедиям Эсхила и

Софокла представляли собой нечто вроде архитектурных кулис, построенных на

элементарных принципах линейной перспективы. Гораздо более крупное

историческое значение греческие теоретики искусства приписывали Аполлодору.

Его реформа относилась прежде всего к области техники: Аполлодор был

основателем независимой от архитектуры станковой картины, выполненной в

технике темперы на деревянной доске. Но еще выше античные теоретики

искусства ценили глубокий внутренний переворот, вызванный стилистическим

открытием Аполлодора. Плиний, например, характеризуя значение Аполлодора,

говорит, что он "открыл двери живописи". Смысл открытия Аполлодора

становится особенно ясен из прозвища, которым наделили мастера его

современники: Аполлодора называли "скиаграфом", то есть живописцем теней, а

его живопись "скиаграфией". Аполлодор был первым греческим живописцем,

который стал моделировать форму с помощью света и тени. Отныне линейная,

плоскостная живопись уступает место пластической, трехмерной живописи.

Начиная с Аполлодора, живопись делается искусством оптической иллюзии.

Если открытию Аполлодора предшествовали целые тысячелетия абсолютного

господства линии и плоского силуэта, то теперь открытия идут одно за другим.

Изучая в природе освещение предметов, живописцы открывают падающую тень (то

есть тень, бросаемую предметами на окружение, на землю или соседние

предметы), затем просвечивание света сквозь прозрачные тела, рефлексы и

отражения (греческие источники описывают, например, картину живописца

Павсия: девушка с бокалом вина в руке, причем лицо девушки просвечивает

сквозь стекло с красными рефлексами вина). За лепкой формы, градациями света

и тени следует и другое важное открытие -- моделировка с помощью так

называемых поверхностных линий. Изгибаясь вместе с рельефом поверхности,

такая штриховка помогает глазу ощупывать форму предметов и определять их

положение в пространстве. Чем более свободным становится мазок живописца,

тем свободнее он пользуется направлениями этих поверхностных линий, рисуя

кистью "по форме". Вместе с тем, наблюдая над изменениями, которым предмет

подвергается под воздействием света и тени, живописцы все более внимания

уделяют отношениям предметов между собой, их связи с окружением, их

расстоянию от зрителя. Естественно, что параллельно завоеванию света в

живописи идет изучение пространства. Первым результатом этого изучения

является прием так называемого пересечения или закрывания одного предмета

другим, прием, которого художники тщательно избегали в период плоскостного,

линейного стиля. Окончательный же доступ в глубину пространства живописцы

получают с открытием законов перспективы.

В практической жизни мы почти не учитываем различие между оптической

видимостью вещей и их объективным существованием. Например, если два

предмета одинакового размера находятся на разном расстоянии и,

следовательно, один кажется нам больше другого, мы все же оцениваем их как

одинаковые: улица, нам кажется, суживается вдаль, но мы понимаем, что она

всюду одинаково широка. Не замечаем мы обычно и тех косых углов, которыми

оборачиваются к нам в зрительном восприятии прямые углы домов, столов и

шкафов. Одним словом, видимость вещей мы тотчас же истолковываем в тот образ

предметов, который есть уже в нашем представлении на основании нашего опыта,

наших знаний. Следовательно, если живописец рисует предметы в перспективе,

то он считается с тем, что зритель все видимые линии, масштабы и направления

почти бессознательно переводит в привычное для него представление о вещах.

Задача перспективы состоит в том, чтобы создать на плоскости картины те же

условия, в которых зрению являются реальные предметы в реальном

пространстве. Открытие перспективы не означает, таким образом, нового

способа смотрения (человек всегда видел вещи в более или менее

последовательной перспективе), а лишь новый способ изображения мира.

Представим себе, что мы смотрим с определенной точки зрения через стеклянную

плоскость на пространство и предметы. Каждая точка видимости оказывается

лежащей на поверхности стекла. Если это зафиксировать, будет перспективное

изображение.

Каковы основные признаки перспективного изображения пространства?

Отношение вышины к ширине предметов остается неизменным, радикальным образом

меняются только все отношения третьего измерения. Все масштабы предметов по

мере удаления от зрителя уменьшаются; предметы, находящиеся один за другим,

скрывают друг друга (пересечение). Все линии, удаляющиеся от плоскости

картины, сокращаются (ракурс). Если эти линии в действительности параллельны

друг другу, то на изображении они сходятся в одной точке на горизонте. Не

следует, однако, думать, что абсолютно правильное геометрическое построение

перспективы достаточно для убедительного впечатления глубины. Как известно,

два наших глаза видят в натуре два различных изображения, тогда как художник

дает только одно построение. Кроме того, центральная перспектива рассчитана

на вертикальное положение картины и на совпадение глаза зрителя с точкой

зрения в картине, между тем как в действительности картина может быть

повешена под сильным углом к стене и ее горизонт может совсем не совпадать с

реальным горизонтом зрителя. Поэтому художник часто отступает от абсолютно

правильного построения, подчеркивая одни эффекты, заглушая другие во имя

художественной правды (два горизонта у Веронезе). Не следует также думать,

что так называемая центральная перспектива -- единственный способ восприятия

мира и передачи пространства. Прежде чем он был открыт и отчасти параллельно

с ним художники пользовались и другими приемами изображения пространства.

В первую очередь здесь следует вспомнить античную живопись. И в области

света, и в области пространства греческие живописцы остановились как бы на

полпути, в предчувствии тех завоеваний, которые впоследствии были сделаны

европейской живописью. Проблему света греческие живописцы понимали только

как средство для пластической лепки, моделировки фигур, проблему же

пространства -- как узкую арену для действия фигур. Долгое время в

археологии господствовал взгляд, что грекам были известны принципы

центральной перспективы. Теперь это опровергнуто. Следует думать, что не

только греческие живописцы, но и греческие геометры не сделали тех последних

выводов из своих наблюдений над пространством, которые были сделаны в эпоху

Ренессанса. Так, например, Эвклид, хотя и признавал, что параллельные линии

сближаются по мере их удаления от глаза зрителя, однако не делал отсюда

вывода, что они должны сходиться в одной точке на горизонте. К тому же в

построении Эвклида идет речь только о двух элементах восприятия пространства

-- о глазе зрителя и воспринимаемом предмете, которые соединены оптическими

лучами; но в своей конструкции пространственного изображения Эвклид еще не

имеет, в виду плоскости изображения, которая эти лучи пересекает. Поэтому

лучше было бы назвать изображение пространства в греческой живописи не

"перспективой" (то есть смотрением сквозь пространство), а "аспективой", то

есть осматриванием, пластическим ощупыванием пространства глазами. Иначе

говоря, цель греческих живописцев -- телесное, но не пространственное

изображение. Они изображали не самое пространство, а фигуры в пространстве и

не могли представить себе пространство без человека.

Вполне естественно, что приемы построения пространства в греческой

живописи во многом сильно отступают от позднейшей центральной перспективы.

Так, например, греческий живописец всегда стремится изображать каждую фигуру

по отдельности, избегая закрывать одну фигуру другой и опуская тени,

падающие с одной фигуры на другую. Вместе с тем греческому художнику чуждо

представление глубины, бесконечного пространства, его последовательных

планов: в воображении греческого художника существует только передний план,

только близкие, доступные осязанию предметы. Характерным примером может

служить фреска, известная под названием "Альдобрандинская свадьба" и

хранящаяся теперь в Ватиканской библиотеке,-- есть все основания думать, что

она представляет собой римскую копию с греческого оригинала из времен

Апеллеса. В этой фреске легко видеть все отмеченные признаки греческой

"аспективы": фреска, безусловно, создает иллюзию телесности, но в ней нет

пространства в нашем понимании этого слова. Греческий живописец не нуждается

в единой, неподвижной точке зрения, которая составляет необходимую основу

центральной перспективы -- он как бы двигается мимо фигур и каждую

рассматривает по отдельности. Поэтому было бы неправильно искать в греческой

картине схождения параллельных линий в одной точке на горизонте. В

классический период греческой живописи параллельные линии, удаляющиеся от

зрителя, так и изображаются параллельными. В эпоху эллинизма живописцы,

правда, пользуются приемом сближения линий в полной мере, но каждая группа

параллельных линий имеет свою точку схода. Художник каждый предмет видит,

так сказать, по отдельности, или, иначе говоря, он рассматривает свой пейзаж

со многих точек зрения - то сверху, то снизу, то спереди, то сбоку.

Если приемы греческой живописи не совпадают с принципами центральной

перспективы, то все же можно говорить о некотором сходстве их основных

предпосылок. Однако история живописи знает и такие периоды, когда

художественное восприятие пространства было основано на принципах, прямо

противоположных центральной перспективе.

Самый яркий контраст европейскому восприятию мы находим в искусстве

Дальнего Востока, в китайской и японской живописи. Я уже не говорю о

своеобразных внешних признаках, так радикально отличающих китайскую и

японскую живопись от европейской. Начиная с основы и материала -- китайские

и японские живописцы охотнее всего пишут на шелке и бумаге прозрачной

акварелью или мягкой легкой тушью -- и кончая самим форматом картины (там

приняты особые перемещаемые форматы, ширмы, веера, длинные свитки --

"макимоно", "какемоно", развертывающиеся сверху вниз или справа налево, без

рамы, только узкий бордюр с двух сторон),- во всех приемах работы, в каждом

элементе техники эта живопись предъявляет к зрителю совершенно другие

эстетические требования, чем европейская картина.

Присмотримся внимательнее именно к концепции пространства в

дальневосточной живописи. Японская картина изображает придворных в широких

одеждах, вышитых золотом и серебром; при лунном свете они внимают звукам

флейты. Но как представляется фантазии японского живописца эта сценка

придворной жизни? Прежде всего, совершенно отсутствует лепка формы

светотенью, есть только мягкие взмахи линий и переливы легких красочных

силуэтов. Рядом с телесной, пластической живописью европейцев образы

японского свитка кажутся неуловимыми и расплывчатыми, подобно сновидениям;

вещи и пространство как бы растворяются в пустотах и паузах. Кроме того, в

отличие от привычного для европейца восприятия здесь пространство изображено

не спереди, а сверху. Если европейский живописец, желая показать

внутренность комнаты, как бы снимает переднюю стену, то японский живописец

снимав крышу и потолок. Зритель словно сверху заглядывает в комнату и сквозь

потолочные балки видит пол, спины и затылки участников концерта.

Возьмем другой пример -- китайскую картину, изображающую празднества в

честь поэта Ли Тайбо. И здесь также живописец обходится совершенно без лепки

предметов, без света и тени, показывая положение фигур в пространстве

исключительно ритмом линий, отношением тонов и переливами воздушной дымки. И

здесь художник воспринимает пространство сверху вниз. Поэтому поверхность

земли кажется поднимающейся почти отвесно, горизонт отсутствует, и на

дальнем плане пейзаж как бы исчезает в тумане бесконечности. К тому же

уходящие в глубину линии не сходятся в одной точке, а так и остаются

параллельными, тогда как фигуры словно слегка уменьшаются в масштабе по мере

приближения к нижней раме.

Как объяснить такое своеобразное восприятие пространства, столь чуждое

европейцу? Подобное изображение пространства иногда называют обратной

перспективой. Однако это вряд ли правильно. Такое название было бы применимо

к живописи, если бы она развертывала пространство не спереди назад, а задом

наперед. На самом же деле эта своеобразная концепция пространства имеет

совершенно иной смысл. Мы обычно делим пространство на близкий и на дальний

план; для китайского живописца все элементы пейзажа находятся одинаково

далеко или близко, он как бы витает над миром. Европейский живописец

воспринимает пространство спереди назад, китайский же живописец -- сверху

вниз. Философски эту точку зрения можно было бы истолковать следующим

образом. Европеец привык рассматривать картину как бы со стороны,

противопоставляя себя изображенному миру. Китаец словно перемещает себя в

изображение, делается участником этого изображения, сливается с его ритмом.

Здесь и технический прием соответствует мировосприятию. Когда европейский

живописец пишет картину, он ставит ее перед собой на мольберт и как бы

сквозь картину смотрит в глубину пространства. Китайский же живописец во

время работы (и китайский зритель, со своей стороны) развертывает свиток на

полу и смотрит на него сверху вниз.

Впрочем, и в самой Европе мы знаем периоды, когда восприятие

пространства в живописи было построено на основах, можно сказать, прямо

противоположных центральной перспективе. Такое "антипространственное", с

нашей точки зрения, восприятие натуры свойственно, например,

раннесредневековому искусству. Его принципы намечаются уже в период раннего

христианства, своего же полного расцвета они достигают в эпоху романского

стиля и в Византии, а в эпоху готики начинают перевоплощаться под

воздействием нового мировосприятия, идущего из Италии.

Уже в миниатюрах, относящихся к раннему периоду христианства, наряду с

приемами, заимствованными у античной живописи, мы находим своеобразные

приемы композиции, как бы отрицающие оптическое единство пространства,

например изображение в одном пространстве событий, происходящих в разное

время и в разных местах, или же отсутствие общего масштаба для изображенных

фигур. Иллюстрацией может служить свиток из Ватиканской библиотеки. Рассказ

ведется в виде непрерывного чередования эпизодов, причем главный герой

повторяется в каждой сцене рассказа и изображен в другом масштабе, чем

остальные фигуры, трактованные в виде абстрактного, схематического фона.

Другой пример -- миниатюра из так называемого "Россанского красного

кодекса", изображающая Христа и Варраву перед Пилатом. Миниатюра словно

разбивается на две совершенно независимые части -- верхнюю и нижнюю, но в то

же время взгляд палача, обращенный к Пилату, явно свидетельствует, что вся

нижняя группа задумана как бы находящейся перед Пилатом (на это указывает и

стол, который изображен так, словно зритель видит его сверху).

Если мы сравним эти два примера, то сразу бросится в глаза их

принципиальное отличие. В первом изображении, отражающем еще сильное влияние

античной концепции, главный герой выделен на переднем плане и пространство

развертывается спереди в глубину, тогда как во второй миниатюре главный

центр изображения находится наверху и пространство развертывается, так

сказать, сверху вниз. Таким образом, уже здесь, в миниатюре VI века,

появляются в зародыше принципы того своеобразного восприятия мира, которое

своего полного развития достигает в эпоху романского стиля. Его сущность

можно формулировать следующим образом. Композиция изображения строится не на

оптической, а на чисто мыслительной, символической связи. Элементы

изображения сопоставляются не по своим конкретным, пространственным или

временным признакам, но, с одной стороны, по их духовным и символическим

соотношениям, по принципам религиозной или космической иерархии, а с другой

стороны, по требованиям орнаментального ритма. Верх и низ в средневековом

изображении означают не пространственные категории, а лишь

символически-орнаментальные созвучия.

Ярким примером может служить миниатюра из евангелиара X века,

изображающая "Въезд Христа в Иерусалим", где апостолы и верующие,

расстилающие свои одежды по пути Христа, изображены ниже Христа и потому

должны поднимать свои плащи над головами. Это символически-орнаментальное

распределение композиции, этот прием "считывания" изображения сверху вниз

настолько прочно внедрился тогда в сознание, что и много позднее, в живописи

итальянского Ренессанса, мы находим его своеобразные пережитки (Кривелли).

Само собой разумеется, что при подобной композиции пространства рама

изображения и его фон приобретают совершенно особое значение, радикально

отличное от того, к которому привыкло наше зрение. Рама средневекового

изображения не означает границы пространства, она есть некий символический

знак, так сказать, орнаментальное очертание идеи. Поэтому изображение может

пересекать раму в разных направлениях, выходить из нее или же разлагаться на

несколько самостоятельных обрамлений. Вот характерный пример: миниатюра

изображает пророка Даниила в пещере со львами. Изображение разбивается на

два совершенно самостоятельных поля, очерченных закнутыми рамами: внизу

Даниил в пещере, наверху ангел; пророк же, несущий пищу Даниилу, пересекает

обе рамы и как бы связывает их в одно изображение, в одно идейное целое.

Точно так же и фон средневекового изображения имеет символическое,

иррациональное значение. В средневековых миниатюрах часто можно наблюдать,

как фигуры выделяются на орнаментально-стилизованном фоне. Однако такой фон

не следует понимать как реальную плоскость -- занавес или ковер; это как бы

некое недифференцированное, бесконечное пространство, из которого выступают

только нужные художнику образы. В античном искусстве пространство существует

постольку, поскольку оно заполняется телами, поскольку оно пластично,

ощутимо. Средневековый же художник мыслит только такое пространство, которое

обладает содержанием, выражает идею или символ. И только в эпоху Ренессанса

это, так сказать, квалитативное восприятие пространства начинает вытесняться

чисто квантитативным восприятием, пространства как некоей объективной

видимости, как глубины, как стихии, независимой от заполняющих ее предметов.

Это восприятие пространства как глубины кажется нам таким естественным,

можно даже сказать, неизбежным. Однако владение им далось европейскому

художнику лишь ценой долгих поисков и неотступных усилий. К каким диковинным

и парадоксальным результатам иногда приводили эти искания, можно убедиться

на обзоре принципов и видов рельефа -- напомним об обратной перспективе

некоторых средневековых рельефов, где фигуры и предметы уменьшаются по мере

удаления от главного героя, то есть не спереди назад, а задом наперед. Не

менее последовательное осуществление этой обратной перспективы встречается и

в средневековой миниатюре: здесь параллельные линии сближаются не в глубине,

на горизонте, а, напротив, сходятся наперед, как будто точка схода находится

у зрителя. Однако даже и этому словно вывернутому наизнанку пространству

нельзя отказать в несомненной эстетической логике: средневековый живописец

свое изображение мыслил не как оптическое впечатление, а как символ, идею,

божественное откровение, которое направлено, обращено на зрителя.

Окончательный поворот к реалистическому, глубинному восприятию

пространства совершается раньше в Италии, чем в Северной Европе. В течение

всего XIV века итальянские живописцы с удивительной настойчивостью и

последовательностью борются за завоевание центральной перспективы. Однако их

искания направляются больше чутьем и интуицией, чем теоретическими знаниями.

Поэтому ни Джотто, ни его последователям не удается раскрыть главную тайну

центральной перспективы -- добиться единой точки схода для всех уходящих в

глубину параллельных линий. В течение всего XIV века построение пространства

в итальянской живописи основано на так называемой конструкции по частям: у

каждой плоскости, уходящей в глубину, остается своя точка схода для

параллельных линий, и эти точки собираются на одной вертикали -- получается

как бы несколько горизонтов.

Заслуга первого практического осуществления центральной перспективы

принадлежит архитектору Филиппе Брунеллески. Уже античные геометры, например

Эвклид, основывали оптику на предположении, что глаз зрителя соединяется с

наблюдаемым предметом оптическими лучами. Открытие Брунеллески заключалось в

том, что он пересек эту оптическую пирамиду плоскостью изображения и получил

на плоскости точную проекцию предмета. Чтобы убедить флорентийцев в значении

своего изобретения, Брунеллески устроил оригинальную демонстрацию своей

перспективной теории. Использовав двери Флорентийского собора как

естественную раму, Брунеллески поставил перед ними проекцию баптистерия

(здания крещальни, расположенного перед собором), и эта проекция с известной

точки зрения совпадала с силуэтом изображенного здания. Флорентийское

общество с восторгом встретило изобретение Брунеллески, для молодого

поколения художников во главе с Донателло и Мазаччо точка схода, теория

теней и прочие элементы перспективы сделались отныне самой жгучей, самой

актуальной проблемой. Первое же систематическое изложение этой проблемы мы

находим у Л.Б. Альберти в "Трактате о живописи". Параллельно на севере

Европы идет интуитивная разработка проблемы перспективы -- в изображении

интерьера, динамического и ассиметричного, у Конрада Вица, гармоничного -- у

Яна ван Эйка.

Наряду с линейной перспективой живописцы итальянского Ренессанса

последовательно стремились овладеть еще тремя видами перспективного

изображения пространства, совершая здесь новые открытия. Сюда относится,

прежде всего, так называемая световая перспектива. Близкие предметы мы видим

яснее и отчетливее, чем далекие. Живописцы Ренессанса использовали это

наблюдение для создания иллюзии глубины, постепенно ослабляя моделировку

более удаленных предметов и смягчая силу освещения от переднего плана в

глубину. Кроме того, иллюзия глубины пространства может быть подчеркнута

соотношением тонов ("тональная перспектива"). Поскольку некоторые краски

(красная, желтая) имеют тенденцию выступать вперед, а другие (синяя,

коричневая) как бы уходить в глубину, подбором и сочетанием этих

"позитивных" или "негативных" тонов живописец может усиливать впечатление

глубины или, наоборот, ему противодействовать. Наконец, живописцы позднего

Ренессанса открыли еще один способ овладеть глубиной пространства -- так

называемую воздушную перспективу. Это название, впрочем, не совсем точно,

так как у воздуха нет цвета, его нельзя изобразить. Глаз воспринимает только

пылинки в воздухе; чем дальше от нас предметы, то есть чем гуще слой

пылинок, тем голубее кажется воздух и окутанные им предметы. Основываясь на

этом наблюдении, живописцы, начиная с Ренессанса, выработали особое деление

пространства на три плана при изображении пейзажа. Передний план обычно

писали в буроватых тонах, средний -- в зеленых, а дальний план -- в голубых.

Это тональное деление пространства на три плана (особенно последовательно у

Рубенса) упорно продолжалось в европейской живописи до конца XVIII века,

когда под влиянием акварели живописцы стали стремиться к более легким,

текучим, неуловимым переходам пространства, к уничтожению коричневого тона.

Но, в сущности говоря, только импрессионистам удалось окончательно

освободиться от векового гипноза трех планов.

Не следует, однако, думать, что конструкция пространства в картине

преследует только оптические цели, служит только для создания иллюзии

глубины. Эффекты перспективы могут оказывать гораздо более глубокое

эстетическое воздействие, могут создавать известный ритм, усиливать

действие, драматизировать его, пробуждать определенные эмоции и настроения.

В этом смысле, например, очень поучительно сравнить эффекты прямой и косой

перспектив. Торжественный, идеально-возвышенный тон композиции Рафаэля

("Афинская школа") и Леонардо ("Тайная вечеря") в значительной степени

поддерживается именно тем, что пространство их картин построено на строгих

принципах прямой перспективы. В "Тайной вечере" Леонардо длинный стол

помещен совершенно параллельно плоскости картины, и точка схода всех

уходящих линий находится в самом центре картины, в глазах Христа или,

правильнее сказать, в бесконечной дали позади его головы. Эта суровая

простота фона и его идеальное спокойствие тем сильнее выделяют драматическую

насыщенность события, происходящего на переднем плане.

Напротив, косая перспектива резко противоречит духу Ренессанса, и

поэтому свою наибольшую популярность этот прием приобретает в периоды, стиль

которых основан на антиклассических принципах -- на асимметрии, диссонансе,

динамической экспрессии. Тициан был одним из первых, кто стал широко

пользоваться приемом косой перспективы, предвосхищая таким образом

динамические эффекты барокко ("Мадонна Пезаро"). В этой композиции в отличие

от классического стиля нет почти ни одной горизонтальной линии. Она

построена не на спокойных плоскостях, а на динамических углах, быстрых

диагоналях, резких пересечениях. При этом горизонт взят очень низко (почти

на уровне нижней рамы), а точка схода помещена не в центре картины, а сбоку

-- далеко за ее пределами. В результате чрезвычайно усиливается эффект

пространственной иллюзии: кажется, что композиция выхватывает только

случайную часть бесконечного пространства, которое расходится во все стороны

за раму картины. Но в концепции Тициана все еще живы традиции классического

стиля: чтобы разрешить диссонанс в гармонию, внести равновесие в

динамическую композицию, Тициан помещает на переднем плане портреты

заказчиков в симметричных и параллельных плоскости картины профилях.

Живопись Тинторетто, младшего современника Тициана, уже совершенно свободна

от этих пережитков классического стиля. "Тайная вечеря" Тинторетто полна

волнующей энергии, насыщена тревогой и тайной не только потому, что

пространство темного зала кажется бездонным, что свет неожиданно выхватывает

из этой загадочной мглы только части фигур, но главным образом потому, что

длинный стол перерезает пространство острой, асимметричной диагональю, не

имеющей в композиции ни отголосков, ни противодействия.

Не менее важное значение для экспрессии и эмоционального тона картины

имеет выбор горизонта. Горизонт -- это камертон композиции. Различные приемы

живописцев в использовании горизонта объясняются не только психологией

стилей и эпох, но они часто бывают подсказаны также национальными и

географическими особенностями. Так, например, пожалуй, можно утверждать, что

в общем низкий горизонт более соответствует южному темпераменту, тогда как

высокий горизонт более популярен в искусстве Северной Европы. Из

повседневных впечатлений мы знаем, как меняется облик фигуры или предмета в

зависимости от того, смотрим ли мы на них сверху или снизу или находимся с

ними на одном уровне. Низкий горизонт выделяет фигуру, придает ей мощь,

монументальность, величие; высокий горизонт делает фигуры безличными,

пассивными, сливает с окружением. Крайне поучительно сравнить с точки зрения

горизонта методы двух гениальных портретистов -- Веласкеса и Рембрандта. Для

официальных портретов Веласкеса (смотрите так называемый "Портрет с

прошением", изображающий короля Филиппа IV) характерны застылость,

пассивность, отсутствие эмоциональной экспрессии и индивидуального жеста.

Этому впечатлению содействуют и преобладание черного тона, и расплывчатый

фон, но все же главную причину своеобразного безразличия модели следует

искать в очень высоком горизонте. Отчасти это объясняется тем, что Веласкес

обычно писал свои портреты стоя, глядя на модель сверху вниз. Поэтому ноги

модели видны в ракурсе сверху, что придает позе некоторую застылость, тогда

как взгляд портрета направлен снизу вверх -- этот прием особенно подчеркнут

в портретах придворных шутов и калек, которых так любил писать Веласкес,

усиливая трагическую беспомощность их образов. Напротив, Рембрандт, а также

Тициан в связи с их активной концепцией человека любили писать портреты

сидя. Портретам Рембрандта свойствен низкий горизонт, взгляд модели

направлен на зрителя сверху вниз -- этот прием как бы поднимает портреты над

окружением, придает им витальную силу, духовное величие, пластическую

четкость характера. Приемом низкого горизонта часто пользовались живописцы

Ренессанса и барокко в композициях монологического характера, где нужно было

выделить героя над окружением. В картине, называемой "Жилль", Ватто

удивительно удалось меланхолическое одиночество Пьеро. Нет никакого

сомнения, что одна из причин этого эффекта-- в низком горизонте: спутники

героя наполовину скрыты холмом, с которого Жилль произносит свой монолог, и

его фигура одиноким, загадочным силуэтом вырастает на фоне неба.

Однако в приеме низкого горизонта есть какая-то граница, за которой

монументальность образа начинает приобретать театрально-патетический или

сатирический характер, превращаясь почти в гротеск. Уже в "Жилле" Ватто есть

оттенок грустной иронии. Еще более подчеркнута ироническая тенденция

неизвестным мастером в портрете кондотьера дель Борро (раньше его

приписывали Веласкесу). Элемент гротеска есть уже в самой натуре забияки и

бражника. Но его надменное самодовольство еще более подчеркнуто круглым

стволом колонны, смятым знаменем и, конечно, всего выразительнее -- низким

горизонтом, который определяет положение зрителя у самых ног "триумфатора".

Иные стилистические возможности присущи высокому горизонту. В нем

отражаются какие-то пережитки старинной народной фантазии, средневековой

плоскостной концепции пространства. Недаром нидерландские живописцы,

ревностно хранившие традиции готики, упорно придерживались высокого

горизонта в XV и даже в XVI веке. При этом поверхность земли в картине

поднимается почти отвесно, подчеркивается не столько иллюзия глубины,

сколько плоскость, и все изображение приобретает орнаментально-сказочный

характер (Брейгель). Кроме того, высокий горизонт не изолирует

индивидуальную фигуру, не выдвигает героя, а, скорее, заглушает личность,

сливает ее с окружением, со стихиями природы.

Следует, однако, иметь в виду, что эмоциональный тон в картинах с

высоким горизонтом сильно меняется в зависимости от того, какой элемент

преобладает в композиции -- фигуры или окружение. Композициям с немногими

фигурами, которые подчинены пространству и настроению пейзажа и интерьера,

высокий горизонт придает уютный, интимный, несколько обыденный оттенок

("Святое семейство" Рембрандта), иногда грубоватый, почти брутальный

характер ("Даная" Рембрандта, "Вифлеемское избиение" Станционе). Напротив,

если в картине с высоким горизонтом фигуры заполняют всю плоскость, скрывают

реальное окружение, создается мистическое, иррациональное настроение.

Сошлемся на "Голгофу" Эль Греко. Ярким примером является также "Положение во

гроб" Понтормо. В связи с бледным, словно потусторонним светом, острыми

пропорциями и редким приемом композиции -- горизонт очень высок, но ряд

фигур находится еще выше, так что зритель все же, смотрит на фигуры снизу

вверх -- создается настроение необыкновенной таинственности (сравним

аналогичный эффект в картинах Греко). К тому же в картинах Рембрандта обычно

бывает горизонтальный формат, у Греко, Понтормо -- вертикальный.

Если на основе нашего анализа мы попытались бы вкратце реконструировать

историю горизонта в европейской живописи, то картина развития оказалась бы

очень изменчивой и противоречивой. В средневековой живописи, безусловно,

преобладает тяготение к высокому горизонту, отчасти оно объясняется

орнаментальными тенденциями средневекового живописца, отчасти его желанием

развертывать действие на широкой, явно обозримой арене. В североевропейской

живописи, в Нидерландах и Германии, господство высокого горизонта

продолжается долго. Напротив, в Италии, особенно после открытий Брунеллески

в области перспективы, пробуждается жажда экспериментировать всякими

сложными конструкциями и неожиданными точками зрения. При этом наибольшую

популярность у итальянских живописцев XV века приобретает прием очень

низкого горизонта (часто даже ниже нижней рамы картины), получивший название

"disotto in su", то есть снизу вверх -- прием, который позволял художнику

блеснуть самыми смелыми ракурсами и создавать резкую иллюзию пространства

(Учелло, Мазаччо). К концу XV века эта страсть экспериментировать

пространством утихает, крайности выравниваются, и в эпоху Высокого

Ренессанса вырабатывается спокойная, уравновешенная схема, при которой

горизонт проходит в самой середине картины. Реакция против классического

стиля (особенно во второй половине XVI века), мистически-иррациональные

устремления маньеристов снова создают популярность высокого горизонта (на

этот раз в сочетании с вертикальным форматом картины). Эпохе барокко

свойственно наибольшее разнообразие в применении горизонта. Отныне художник

свободно и сознательно пользуется всеми ритмическими и эмоциональными

возможностями, скрытыми в выборе горизонта, и в зависимости от темы,

настроения, динамики картины распоряжается всем диапазоном точек зрения, от

самой высокой (словно с птичьего полета) до самой низкой, получившей

прозвище "лягушачьей перспективы". Новый перелом происходит в искусстве

рококо, когда живопись опять обнаруживает тяготение к одному определенному

виду горизонта, и именно к низкому горизонту. На первый взгляд может

показаться, что живописцы рококо возвращаются к излюбленному приему раннего

итальянского Ренессанса. При ближайшем рассмотрении, однако, обнаруживается

очень существенное различие. В живописи кватроченто низкий горизонт

сочетается с крупным масштабом фигур, в картинах рококо, напротив, фигуры

изображаются обычно очень маленькими. Отныне не человек владеет фантазией

живописца, а само пространство, атмосфера, окружение человека, бесконечность

дали и тумана.

Помимо горизонта есть еще одно свойство нашего восприятия композиции

пространства, весьма важное, хотя ему и придают обычно мало значения --

отношение между правой и левой сторонами картины. Мы постоянно сталкиваемся

с этим, когда на экране диапозитив бывает случайно повернут в обратную

сторону. Почему неправильно повернутая репродукция производит такое

неприятное, досадное впечатление? Тут дело не в мелочах (не в том, что на

изображении правая рука стала левой), а в существе композиции, в искажении

ее органического ритма, пространственной логики, последовательности

восприятия.

Рассмотрим для примера одно из самых гармоничных произведений Рафаэля

-- так называемую "Сикстинскую мадонну". Главное направление композиции

образует здесь непрерывную кривую линию. Она начинается в левом углу, от

папской фигуры (или головок ангелов), по фигуре папы Сикста поднимается к

головам Христа и богоматери, затем по изгибам плаща мадонны и опущенным

глазам Варвары возвращается вниз и замыкается. Но стоит только повернуть

композицию в зеркальном направлении, как она сразу теряет все очарование

своего текучего ритма. Нет гибкого взлета, свободного размаха, композиция

как бы тяжело оседает, погружается. Светлое облако у ног Варвары, которое в

оригинале вносит успокоение и завершение, теперь кажется непонятной

пустотой; занавес не поддерживает, а задерживает движение фигур; взгляды

ангелочков обращены как будто мимо главного события.

На сходном ритме композиций построена картина Гольбейна "Мадонна

бургомистра Мейера". И здесь взлет линии совершается слева направо, мягко

завершаясь в изгибах женских фигур. Повернем композицию -- и сразу ритм ее

становится отрывистым, как бы хромает, движения фигур теряют органическую

логику, и глазу приходится преодолевать какие-то препятствия, чтобы

восстановить внутреннее равновесие картины.

Итак, в обоих случаях мы оцениваем ритм композиции в направлении слева

направо. Если мы говорим о поднимающихся и падающих линиях, то именно

постольку, поскольку они начинаются слева и кончаются справа. То же самое и

со светом (живописцы итальянского Ренессанса даже моделировали фигуры

светом, падающим слева) и с красочными отношениями в картине. Но было бы

ошибкой делать отсюда заключение, что и в изображении объективного движения

(процессия, состязание, скачущие лошади) должна господствовать та же

тенденция слева направо. Это неверно: изображение движения в картине может

развертываться во всех направлениях ("Скачки в Эпсоме" Жерико). И тем не

менее правая и левая стороны в картине имеют каждая свои функции, свою

ценность, но не изобразительную, а декоративно-эмоциональную. Правая сторона

картины имеет другую декоративную звучность, иную эмоциональную

насыщенность, чем левая. Можно утверждать, что настроение картины

определяется тем, что происходит в правой стороне-- там композиция говорит,

так сказать, свое последнее олово.

Возьмем офорт Рембрандта "Три дерева". Разве не все равно, где стоят

деревья, справа или слева? Но от их положения меняется все настроение

композиции. У Рембрандта поставлен акцент на деревьях, и это придает целому

характер борьбы, напряжения жизненной энергии. Стоит лишь повернуть

композицию, как она сразу лишается активности и напряжения: деревья теряют

свое значение, обращаются в пассивных статистов, и главный акцент падает

тогда на дали, на уходящие грозовые облака. Напомню еще пример из

голландской живописи XVII века, особенно чуткой к языку настроений, --

картину Янсенса "Женщина с книгой". Картина создает настроение теплого,

интимного уюта; его носители находятся справа: сундук, солнечные зайчики,

туфли; фигура же женщины -- только введение к тишине и покою. Повернем

композицию -- покой и уют исчезают, у картины нет завершения, женщина

неловко, случайно, как потерянная, сидит в комнате.

По-видимому, здесь имеет большое внутреннее значение связь с нашим

оптическим и моторным опытом -- ведь пишем и читаем мы слева направо. Нет

никакого сомнения, что по воле художника мы воспринимаем одну сторону

картины чуть раньше, чем другую, рассматривая ее как начало, другую же --

как завершение. Удивительно, как меняется общее впечатление от таких

различных картин, как "Боярыня Морозова" Сурикова, "Отплытие на остров

Киферу" Ватто, "Петр I" Серова, "Беглецы" Домье, "Похороны крестьянина"

Перова, если мы произвольно изменим направление изображенного в них

движения. В картине Сурикова, например, появляется несвойственный оригиналу

оптимизм. И в любой другой возникает оттенок настроения, на который художник

явно не рассчитывал.

Иными словами, всякая картина развертывается для нас не только в

пространстве, но и во времени. К этой проблеме мы теперь и обратимся: если

мы рассматривали живопись главным образом с точки зрения ее пространственных

ценностей, то теперь попытаемся характеризовать значение времени в концепции

живописца.

Понятие времени, бесспорно, играет огромную роль в жизни современного

человека, в его мировосприятии, в его научном мышлении. Достаточно

вспомнить, что один из крупнейших ученых XX века, Эйнштейн, разработал свою

новую физическую теорию, основываясь на относительности исчисления времени,

и что новый вид искусства из разряда временных искусств -- кино -- был

создан именно в XX веке. Не приходится говорить о том, какое важное место

занимает понятие времени в марксистско-ленинской философии, в методике

диалектического материализма.

"В мире нет ничего, кроме движущейся материи, и движущаяся материя не

может двигаться иначе, как в пространстве и во времени" *. "Пространство и

время -- не простые формы явлений, а объективно-реальные формы бытия" **.

Наши представления о пространстве и времени, будучи относительными на каждой

данной ступени человеческого познания, развиваются, приближаясь к абсолютной

истине. Совершенно естественно, что искусство, которое является одной из

форм общественного сознания, способом освоения мира, средством познания

действительности, оперирует прежде всего и в основном объективными формами

существования материи, то есть категориями пространства и времени.

Можно ли вообще говорить о категории времени применительно к

пластическим искусствам, к произведениям скульптуры, живописи и графики?

Обычно принятое деление искусств на пространственные и временные, то есть на

такие, где образы существуют в пространстве и где они следуют друг за другом

во времени, как будто бы полностью выключает время из сферы архитектуры,

скульптуры и живописи как искусств пространственных. Действительно, образы

живописи и скульптуры не меняются, не развиваются во времени, подобно

музыкальной мелодии или ритму танца. Но значит ли это, что пластическим

искусствам совершенно чужды идея и чувство времени, что с ними невозможно

соотносить понятие динамики, ритма и т. п. Само собой разумеется, что это не

так. Пусть образы пластических искусств неподвижны и неизменны, но они

стремятся и способны воплощать совершенно определенные представления

времени, указывать направление и последовательность движений, внушать

переживания темпа и динамики временного потока. Больше того, можно

утверждать, что именно дыхание времени, исходящее от картины или рисунка,

потенция перемены, чувство становления образа или события, раскрытие их в

статической плоскости придают подлинную жизнь образам живописи и графики,

хотя в действительности они неподвижны. Чем сильнее мы ощущаем в картине

(или рисунке, или рельефе) динамику времени, тем глубже и неотвратимей их

эстетическое воздействие (сравним у Дидро: жизнь и движение фигуры -- две

вещи, совершенно различные. Жизнь есть и в фигуре, находящейся в состоянии

покоя. Художники придают слову "движение" свой особый смысл: они говорят о

фигуре, находящейся в состоянии покоя, что "в ней есть движение" -- это

значит, что она готова задвигаться).

Итак, какие же качества времени (и какими средствами) способны

воплощать изобразительные искусства, в первую очередь живопись и графика?

Что касается средств для воплощения временного начала в живописи и графике,

то очевидно, что их следует искать в фактуре и ритме живописной и

графической плоскости, в направлении и темпе линий, в характере мазка, в

свойствах композиции, в контрастах света и тени и т. п. Об этом я сейчас не

буду говорить. Гораздо сложнее вопрос о содержании тех временных образов,

которые доступны живописи и графике,-- иначе говоря, о самом существе

концепции времени в изобразительном искусстве. Именно к этой стороне вопроса

я бы и хотел привлечь внимание.

Здесь мы сразу же наталкиваемся на основное противоречие проблемы. Нет

сомнения, что главным показателем времени в изобразительном искусстве

является движение. Но могут ли живопись и графика, искусства статические по

самой своей природе (холст, стена, плоскость бумаги), изображать движение?

Совершенно очевидно, что это возможно только посредством радикального

компромисса (отмечу мимоходом, что именно эта-то относительность движения в

живописи и привлекает более всего творческую фантазию живописцев). В самом

деле, если картина изображает неподвижное состояние, то ее статическая

структура находится в известном равновесии с реальным содержанием

изображения. Но как только задачей живописца становится изображение

какого-либо процесса движения, так неизбежно возникает противоречие между

неподвижным и неизменным изображением и транзитивным характером

изображенного движения. Противоречие еще более заостряется, когда живописцу

приходится иметь дело с комбинацией нескольких движений, с их различными

темпами и последовательностью. Одним словом, когда картина должна

интерпретировать некое действие, некое событие. В этом случае невольно

напрашивается вопрос, обладает ли живопись достаточными средствами для

воплощения события не только в его пространственных, но и временных

свойствах? Мы знаем, например, что Лессинг это категорически отрицал. В

шестнадцатой главе своего трактата "Лаокоон" Лессинг между прочим пишет:

"Если это верно, что живопись использует совершенно иные средства или знаки,

чем поэзия (первая пользуется телами и красками в пространстве, вторая --

звуками, произносимыми во временной последовательности), то в таком случае

знаки, которые помещены рядом, могут изображать только предметы, находящиеся

рядом, и, напротив,--

__________________

*
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   37

Похожие:

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconИспользование технических средств в логопедической работе
Практическое внедренение технических средств обучения в логопедической работе проходило на базе мдоу №54 «Полянка». Логопедом Зыковой...

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconМежвузовский центр по историческому образованию в технических вузах Российской Федерации
Проблемы и перспективы преподавания социогуманитарных дисциплин в технических вузах в современных условиях

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconЕ. А. Малашенко лексические проблемы перевода технических и научных статей
В процессе обучения необходимо ознакомить студентов с основными языковыми особенностями технических и научных материалов и спецификой...

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconНастоящие технические условия разработаны гуп г. Москвы «Центр мониторинга...
В настоящих технических условиях приведены требования к смесям для устройства верхних слоев дорожных покрытий с применением композиционных...

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconИнформационная война
Рекомендовано к печати комитетом по безопасности государственной думы российской федерации и секцией "военно-технические проблемы"...

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconПоложение о порядке выдачи разрешений на применение технических устройств...
Енение может выдаваться на единичное техническое устройство, партию либо на тип (вид) технических устройств. Допускается выдавать...

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconРусская философия, ее фундаментальные проблемы
Эта философия выражает специфику национальной жизни, интересов, характера и стиля мышления русского народа. Вопрос «кто мы, откуда...

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconКонцепция архитектуры aris 1 Типы моделей 1 Уровни представления...
Моделирование технических терминов, используемых в компании. Модели технических терминов (Technical Term Models) 40

Жанрово-технические проблемы, специфику технических icon2. Виды, периодичность выполнения, критерии назначения и нормативно-технические...
Технические условия на работы по ремонту и планово-предупредительной выправке пути

Жанрово-технические проблемы, специфику технических iconГ. Н. Черкесов, доктор технических наук, профессор. Методы и модели...
Яс­но, что решение этой проблемы требует от системы новых качеств, которыми она может и не располагать, если спроектирована для работы...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница