1. 1задача с двумя неизвестными 5




Название1. 1задача с двумя неизвестными 5
страница10/28
Дата публикации15.06.2013
Размер1.51 Mb.
ТипЗадача
www.lit-yaz.ru > История > Задача
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   28

13 января


Очень хорошо, что побывала у Агнии Ивановны. Правда, чуть не опоздала домой. Едва успела раздеться — вернулись из театра папа с мамой. «Ты что такая румяная?» — «Ходила погулять, вдыхала кубометры». Ладно, что они упоены Чайковским, — им не до меня.

Об Агнии Ивановне надо подробно. Ведь, по сути, и дневник-то я веду из-за неё.

Она всё в той же тесной, забитой книгами и увешанной фотографиями своих учеников клетушке. Совсем постарела, ещё больше сгорбилась, вся в морщинах, но по-прежнему бодрящаяся и неунывающая. Поясница обёрнута шалью — болит. Конечно, сразу же взялась за чайник. Без чая у неё нельзя. И раньше, когда набивались мы в эту клетушку по пять-шесть человек, всегда был чай — из разных чашек, кружек, стаканов — и всегда с роскошным вишнёвым вареньем.

Это повторилось и вчера. Лишь водрузив на письменный стол чайник и варенье, она вскинула на меня огромные выцветшие глаза, сказала устало:

— Ну, Ингочка... рассказывай.

img180

Рисунок 2.1.9.

Я пожала плечами:

— Да ведь я, Агния Ивановна, просто так навестить вас пришла. Рассказывать — о чём?

Она всё смотрела на меня и смотрела, и я, конечно, стала рассказывать. О том о сём, о новой школе, о преподавателях. Когда Агния Ивановна услышала о Венедикте Петровиче, она обрадовалась:

— Веня Старцев!.. Это, наверное, не положено — солидного человека, учителя словесности, именовать при его ученице Веней, а? Ну, да для меня вы все — Вени, Вани, Инги, Маши.

Это-то я знаю. У неё, по-моему, тысячи учеников. Она и министра может назвать Колей.

Я сказала, что Венедикта Петровича мы любим, зовём дядей Веней. Она заулыбалась:

— Ему повезло. Меня-то вы тётей не называли... Значит, он вам нравится? Хороший преподаватель? Рада, очень рада. Ты ему передай привет от... Они меня тоже, как и вы, называли Божьим одуванчиком... Очень славный был мальчик. И, знаешь, ведь это из-за меня он стал литератором. Горжусь... А может, зря горжусь? Может, ему нужно было идти в науку... Всё-таки мы часто ошибаемся, полагаясь на свою педагогическую интуицию и тешась тщеславием. Ты не смотри на меня так, ты же почти взрослый человек и тоже должна думать о своем будущем. А когда-нибудь придётся тебе задуматься о будущем своих детей... Ты продолжаешь вести дневник?

Я сказала, что продолжаю.

— Это хорошо. — Агния Ивановна задумчиво покивала. — Дневник веди. Прилежно, подробно записывай всё и пытайся анализировать. У молодых этого всегда не хватает — анализа, оглядки на себя, на свои поступки...

Милая моя старушенция закатила целую речь. Говорила она, как всегда, грубовато, но я-то уже привыкла к этому, — мы всегда относились к ней, как к родной бабке.

— Вы любите корчить из себя самостоятельных, — «гвоздила» она, — а на самом деле выезжаете ведь не на своём, а на прихваченном у кого-то мнении... Самое большое несчастье — отсутствие твёрдых убеждений. Настоящий человек обязательно должен быть убежденным в чём-то. А для этого ему надо уметь наблюдать, оценивать факты, сопоставлять их, рассуждать.

Я сказала, что это в общем-то известные истины.

— Вот-вот! — ехидно подхватила она. — В том-то и беда, что ко всему вы относитесь с этакой лёгкостью и верхоглядством. Ты слышала, что надо быть убеждённой, а я сама убедилась в необходимости этого. Разница? Надо всё переварить в своем «я», чтобы добрые, хорошие идеи стали и твоими, выстраданными, кровными. Можно произносить слова о высоких идеалах — и оставаться холодной чинушей. Но, если эти идеалы прочно впаяются в твоё сердце, станут не только общими, но и твоими собственными, ты никогда не останешься холодной...

Я стараюсь записать этот разговор подробнее, но вижу, что получается плохо, совсем не так, как было у Агнии Ивановны. Она долго говорила о самовоспитании и незаметно перешла к взаимоотношениям с коллективом, с обществом. Это было как раз то, о чем мы ещё осенью рассуждали с Милой Цапкиной. Я сказала об этом Агнии Ивановне.

— Вот нам говорят, — сказала я, — что при коммунизме личность получит неограниченный простор для развития. А в то же время учат нас — личность всецело будет подчинена коллективу, обществу. Разве в этом нет противоречия?

Агния Ивановна посмотрела на меня с сожалением:

— У тебя, девочка, в голове вот так... — Она изобразила руками какую-то мешанину. И объяснила, как всё это, по её мнению, нужно понимать.

Совершенно неограниченный простор для развития личности так же, как и полное подчинение её обществу, сказала она, это «антидиалектический загиб». Всё дело в том, что личность и общество будут развиваться и взаимодействовать гармонически, так, чтобы было взаимно полезно и целесообразно. И выходит, что никакого противоречия между личностью и обществом в будущем не будет. Просто не может быть. Если каждая личность будет развиваться, совершенствоваться, от этого общество только выиграет. И, наоборот, сильное, дружное и доброе общество всегда поможет личности.

— По-моему, каждый человек, — сказала Агния Ивановна, — должен начинать прежде всего с себя, с самосовершенствования. Если бы все — представляешь, все в нашей громадной стране! — задумались над этим и каждый бы взялся за себя... Но вот тут-то и необходимо убеждение.

Я просидела у неё весь вечер. Когда я уходила, она сказала:

— А Венедикта Петровича вы берегите. Он очень хороший человек и, как всякий хороший человек, легкораним. У него и так... Он много пережил. Берегите его.

Тут у меня вырвалось:

— У него была несчастная любовь?

Агния Ивановна посмотрела на меня как-то странно. Словно бы удивленно и в то же время насмешливо.

— Уж обязательно несчастная!.. Как это так: любовь — и несчастная? Настоящая любовь — всегда счастье.

Но что же такое пережил дядя Веня? Она так и не сказала. И это теперь не даёт мне покоя. Я даже думать о нём стала по-особому...

Сегодня я передала ему привет от Агнии Ивановны. Он расцвёл — обрадовался. Потом задумался, качнул головой:

— Проведать бы надо старушку.

Надо, обязательно надо, дядя Веня!..

А завтра в школу. Это полугодие будем заниматься с первой смены.
      1. 15 января


Как-то всё в мире странно, или я такая глупая и непринципиальная?

Мне казалось, что с Валей Любиной после новогоднего вечера мы, кроме «привет — пока», ничего друг другу не скажем. Я даже подумывала, как увижу её в школе, прикинуться дурочкой и при всех спросить: «А почему это, Валечка, у тебя сегодня губы не подкрашены?»

Ничего подобного. Она увидела меня первая, издали, в коридоре. Подбежала, зацепила под руку, прижалась, как лучшая подруга. Отвела в сторону и сообщила, что я выгляжу «как куколка», что в театре музкомедии появился новый актёр — «выглядит божественно» — и что, по её наблюдениям, кое-кто обо мне вздыхает. Все это чушь, но я все же спросила — кто это «кое-кто»? Валя не ответила, поулыбалась интригующе и сказала, что на этих днях нам необходимо встретиться.

У меня особого желания нет.

А с Милой Цапкиной все получилось наоборот. Я уже и забыла почти о ссоре, подошла к ней, спросила, хорошо ли провела каникулы, а она и разговаривать не хочет. «Да», «нет», «не знаю» — вот и вся её щедрость.

Но этим дело не кончилось.

Володя слышал наш разговор и, когда он закончился, подмигнул мне и сказал тощим голосом: «Не обижайте цацу». При этом он поджал губы, вытянул шею, руки растопырил, как куцые крылышки. Ребята засмеялись. Я схватила мел и набросала на доске примерно такую же карикатуру. В это время звонок, мы не успели стереть с доски — входит Аркус, наш классный «зарукуводитель», грозного вида дед с добрейшей душой, — Аркадий Семенович Плотников. Он долго раскладывал на столе свои бесчисленные бумаги и бумажки, а сам, видимо, прислушивался к хихиканью и соображал, к чему оно относится. Потом оглянулся, увидел карикатуру и, словно пятилетний ребенок, спрашивает: «Кто это издевается над Цапкиной?»

Ребята грохнули. Цапкина вскочила и выбежала из класса. Дед Аркус очень смутился: «Придется извиняться» — и направился к двери. Я бросилась за ним: «Аркадий Семенович, зачем же вам-то? Это я виновата... что так похоже получилось». Он помедлил, укоризненно покачал седой головой и решил: «Ладно, пусть она поостынет, потом извинимся вместе».

В перемену я разыскала Милу. Она сказала, что в моих извинениях не нуждается. А глаза у неё были красные. И пронырливые семиклашки уже дразнили её «цацей». Мне её стало жалко. Впрочем у неё нашелся защитник. Саша Патефон. Он нам с Володей сказал: «Что же вы двое на одну?» Только я не поняла, всерьёз он или балабонит.

Начала читать «Письма об изучении природы» Герцена. Папа посмеивается: не осилить. Посмотрим! А вообще-то скучновато.
      1. 20 января


Ходили на лыжах. Уговаривались всем классом, а собралось человек десять. Как ни странно, мисс Цапкина была. Саша Петряев учил нас прыгать с трамплина (конечно, с маленького). Раза два здорово трахнулась, по прыгать понравилось. Удивительно ощущение полёта. Надо разузнать, как записаться в аэроклуб — заняться парашютным спортом. Конечно, придётся повоевать с мамой, но что поделаешь...

Когда вернулась, у нас сидел Павел Иннокентьевич Седых. Я поспала, потом читала. Начала брать книги у дяди Вени.

Писать не хочется. Не записи, а муть. Надо бы заняться немецким, много задано переводить — тоже не хочется. Ничего не хочется.
      1. 27 января


Ровно неделю не заглядывала в дневник. Опять воскресенье, и опять сижу дома. С утра помогала маме, потом читала Герцена. Не такая уж я тупица, оказывается: понимаю кое-что. Папа хитренько молчит. По глазам вижу — доволен.

За это время пришлось нажать на учебу. По немецкому чуть не схватила двойку. Только на старой репутации и вылезла. Дед Аркус тоже что-то навалился на меня: спрашивал чуть ли не на каждом уроке. Ну ничего, кажется, атаки отбиты...

Только что у нас в гостях был собственной персоной Даниил Седых. Получилось это нечаянно. Он пришёл к Венедикту Петровичу, а того не оказалось дома, мама и затащила Даниила к нам. Посиди да посиди. Он посмотрел мои книги, увидел на столе томик Герцена, спросил небрежно:

— Ты?

— Я.

— Ну-ну.

Будто профессор какой!

Сыграли с ним в шахматы. Мама, конечно, заставила нас поесть своей стряпни. Очень милое развлечение. Вернулся дядя Веня — Даниил утопал к нему.

Сегодня дам себе передых — буду валяться и читать Хемингуэя. До свидания, глупый дневничок: у твоей хозяйки есть занятие поинтересней...

...С «передыхом» ничего не получилось. Только взялась за книгу — явился... Володя Цыбин. Вот уж кого не ждала! Правда, как-то на днях он грозился нагрянуть, но я думала — в шутку.

Невольно сравнивалось: вот только что был Даниил, теперь пришел Володя, — какие они, оказывается, разные! Володя был очень покладист и вежлив, разговаривал с мамой: она, конечно, и его потчевала шанежками; он хвалил напропалую — мама расцветала.

Володя тоже заинтересовался: неужели это я читаю философский труд Герцена? Немножко подивился и сказал:

— Чудачка, над этими штуками нам ещё в вузе попотеть придется. Зачем спешить?

img181

Рисунок 2.1.12.

Но в общем-то с ним было просто и легко, не то что с Даниилом. Мы проболтали, наверное, целый час. Потом он потащил меня в кино. Билетов, конечно, не достали. А на улице мороз — вот-вот щеки отвалятся. Володя предложил пойти погреться к Вадиму. Мне казалось — неудобно: почти взрослый человек, малознакомый.

— Какой же он взрослый! — посмеивался Володя. — А кроме того, сама ты что — малолеток?

Вадим живет у тётки. У него отдельная комнатка, тесная и грязноватая. Он обрадовался нам, сказал, что вчера сдал экзамен, сегодня заниматься лень. Слушали магнитофонную запись — есть славные вещички. Потом Вадим читал стихи. Читал он хорошо. Стихи были незнакомые: Ахматова и ещё кто-то. От Ахматовой осталось что-то тоскливое и жутковатое. Почему-то запомнилось надрывное, страшное: «...Когти, когти неистовей мне чахоточную грудь».

Потом Вадим со смешком («Сейчас я вас буду развращать») читал выдержки из какой-то книжонки с названием «Формулы и теоремы любви». Много пошлого и глупого, по есть интересные житейские высказывания. Вадим говорит, что у него «изрядно подобной всячины». «Будем живы — почитаем», — пообещал он. Я хотела порыться в его книгах — он не дал, опять со смешком: «Огнеопасно, можешь опалить свои пёрышки».

Вадим, похоже, умный, много знает, но какой-то он скользкий: на что-нибудь намекнёт и уходит в сторону, не договаривает.

Просидели у него часа два. Дома сказала: были в кино.

Что-то часто я стала врать.
      1. 28 января


Сегодня в газетах — сообщение о полёте станции «Марс-1», запущенной в ноябре. Она удалилась от Земли уже на 43 миллиона километров.

Мы говорим об этом как-то спокойно: всякие там спутники и межпланетные станции становятся для нас привычными. А ведь уже само по себе то, что такое становится обычным, — это же величайший факт в истории человечества! Правда, газеты пишут об этом, но очень уж легко, даже снисходительно относился мы к напечатанному. Вот сегодня я прочла в газете заголовок: «Советский народ уверенно прокладывает Дорогу в космос» — и перелистнула страницу, словно муху отогнала. А потом что-то сделалось со мной, кто-то изнутри шепнул: «Дура, шевельни хоть чуточку своими извилинами». И верно, я задумалась, представила себе эту крохотную металлическую букашку «Марс-1», летящую в чёрном холодном безграничном мире, — на 43 миллиона километров умчалась, а попискивает, переговаривается с Землёй! — и у самой сердце замерло и полетело куда-то от удивления и гордости за Человека, который может такое…

В школе я говорила об этом с Володей.

— Очень скоро, — говорит он (и так, будто только вчера беседовал с самим академиком Келдышем), — будет ещё и не то. На Марс полетит уже человек.

— А ты, только честно, полетел бы?

Эти вопросы у нас в классе, да и всюду, задавали друг другу десятки раз, и, наверное, спрашивать было наивно и бесполезно, но что-то меня толкнуло — я спросила. А Володя говорит:

— Честно? Нет, не полетел бы.

— Боишься?

— А чего бояться? Полет будет рассчитан наверняка.

— Так почему?.. Ведь это страшно интересно — ступить, понимаешь, самому ступить на неведомую, загадочную планету.

— В том-то и дело, что интересно, — говорит он. — И на Луну интересно, и на Марс, и на Венеру. И хочется и туда и сюда. Так лучше сидеть у телевизора и смотреть на все помаленьку.

— Ты просто трус, — сказала я ему.

А потом подумала: «Нет, это не трусость». И признаться он мне не побоялся. Сказать «полечу» было проще всего. Любой мальчишка, не задумываясь, так бы, наверное, и сказал. А Володя видно, все обдумал: у него свой взгляд, своё отношение. И опять, как в том разговоре о человеке будущего, я почувствовала внутренний протест и в то же время что-то похожее на уважение к Володе...

Яша Шнейдер, наш секретарь комитета, устроил мне сегодня публичную «выволочку» за бездеятельность. Я, конечно, огрызалась, но, что ни говори, Яша прав. Пора, товарищ классный комсорг, хоть чуточку пошевелиться!
      1. 1 февраля


Сегодня провели в классе комсомольское собрание. Странное чувство осталось у меня после него: неудовлетворенность, какая-то тревога и вместе с тем желание сделать что-то хорошее.

Поначалу все шло как обычно. Дед Аркус уселся в свой любимый уголок возле окна, сказал мне: «Давай, Холмова, начинай» — и уткнулся в свои записочки. Говорят, он вот уже лет пятнадцать ищет решение какой-то сложнейшей задачи, предложенной ещё в XVIII веке, но, бедный, никак не может найти.

В повестке дня был один пункт — о плане работы. Ребята вносили совершенно серые предложения, вроде «провести культпоход в театр», «обсудить спектакль», «выпустить сатирический листок». Все были вялые и скучные. Саша Патефон маячил, что, дескать, надо закругляться, и на пальцах изображал катание на коньках. Я разозлилась и начала чуть ли не орать, обвиняя всех в том, что они такие равнодушные, безынициативные, ничего интересного придумать не могут.

— А ты можешь? — уколол меня Петряев.

«Почему это я должна придумывать?» — вертелось у меня на языке. Но если бы я так сказала, каждый мог бы повторить эти слова. И я, ещё не зная, что предложить, бухнула:

— Могу!

И только после этого стала лихорадочно соображать, а что же на самом деле предложить. Тут мне вспомнился журнал, о котором рассказывал папа. Он выходил давно, назывался «Хочу все знать». Что, если нам создать кружок с таким названием? Есть кружки физический, химический, радиотехнический, всякие там спортивные секции, а вот я, например, ни в каком кружке не состою (вру, в литературном), а знать хочу обо всем. Ведь в каждой отрасли знания так много интересного, время приносит всё новые и новые открытия, и тот из нас, кто занимается чем-либо определенным, может на этом кружке рассказывать другим о достижениях «своей» науки. Седых приготовит сообщение о своей биологии или там генетике, Петряев — о положении в спорте, Цыбин — о достижениях у физиков. Можно и настоящих ученых приглашать.

Все это я выложила ребятам. Им понравилось. Аркус тоже поддержал и процитировал из Тимирязева, что, когда человек знает все о чем-нибудь и что-нибудь обо всем, это признак подлинной культуры.

Ребята разговорились, стали предлагать разные темы для занятий кружка, поспорили о его названии. Организовать кружок поручили Даниилу Седых, Саше Петряеву и Миле Цапкиной.

По-моему, может получиться интересно. Во всяком случае, этого хочется. И все же от собрания осталась неудовлетворенность. Сидели двадцать восемь лбов, думали (а может, и не думали?) и ничего, кроме этого кружка, придумать не могли. Наверное, я действительно никудышный комсорг: не могу ни зажечь ребят, ни направить их энергию в нужное русло. Правда, энергии-то я и не замечаю особенной. Или плохо, невнимательно смотрю?

Мне кажется, это не только в нашем классе такой затор. Пожалуй, во всей школе. Не очень-то заметны у нас комсомольцы. Собрания наши — обычные классные собрания, только называются комсомольскими. Все ребята в классе комсомольцы, и это высокое звание для многих перестало быть высоким. Словно подразумевается, что если ты переходишь в старшие классы и ты не моральный урод, то обязательно и как бы автоматически тебя принимают в комсомол. А если подходить к приему построже? Тогда, скажем, в нашем классе членами организации были бы не все, а только самые лучшие, самые активные, передовые, человек десять — пятнадцать. Получилась бы группа вожаков, заводил; мы бы чувствовали, что на нас лежит особая ответственность, что мы как бы авангард. Тогда бы и сами подтянулись, и другие смотрели бы на нас так: это не просто ученики 9-го «Б», это — комсомольцы!

Или я путаю? Но, чувствую, что-то у нас не так, надо как-то по-иному браться за дело, встряхнуться самой и встряхнуть всех.
      1. 4 февраля


Сегодня ещё в раздевалке меня поймал Яша Шнейдер. Неугомонный человек, он целый день носится по школе, кого-то разыскивает, кому-то дает поручения, кого-то ругает или хвалит. Все он делает быстро и шумно — сплошной восклицательный знак. Наскочил на меня:

— Привет, Инга! Это вы здорово придумали! Молодец! — и умчался.

На лестнице — завуч:

— Холмова, что это вы там затеваете? Не спросили, не посоветовались...

— Мария Сидоровна, я не понимаю. Вы о чем?

— Интересно! Она не понимает. Она меня же и спрашивает! Афиши по всей школе — разве не ваших рук дело?

— Какие афиши?

— Не знаешь? Ну, тогда дело ещё хуже. Полюбуйся.

На лестничной площадке куча ребят облепила большущий лист бумаги. Это и есть афиша? Я прочла:

ВСЕ, КТО ИЩЕТ

интересных путей в жизни,

увлекательных дел,

новых знаний,

^ ВСТУПАЙТЕ В КЛУБ „ИСКАТЕЛЬ"!

ТЕМ, КТО ИЩЕТ

пустых развлечений,

безделья,

танцулек, —

дорога в клуб закрыта!

Вступительный взнос —

дельное предложение о работе клуба.

За всеми справками обращаться в 9-«Б» к А. Петряеву,

^ УЧРЕДИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ «ИСКАТЕЛЯ»

Какой «Искатель»?.. До меня по сразу дошло, что это наш кружок «Хочу все знать». А дошло — я обрадовалась: славно повернули ребята!

Нага класс гудел: его атаковали пяти- и шестиклассники. Саша Петряев мужественно отбивался от них, потом вывесил на двери объявление:

«Искатель» — только для старших классов.

Со второго урока меня, Цапкину, Сашу и Даниила вызвали к директору. Мария Сидоровна скромненько сидела в уголке, будто к вызову была непричастна.

Я рассказала о комсомольском собрании; дальше ответ держал Даниил. Собственно, это он с Сашей и затеял организацию «клуба». («Кружки — это надоело. Очень уж привычно».) Они составили Манифест Искателей — что-то вроде программы клуба. Он его тут же прочитал. Я, поднапуганная Марией Сидоровной, думала, что от директора нам достанется. Но он отнесся к клубу совсем по-другому: наоборот, похвалил нас и спросил, не прикрепить ли в помощь кого-нибудь из учителей. Я сказала: «Венедикта Петровича». Даниил и Саша запротестовали: «Мы хотим сами. Разве нельзя?» — и демонстративно, в упор расстреливают взглядами Марию Сидоровну.

Степан Иванович — человече хитрый:

— Отчего же нельзя? Если сами — ещё лучше. Верно, Мария Сидоровна?

Она отвечала не очень внятно. Сцена весьма приятная!

Степан Иванович сказал, чтобы, если понадобится, без стеснения приходили к нему. В класс мы вернулись победителями.

Все бы ладно, только эти чудики Петряев и Седых очень уж, по-моему, ревниво относятся к своему детищу. Я предложила им помочь — нос воротят: «Сами!» Они даже Милу Цапкину не очень-то подпускают к будущему клубу, а ведь ей тоже поручено. Она злится, но пока не взрывается.

После уроков Саша и Даниил ходили в параллельные классы проводить летучие собрания. Горячо взялись ребятки.

А Герцена мне так, наверное, и не дочитать.
      1. 6 февраля


Программу клуба вчера обсуждали на комитете. Всё олл райт.

Сегодня у меня состоялся мутноватый и в общем-то невеселый разговор с Валей Любиной. Она предложила проведать Вадима. Говорит, заболел, гриппует. Я мялась, не хотелось к нему идти. Мы бродили но улице взад-вперед. Заговорили о клубе. У Вали к нему отношение ироническое.

img182

Рисунок 2.1.16

— Что же вы там будете искать? — спрашивает она. — Правильных дорог в жизни? — и насмешливо упирает на «правильных».

— Это смотря что донимать под «правильным», — сказала я. —Будем собираться, слушать сообщения о новостях науки, техники, искусства, обсуждать будем, спорить.

— Ах как благородно! Мало вам обычных занятий? Дополнительную школу решили устроить.

— А тебе неужели неинтересно знать, что творится в мире за школьными стенами? Тебя удовлетворяет одна учебная программа?

— Ничего меня не удовлетворяет, — неожиданно зло сказала Валя. — Надо же аттестат получить. Без аттестата даже замуж как-то неудобно выходить.

Я удивилась:

— Ты что, замуж собираешься?

— Какая разница — замуж не замуж!.. Тебя, Инга, не поймешь: вроде девушка как девушка, а послушаешь — совсем ребенок.

— Что же во мне такого уж детского?

— А вся ты в форменном школьном фартучке! — И передразнила: — «За школьными стенами»!.. Да никуда ты за школьные стены, видно, ещё и не заглядывала.

— А ты заглянула? — Я спросила это, и мне сделалось не то что страшно, а как-то пронзительно — как перед тем, когда ныряешь ночью в незнакомом месте. Я подумала о том «взрослом», запретном, на что намекала Валя и что могла сейчас мне раскрыть. — Ты заглянула туда? — спросила к. — Что там?

Она смотрела па меня насмешливо и грустно. Потом лицо её стало обычным:

— Ладно, я ведь так. Жалко, что ли, занимайтесь своим клубом, ищите. Может, что-нибудь и найдете... Так ты не идешь со мной?

— Подожди, Валя. Подожди. — Я о чем-то смутно догадывалась. — А ты его любишь, Вадима?

Теперь её лицо было строгим, даже сердитым. И вдруг она обмякла и сказала растерянно:

— Не знаю. Ничего я, Инга, не знаю, и ты не слушай меня. И какая она, любовь, я тоже не знаю.

— Тебе худо, Валя?

Видно, нервы у неё издерганные — она уже улыбалась. Правда, как-то не по-настоящему.

— С чего это мне худо? Ничуть... Адье, Ингочка, привет!

Она почти убежала — тоненькая, модная и... жалкая.

Что из того, что она старше меня? Ей, по-моему, трудно, она лишь храбрится, а многого не знает и не понимает. И, пожалуй, действительно наш «Искатель» не ответит на её вопросы.

И мне вот сейчас сделалось грустно и пусто. Характер у меня такой дурацкий, что ли?
      1. 9 февраля


Что-то происходит с Милой Цапкиной. Во-первых, мне кажется, она все хочет заговорить со мной и не решается. Во-вторых, что-то, должно быть, случилось между ней и Даниилом Седых. Он явно старается избегать ее, а она сделалась смирненькая и ходит за ним виноватая. На курносой физиономии Саши Петряева несвойственное ей выражение растерянности. Значит, и он не понимает происходящего.

Интересно... Володя Цыбин что-то стал лениться. Сегодня мы всем классом слушали его пикировку с немкой. А-Бэ с недоумением (один из лучших учеников — и на вот тебе!) выговаривала ему за неподготовленный урок. Она у нас умненькая: не просто на сознательность бьет, а подводит «жизненную базу». А-Бэ прекрасно знает, что Володя собирается «выбиться в физики». Поэтому мину под него она подводила примерно так:

— Ведь вы же умный человек, Цыбин, вы понимаете, как необходимо в наше время знание языков. Особенно научным работникам, инженерам, да, собственно, всем. Будете ли вы физиком-теоретиком или экспериментатором, вам не обойтись без систематического ознакомления с зарубежными источниками. Иначе вы не сможете быть в курсе дел по своей специальности. Вы меня понимаете, Цыбин?

Володя был безукоризненно вежлив:

— Да, Августа Борисовна, я вас понимаю.

— Так в чем дело?

— Я считаю, Августа Борисовна, что к тому времени, когда я кончу институт, знание иностранных языков будет совсем не обязательным.

— Наоборот, Володя, наоборот! Международные связи ещё больше расширятся.

— Но расширится, Августа Борисовна, и применение кибернетических машин. Все нужные переводы за меня в десять раз быстрее и точнее сделает электронный переводчик.

— Это несерьезно, Цыбин.

— Это, Августа Борисовна, я прочел у одного из виднейших академиков. Я полагал, что он человек вполне серьёзный.

Володя просто издевался над А-Бэ. Хотя в перемену, когда Цапкина напустилась на него, он уверял, что именно так и думает, как говорил.

— Ого, ты ещё можешь все-таки думать без помощи кибернетических устройств? — подковырнул его Даниил.

— Что поделаешь, сэр! Мы живем пока что в настоящем времени, а не в будущем.

— Все равно это чушь, — упрямо сказал Даниил. — Если все люди будут рассуждать, как ты, они через сто лет перестанут быть людьми.

— Мы проверим это не через сто лет, а через десять, — миролюбиво улыбнулся Володя.

— Мы это можем проверить и сейчас, — вмешалась Цапкина. — И вообще Седых говорит, по-моему, правильно.

Лучше бы уж не вмешивалась. Даниил тут же отошел, позвав куда-то своего Сашу-адъютанта. Спорить с Володей один на один Цапкина не решилась.

Была у Венедикта Петровича. Странно, вначале я думала: раз он в нашей квартире — будем видеться все время. Вовсе нет. Почему это я должна совать к нему нос?.. По-прежнему часто тарахтит его пишущая машинка, и по-прежнему он подкладывает под неё мягкую подстилку, чтобы стучала потише.

Сегодня я зашла попросить у него последние номера «Иностранной литературы». Он дал, долго смотрел на меня сквозь свои очки-лупы, потом улыбнулся:

— Что так редко заглядываешь?

Кто не знает дядю Веню — увидит, как он таращит внимательные марсианские глаза, и подумает: «Чудак какой-то пучеглазый». А он, может, и чудак, но очень милый и добрый. Человечный очень.

На столе у него я заметила тетрадь с надписью «Стихозы», с инициалами «Д.С.» Я сразу догадалась: это Даниил Седых. Рука невольно потянулась, я её тут же отдернула, но дядя Веня заметил. Он сделал вид, что разглядывает что-то на столе, потом все же сказал:

— Дать почитать не могу — не мое.

Вот почему он тащил Даниила в наш литкружок! Любопытно, что там сочиняет сей отрок. Скрытный: ни разу не проговорился.

Все так же загадочно смотрела на меня черноглазая женщина с портрета, как будто гипнотизировала... Кажется, очень просто спросить: «Это чей портрет, Венедикт Петрович?» — а у меня язык не поворачивается. Ни за что не буду спрашивать!

А собственно, почему — загадочно? Это мне так кажется. А на деле, наверное, обычный портрет с самой обычной историей...

Уроки сделаны, сейчас засяду читать Стейнбека.
      1. 13 февраля


Товарищ Седых соблаговолил сегодня посоветоваться со мной насчет клуба. Подошли с Петряевым, разложили свою «канцелярию»:

— Взгляни. Может, что подскажешь.

— С чего это вы мне показываете?

— Ну, ты же комсорг... Вспомнили!

Они показали списки членов клуба, проект Устава, наметки плана работы. (Я в списке есть. Когда Петряев требовал с меня «вступительный взнос», я предложила тему о телепатии — передаче мыслей на расстояние; только не знала, кто об этом может рассказать. В план её включили; в графе «докладчик» стоит: «пригласить из мединститута», в графе «ответственный» — «Холмова».)

План интересный. Что получится — посмотрим. В субботу первое, организационное собрание. Текст афиши у них уже готов. Я решила схитрить.

— Хорошо бы, — говорю, — афишу в стихах. Оригинальнее как-то. Кто-нибудь из вас сможет? — И смотрю на Даниила.

А он хоть бы хны, говорит:

— Можно. Попросим Цыбина, он изобразит. Может, «Д. С.» — это вовсе не Даниил Седых?

— А что вы все вдвоем да вдвоем? Ведь Цапкиной собрание тоже поручило...

Даниил ничего не ответил. А Саша сказал, что они не вдвоем, а коллективно.

— Нам все помогали. Вот, например, ты. Смотри, какое талантливое предложение внесла: о те-ле-па-тии. Вся школа прибежит на это заседание...

Все это, конечно, с его плутовской улыбочкой.
      1. 17 февраля


На этой страничке, в стыке тетрадных листов, притаилась небрежно сложенная записка. Ярослав развернул ее. Записка начиналась четким, но чуть изломанным угловатым почерком:

«Холмова! Степан Иванович говорил: «Если сами, ещё лучше». Сходи к нему и напомни эти мудрые слова. Д. Седых».

Потом шло почерком Инги:

«У меня есть имя. Зачем к Степ. Ив.? Чтобы не было обычных «высоких представителей»?»

По краю записи — опять ровная вязь угловатых букв:

«Догадливость — ценное для комсорга качество. Д. С.»

...За это короткое время они уже успели чуть-чуть привыкнуть к дневнику Инги, к именам её товарищей, к Даниилу Седых. Но вот сам он — уже знакомый, но далекий-далекий — ворвался живой в эту тетрадь со своей запиской, и то тревожно-томительное чувство, которое охватило их с первых страниц дневника, всколыхнулось с новой силой. Рано долго держала записку в своих тонких сильных пальцах, вглядываясь в нее, потом протянула Ярославу, сказала чуть слышно:

— Читай дальше.

Вчера произошли два «исторических» события: оргсобрание нашего клуба и... примирение тт. Холмовой и Цапкиной. Сие, конечно, должно найти достойное отражение в данных мемуарах.

Даниилу, да и всем нам, хотелось, чтобы никого из «начальства» на первом заседании не было. Не такие уж мы глупые и маленькие. Но Степан Иванович сказал:

— Ишь вы какие гордые! А если мне тоже любопытно? Или, может, я хочу приветственную речь закатить?

И пришел на собрание. Правда, сидел в сторонке, молчал, внимательно слушал и раза два одернул Яшу Шнейдера, который, по привычке, пытался командовать.

Даниил, хотя и старался быть спокойным и обычным, все же волновался, чуток важничал и выглядел напыщенно. Но все получилось здорово. Ребята, по-моему, заинтересовались всерьез. Утвердили Устав. Заседания договорились проводить два раза в месяц. Президентом клуба избрали Даниила, секретарем (совсем как в Академии наук) — Сашу Петряева. Меня тоже выбрали в Совет Искателей. Коротко и как-то очень по-дружески выступил Степан Иванович. От его слов душе сделалось тепло и широко.

Расходились мы взбудораженные, веселые, дружные — Искатели!

Вот тут-то и произошло второе «историческое» событие. Мы шли гурьбой, болтали о разных разностях. Мила Цапкина шла чуть позади. Я приотстала — поправить чулок, вдруг слышу тихое: «Инга!» Это окликнула Мила.

— Если ты не торопишься, — говорит она, — давай пройдемся.

Я пожала плечами:

— Давай.

Она молчала. Я догадывалась, о чем ей хочется заговорить, но тоже молчала. Дошли до сквера у почтамта. Она предложила: «Зайдем»? — мы зашли. Здесь было пустынно и славно. Мила остановилась и опять молчала. Потом вскинула на меня глаза:

— Инга, ты злишься на меня?

— С чего ты взяла?

— Я же знаю. Послушай. Давай забудем про эту ссору. И какая кошка перебежала нам дорогу?

Я её уколола:

— Ты — и вдруг кошка. Это же предрассудок, пережиток прошлого.

Она поджала губы. Я думала: сейчас повернется и уйдет. Но она сказала:

— Ладно уж. Кошка не кошка, а все получается глупо. Если я в чем неправа, ты меня извини. Давай — мир? — И протянула мне руку.

«В общем-то, действительно, что нам ссориться?» — подумала я и тоже протянула руку.

img183

Рисунок 2.1.19

По форме примирение состоялось; казалось бы, должно прийти облегчение, а на деле стало ещё хуже. Какая-то отчужденность, натянутость, искусственность какая-то. Видно, эта самая «кошка» ещё бродила между нами. «И зачем было мириться?» — подумала я.

Мы молча прохаживались по скверу. Вдруг Мила сказала:

— А хочешь по-честному? Знаешь, из-за чего я на тебя взвилась?

И она рассказала, что... приревновала меня к Даниилу Седых. Когда я однажды — это было ещё до Нового года — выступила в защиту его сочинения, Мила решила, что я «подмазываюсь» к нему. С этого и началось.

— Ну и дура, — сказала я, и теперь мне сделалось легко и даже весело. — Вот дура! Как это тебе могло такое в голову прийти?

— Правда? Честное слово? — обрадовалась Мила. Так закончилась паша ссора.

Мила знает, что Даниил часто бывает у Венедикта Петровича, и ей хочется заходить ко мне: у нас она может будто нечаянно встречаться с ним. Что ж, пожалуйста.

Похоже, у неё настоящая любовь. Она прямо вся загорается, когда говорит о Данииле. Парень он, конечно, ничего, но влюбиться — не понимаю...

А вдруг когда-нибудь придет такое и ко мне. Мы вроде дружим с Володей Цыбиным, по у нас что-то совсем другое. Просто товарищи. Хотя иногда мне кажется, что не «просто». Иногда я по-настоящему любуюсь им, и мне хочется положить голову на его плечо и тихо плыть куда-то, как на лодке по ласковой зыбучей волне...

Я так и не разговаривала с Валей после того раза. А тогда между нами повисла какая-то недосказанность. Вот у неё с Вадимом что — любовь? Почему же она говорила об этом с такой тоской? Он, по всем приметам, «ухаживает» за ней. Но это у него получается как-то свысока, даже пренебрежительно. И ещё — противное словечко «крошка»: «Потанцуем, крошка?», «Устала, крошка?» Из какого-то пошлого фильма.

Если я полюблю, то человека сильного и очень хорошего, у которого большой и интересный внутренний мир, с которым можно говорить обо всем па свете. Ведь любовь — это же не просто танцевать и прижиматься друг к другу. У любви должно быть ещё что-то особое, высокое и светлое.

Я чувствую, что если об этом сказать Вадиму, он, наверное, усмехнулся бы снисходительно: «Детка!» Ну и пусть. Не такая уж я детка, дорогой товарищ Вадим, и позвольте мне остаться при своем мнении.

Ого-го! Ингочка рассвирепела. Надо охладиться. Так оно и получится: в четыре мы встречаемся с Володей на катке.

...Вернулась домой — на столе записка: «Мы на концерте, ужин на кухне». Превосходное распределение людей и вещей в пространстве!

Покаталась я славно. Погода сегодня чудесная, даже не хотелось идти домой. А бегаю на коньках я лучше Володи. Ну, наверное, так и быть должно: все-таки я уралка, а он южанин, к нам сюда приехал недавно. Встретили на катке Даниила и Сашу. Мы с Патефоном «фигуряли» под его «художественный» свист; нам даже хлопали. Все-таки он очень веселый, и, когда обходится без шпилек, с ним просто. Только он без шпилек — это, пожалуй, не он.

Странно: на Даниила после вчерашнего разговора с Милой я стала смотреть как-то по-иному, — любопытно к нему приглядеться.

Уходили с катка все вместе. На улице нам с Володей сворачивать влево, Даниилу с Сашей — направо. Даниил повернул влево.

— С нами решил прогуляться? — беззаботно, но с ехидцей спросил Володя.

Седых почему-то замялся и не пошел. А ему нужно было, оказывается, к Венедикту Петровичу: передать «одну штуку». «Штукой» был свежий номер журнала «Наука и жизнь». Он попросил сделать это меня.

Журнал нежданно помог мне узнать одну из «загадок» дяди Вели. Я застала его за письменным столом. Он просто сидел и ничего не делал — видно, думал какую-то свою думу. Машинально перелистнув журнал, он посмотрел на меня своим странным, долгим и чуть грустным взглядом и сказал:

— Вот так-то, товарищ Инга, иногда получается в жизни.

— Как? — растерянно спросила я.

Тут он указал мне на одну статью в журнале. Она называется «Старые загадки истории и новые гипотезы». Автор — какой-то кандидат наук Горбовский. Я ещё ничего не понимала. А дядя Веня продолжал:

— Вот живут два человека, ничего не знают друг о друге, а думают, как выясняется, совершенно об одном и том же.

— А вы тоже об этом думаете? О загадках истории?

— Представь, тоже. И давно. Даже книгу сел писать.

— Ой! — вырвалось у меня. Я подумала: «Так вот о чем стрекочет его машинка! Так вот какие рукописи отправлял он куда-то». И спросила: — А как же теперь быть?

Он тихо усмехнулся.

— А так тому и быть, как было... Мне приятно, что кто-то задумался над тем, над чем думаю и я. Я написал Горбовскому об этом.

— А ваша книга, Венедикт Петрович?

— Что ж книга?.. Разве, например, об одном человеке нельзя написать два рассказа? Разные авторы — разные точки зрения. Хотя рассказы и будут в чем-то походить один на другой, они не будут одинаковыми никогда. Так же и у нас с Горбовским. Во всяком случае, я эту книгу не брошу. А издадут её или нет — там будет видно.

— Обязательно издадут! — Я сказала это очень горячо, от всего сердца, и, должно быть, ему была приятна эта горячность.

А мне стало чуточку жаль его. Очень хочется, чтобы книга у дяди Вени получилась и принесла ему радость. А вообще это будет шикарно: я представила себе обложку и на ней — «В. П. Старцев». Мы ему преподнесем огромный букет цветов и всем будем рассказывать, что это наш учитель.
      1. 21 февраля


С Милой сидим на одной парте. Она мне все уши прожужжала о своем Данииле.

Володя спросил меня с кисловатой миной:

— Изволили помириться?

— Изволили.

Он пожал плечами: дескать, дело ваше, а лично я не одобряю. Подумаешь!..

Вали Любиной несколько дней нет в школе — болеет.

Пишу рассказ. Я его придумала, глядя на Венедикта Петровича. Один ученый изобретает целебное вещество. У него не получается, А в это время другой, совсем и ином месте, изобретает то же самое. С первым ученым несчастье. Второй узнает об этом и с уже полученным веществом мчится на помощь первому и спасает его. А раньше они были врагами. Что получится, ещё не знаю. Читала маме — ей нравится.
      1. 23 февраля


Сегодня «мужской день». Мы с мамой подарили папе спиннинг. Он давно мечтал о нем и теперь довольнёшенек.

В школе у всех мальчишек такой вид, будто и у них праздник. Мы с Милой вчера написали всем нашим ребятам по открытке и сегодня перед уроками разложило в парты. Пожелали им быть здоровыми, сильными, смелыми. Как-никак будущие воины!

Было только четыре урока. После школы Володя затащил меня в кафе-мороженое. Решил «кутить» — родители расщедрились ради праздника. В кафе он рассказал, что у отца Даниила какая-то большая неприятность на работе. Это он слышал от своего отца, а тот — от приятелей, адвокатов... Что такое мог сделать Павел Иннокентьевич?

Володя разошелся, купил шоколад и предложил пойти к Вадиму. Я отказалась. Мы бродили по улицам, по как-то скучно — больше молчали. Потом долго стояли у нашего дома. Когда прощались, Володя хотел меня поцеловать — я вырвалась и убежала.

Было почему-то стыдно и очень неуютно на душе. Папа с мамой ушли на заводской вечер; дядя Веня тоже куда-то испарился. Как неприкаянная бродила по квартире. Заглянула в комнату Венедикта Петровича — почему-то появилось желание посмотреть на портрет, но так и простояла па пороге, свет не зажгла.

Вдруг звонок. Я подумала: неужели Володя? Открыла — Даниил. Буркнул что-то: не то «спасибо», не то «посторонись» — топ-топ к двери своего дружка. Я взяла да и соврала, что дядя Веня скоро должен вернуться. Даниил согласился подождать. Я стала угощать его кофе (недаром я мамина дочь!)...

...Продолжаю 24-го. Вчера не успела дописать — пришли папа с мамой. Папа был навеселе («выпивши для сугрева души», — шутит он), вспоминал фронтовую жизнь, рассказывал разные истории — веселые, печальные, страшные.

Все-таки как много вынесло их поколение! Перед ними действительно надо склонить головы. А мы ворчим, капризничаем, портим им нервы...

Ну ладно. Значит, кофе. Я даже была удостоена похвалы.

— Смотри-ка ты, — усмехнулся Даниил, — Сама? Почти как у Венедикта Петровича.

Кстати, он его никогда не называет дядей Веней.

И опять (это всё Милины разговоры) я присматривалась к нему. В конце кондов не выдержала и спросила, так, будто между прочим: — Как ты относишься к Миле?

Оп косо взглянул на меня, покраснел и взъерошил и без того лохматые волосы:

— Это она, что ли, уполномочила тебя выяснить?

— Почему — она? Просто интересно.

— Какая любознательность!.. Никак не отношусь. Цапкина и Цапкина, только и всего.

— Ну, а все же? — настаивала я.

— Брось ты эту девчоночью психологию разводить! Что, не о чем больше говорить? Тогда займись чем-нибудь, а я почитаю.

Можно было и обидеться, но я не стала. Заговорила о книге Венедикта Петровича. Он удовлетворенно хмыкнул (совсем как его отец):

— Хм! Значит, ты её содержание знаешь?

Я сделала вид, что иначе и быть не могло и что я чуть ли уже не читала рукопись. Видно, он поверил и заговорил о том, что восхищается Венедиктом Петровичем, его упорством и знаниями.

— Ведь это, понимаешь, как здорово! Заглянуть куда-то в неведомое дальнее-дальнее прошлое. Вроде как геологи — знаешь? — по отдельным срезам породы рисуют общую картину. Только тут посложнее. И поважнее. Верно?

Он говорил это очень душевно, с доверием; он как бы приоткрывал себя, а мне было немножечко совестно и боязно: ведь я обманула его — я не знала, что там такое написано у Венедикта Петровича. И, хотя мне было это любопытно, я решила переменить разговор. Вдруг мне захотелось задать ему тот же вопрос, что и Володе.

— Скажи, Даниил... Вопрос очень обычный в наши дни, но ты ответь. Ты бы хотел полететь в космос?

Он ответил сразу же, не задумываясь;

— Нет, не очень.

— А почему?

— Что-то не тянет... Я серьёзно. Я понимаю, что это интересно и главное, очень нужно, но меня не тянет. Вот в океан бы спуститься, километров на десять!.. Ты не улыбайся. Океан для нас — второй космос.

Он же не знал, чему я улыбаюсь. Я просто сравнивала их ответы.

Дяди Вени он так и не дождался, ушел. Сказал, что больше ждать не может — в такой вечер надо быть дома: ведь его отец тоже фронтовик.

А что там стряслось у отца, о чем говорил Володя, я спросить не решилась. Может, Володя и путает что-то...

Вот и третья тетрадь кончилась. Ползет жизнь-то, пока что неприметная, обыденная, серенькая...
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   28

Похожие:

1. 1задача с двумя неизвестными 5 icon-
Справа находятся кабинки для сменной одежды. С левой стороны дверь. Стол окружён двумя длинными лавками и двумя табуретками, с потолка...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconЗнаменитые вятчане-юбиляры
Нии сельского хозяйства Северо-Востока им. Н. В. Рудницкого. Под его руководством были созданы новые сорта озимой ржи ("Вятка-2"),...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconУрок на тему: «Пропорция (урок с двумя проблемами)»
Цель: Сформулировать понятие пропорции, её крайних и средних членов; научить составлять пропорции и отношения; ознакомить с двумя...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconВечерняя молитва маарив вводные молитвы
Вечерняя молитва — Маарив или Арвнт — состоит в основном из молитвы Шема с двумя берахот до нее и двумя после нее; затем следует...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconСтрашные любовные истории Милорад Павич
Господину Князю и всем господам дубровницким и моему верному и дорогому другу Бернарду Ришарди мой поклон. Желаю вам, по милости...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconОлег Маркеев Угроза вторжения (Странник 1)
От людей, как сейчас принято выражаться, пожелавших остаться неизвестными, мне стали известны лишь несколько фактов об Ордене Полярного...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconТема: Задачи на уменьшение числа на несколько единиц ( с двумя множествами предметов)
Познакомить с новым видом задач: на уменьшение числа на несколько единиц(с двумя множествами предметов)

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconАвторская программа факультативного курса «литература русского зарубежья»
Целью данной программы является обеспечение условий, способствующих расширению кругозора учащихся, знакомству с ранее неизвестными...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 iconЛабораторная работа №5 Построение модели перцептрона Цель работы
Порядок работы: Средствами доступного языка программирования или с помощью Ехсеl создайте перцептрон с 4 или более входными элементами...

1. 1задача с двумя неизвестными 5 icon-
Книга посвящена остававшемуся долгие годы засекреченным по воле Сталина эпизоду финала Великой Отечественной войны — поиску и находке...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница