Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей




НазваниеЮрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей
страница7/38
Дата публикации17.01.2015
Размер6.08 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   38
Хоть в узкой голове придворного глупца

^ Кутейкин и Христос два равные лица.
Да для любого здравомыслящего Кутейкин куда больше Христа, Христос-то миф, а он – вот он. Он истина! И, как всякая истина, он требует человека целиком, со всеми его потрохами и верой. Исканья кончились. Мир ждал Христа, и вот пришел Христос-Кутейкин, и история вступила в новый этап. И знаешь, у него действительно есть нечто сверхчеловеческое. А я вот не верю и поэтому подлежу не презрению, а уничтожению".

Лина ничего не ответила, она только сделала какое-то неясное движение рукой в сторону окна, и тогда он увидел того, кто сидел в кресле и, наклонившись, внимательно слушал их обоих.

– Вы, видно, на что-то намекаете, – сказал третий, и усы его слегка дрогнули от улыбки. – Но, друг мой, на что б вы ни намекали, помните, исторические параллели всегда рискованны. Это же просто бессмысленно.

Зыбин поглядел на него. Он не удивился: присутствие его было совершенно естественным. Да и не первый разговор был этот. Вот уже с месяц как он приходил сюда почти каждой ночью. И вот что удивительно и страшно – они каждый раз разговаривали очень хорошо, по душам, и Зыбин был исполнен любви, нежности и почтения к этому большому, мудрому человеку. Все недоумение, претензии и даже его гнев и насмешка оставались по ту сторону сна – наяву, а здесь был один трепет, одно обожанье, одно чувство гордости за то, что он так легко и свободно может говорить с самым большим человеком эпохи и тот понимает его. Что это было? Освобождение от страха? «Подлость во всех жилках», как сказал однажды Пушкин, когда рассказывал о своей встрече с царем, или еще что-нибудь такое же подспудное? Этого он не знал и боялся даже гадать об этом. Но сейчас он решил рассказать все.

– Мир захвачен мелкими людьми, – сказал он, прижав руки к груди. – Людьми, видящими не дальше своего сапога. Они – мелочь, придурки, петрушки, кутейкины, но мир гибнет именно из-за них. Не от силы их гибнет, а от своей слабости.

Гость слегка развел руками, он искренне недоумевал.

– Нелогично, – сказал он. – Опять очень, очень нелогично. Кутейкины? Петрушкины? Как же они могут что-то делать против воли народа? Откуда у вас такое презрение к нему? Вот Угрюм-Бурчеев и тот сказал: «Сие от меня, кажется, не зависит».

– Ах, – ответил Зыбин горестно. – Не в то время пришел ваш Бурчеев, в истории бывают такие эпохи, когда достаточно щелкнуть пальцем, и все закачается и заходит ходуном. А и щелкал-то всего-то карлик, какой-нибудь Тьер. Ведь Гитлер-то карлик, и вокруг него карлики, а умирать он пошлет настоящих людей молодежь! Цвет нации! Прекрасных парней! И это будет смертельная схватка! Может быть даже, самая последняя.

– Отлично, – сказал гость. – Вы, значит, верите, что она будет последняя. А что мы ее выдержим, в это вы верите?

– Я-то верю, – сказал Зыбин и даже вскочил с дивана. – Я-то в это, как в Бога, верю. Но почему же вы не верите своему народу? Вы же сами говорите, у него есть что защищать. Зачем же тогда аресты и тюрьмы? Ведь это ваша любимая песня: «Как невесту Родину мы любим». Так как же связать то и это?

Гость засмеялся. Он как-то очень добродушно, искренне засмеялся.

– Молодой человек, молодой человек, – сказал он. – Как же вы мало знаете жизнь, а еще спорите с нами, стариками. Чтобы построить мост, надо годы работы и несколько тысяч человек, а чтоб взорвать его, достаточно часа и десятка человек. Вот мы и добираемся до этого десятка.

– Да, да, знаю, слышал, – поморщился Зыбин. – И не от вас только слышал. Сен-Жюст еще сказал о своих жертвах: «Может быть, вы правы, но опасность велика, и мы не знаем, где наносить удары. Когда слепой ищет булавку в куче трухи, то он берет всю груду». Видите, он хоть сознавался, что он слепой, а мы тут… Ладно. Теперь у меня вопрос о себе лично. За что вы уничтожите меня?

– За идиотскую болезнь – благодушие, – сказал гость любезно. – За то, что вы остаетесь над схваткой. А ведь сказано: «Кто не со мной, тот против меня».

Зыбин засмеялся тоже.

– Ого! Вы уже стали цитировать Маяковского! Раньше за вами этого не водилось. Неужели и он понадобился сейчас в игре?

– Я, дорогой мой, образованнее, чем вы думаете, – сказал гость. – Это не Маяковский, а Евангелие. Зря вы испытываете меня.

– Да, да, простите, слукавил: Евангелие от Матфея, глава 12, стих 30.

– Ну вот видите, когда и кем это уже было сказано, – скупо улыбнулся гость, – так что же вы здесь зря прохаживаетесь насчет Христа и Кутейкина? Христы изрекают и проходят, и строить-то приходится нам, Кутейкиным. В этом все и дело. А вы нам мешаете, вот и приходится вас…

И он нажал какую-то кнопку.

Звон был длинный и пронзительный, вошли двое, и один схватил Зыбина за плечо.
Но он все-таки сумел сказать то самое главное, что хотел.

– Весь вопрос, – сказал он, – состоит только в том, можно так или нет? Если нельзя, то вы поставили мир перед ямой. Будет война, голод, смерть, разрушение. Последние люди будут выползать откуда-то и греть ладони около развалин. Но и они не останутся в живых. Но знаете? Я благословил бы такой конец. Что ж? Человечество слукавило, сфальшивило, заслужило свою гибель и погибло. Все! Счет чист! Можно звать обезьян и все начинать сначала. Но мне страшно другое: а вдруг вы правы? Мир уцелеет и процветет. Тогда, значит, разум, совесть, добро, гуманность – все, все, что выковывалось тысячелетиями и считалось целью существования человечества, ровно ничего не стоит. И тогда демократия просто-напросто глупая побасенка о гадком утенке. Никогда-никогда этот гаденыш не станет лебедем. Тогда, чтоб спасти мир, нужно железо и огнеметы, каменные подвалы и в них люди с браунингами. И тогда вы действительно гений, потому что, несмотря на все наши штучки, вы не послушались нас, не дали себя обмануть гуманизмом! Вы вездесущи, как святой дух, – в каждом френче и паре сапог я чувствую вас, вашу личность, ваш стиль, вашу несгибаемость, ваше понимание зла и блага. С каким презрением и, конечно, с вашими интонациями сейчас у нас произносят «добрый». Да и не «добрый» даже, а «добренький». «Он добренький, и все». «Он бесклассово добрый». «Он внеклассовый гуманист». «Добрый вообще, справедливый вообще, справедливый ко всем на свете». Можно ли осудить еще больнее, выругать хлеще? Да, опасное, опасное слово «добрый»! Недаром им Сервантес окончил «Дон Кихота»! Вы поверили в право шагающего через все и всех и поэтому спасли нас от просто добреньких. А я не верил вам – и поэтому проиграл все. Я действительно разлагал, расслаблял, расшатывал, и нет мне места в вашем мире необходимости. Вы не дали себя расслабить благодушием, как бы хитро ни подсовывали его вам наши общие враги. Поэтому нету сильнее и чище той правды, которую вы внесли в мир. Давите же нас, вечных студентов и вольных слушателей факультета ненужных вещей. К вашим рукам и солдатским сапогам, которыми вы топчете нас, мы должны припадать, как к иконе. Так я скажу, если вы правы и выиграете эту последнюю войну. Ох, как будет страшно, если кто-нибудь из вас – Фюрер или вы, Вождь, ее выиграете. Тогда мир пропал. Тогда человек осужден. На веки вечные, потому что только кулаку он и служит, только кнуту и поклоняется, только в тюрьмах и может жить спокойно.

Он говорил и плакал, плакал и бил себя в грудь кулаком. Он разбросал все подушки, и тогда кто-то, стоящий рядом и невидимый, сурово сказал:

– Ну брось! Что ты разревелся? Ты же отлично знаешь, что не выиграет ни тот, ни другой, ни третий, выиграем мы с тобой. Страна! Народ! Ты! Директор! Клара! Корнилов! Дед! Даша! Ты же повторяешь это себе каждый день! Знаешь, я боюсь за тебя – как ночь, так у тебя этот бред! Нельзя так, нельзя, опомнись!

А звон все продолжался.
От этого звона он и проснулся. Всю комнату заливало раннее, тонкое, прохладное солнце. Соседская черная кошка сидела на подоконнике и в ужасе глядела на него. Он протянул руку, и она мгновенно исчезла. Лины не было. Только на стуле лежала пара ее шпилек. Зазвонил телефон. Он поднял трубку и услышал голос Клары.

– Георгий Николаевич, вы опаздываете уже на полчаса, так поедем или нет?

– Да, да, – крикнул он поспешно. – Я сейчас же… Вы где, у сторожа? Отлично. Он спит? Нет, нет, не будите. Там у него в шкафу… Ну хорошо, я сам.

Он опустил трубку на рычаг и с минуту просидел так неподвижно, стараясь отделить явь от сна. Все стояло перед ним с одинаковой ясностью и достоверностью – окно, разговор за столом, разговор на диване, то, что было раньше, то, что было после. «И что это он зачастил ко мне?» – подумал он.

– Ох, не к добру это! – сказал он вслух и начал собираться.

Клара ждала его. На ней был походный костюм, ландштурмовка и полевой бинокль на ремне через плечо. Рядом на скамейке лежала его сумка с продуктами. Сторож сидел рядом, громко зевал и кулаком растирал глаза. Он всегда просыпался на заре.

– А я боялась, что вы опоздаете, – сказала Клара. – Берите мешок и идемте. В семь тридцать с продуктовой базы отходит на Или колхозная пятитонка. Мы ее еще застанем, если поторопимся.

Он легко поднял сумку, перекинул ее через плечо и сказал:

– Наверняка застанем, пойдемте.
Шофер ссадил их у правления колхоза. Он работал недавно и поэтому никого тут не знал. «Справку, – сказал он, – можно было бы навести у бухгалтера». Но бухгалтера не было, поехал по точкам, на его месте сидела ларечница, но она никого не знала.

– Вот Савельев, тот со дня основания работает, – сказала она на его вопрос, у кого можно достать списки рыбаков. – У него все ведомости. А я тут недавно. А что, разве на кого жалоба подана?

Так Зыбин от нее ничего и не добился. Когда они с Кларой вышли на улицу (серые сырые пески, рытвины и на самом гребне бугра над обрывом правление – вот эта гудящая от ветра фанерная коробка), так вот, когда они вышли из правления, Клара спросила:

– Теперь куда?

Он сел на лавку и распустил ремни на сумке.

– У вас никаких экстренных дел нет? Ничего такого сегодня у вас в музее не предвидится? – Она покачала головой. – Тогда сойдем вниз и пройдем по берегу. Там везде рыбацкие землянки. В любой нам скажут, где Савельев.

…Великая тишина и спокойствие обняли их, как только они спустились к реке. Здесь было все иное, чем там, на бугре. Медленные глинистые воды текли неведомо куда, таинственно изогнутые деревья стояли над ними. Узенькая тропинка хрустит и колет ноги. Берег взмыл косо вверх и навис желтыми, зелеными и синими глыбинами. Тихо, мрачно и спокойно. И он тоже притих, замолк и стал думать о Лине. Вернее, он даже не думал, он просто переживал ее снова.
«Открой глаза», – сказал он Лине, когда все кончилось.

Она послушно открыла глаза и посмотрела на него тихим и каким-то исчерпывающим взглядом. Сама пришла и постучала. И влезла в окно. Такая гордая, хитрая, выскальзывающая из всяких рук. И он вспомнил самое давнее – какой она была тогда, на берегу моря, в день расставанья, – резкая и злая, все сплошь острые углы, обидные фырканья, насмешки. Как это все не походило на вчерашнюю ночь.
– Георгий Николаевич, – позвала Клара сзади.

Он остановился. Оказывается, за своими мыслями он шел все быстрее и быстрее и ушел так далеко, что пришлось его догонять. Она тяжело дышала. Волосы лезли на глаза. Она провела рукой по лицу, отбрасывая их.

И вдруг почти истерическая нежность и чувство вины охватили его.

Он схватил ее за руку.

– Кларочка, – сказал он. – Я ведь совсем… – И он хотел сказать, что он совсем, совсем забыл о ней, и осекся.

Он не забыл о ней. Он просто думал о Лине. Он знал за собой это – когда задумывается, то бежит. Чем больше задумывается, тем быстрее бежит.

– Ничего, – сказала Клара и скинула рюкзак. – Только жарко уж очень.

Зной здесь, у реки, был сухой, неподвижный, сжигающий, как в большой печке.

– Этот человек сзади, по-моему, нас догоняет, – сказала Клара.

Зыбин оглянулся. Человек поднял руку и помахал им.

– Да, действительно, – сказал Зыбин, – догоняет.

– Может быть, это и есть Савельев?

– Может быть. Подождем!

– Ух! – сказал человек подходя. – Совсем пристал. Ну и шаги у вас. Трудно вытерпеть, а еще с сумками. – Он вынул платок и обтер им лицо.

Это был молодой парень, розовый, круглолицый, синеглазый, похожий на Кольцова.

– Это вы приходили в правление? – спросил он.

– Да, – ответил Зыбин, смотря на него. – Мы.

– А только что вы ушли, и бухгалтер пришел. Он вас ждет.

Зыбин поглядел на Клару.

– Что ж, пойдем? – спросил он ее вполголоса.

– Зачем идти? Поедем, – улыбнулся парень. – Он мне велел за вами бечь, а сам в машине ждет.

Зыбин посмотрел на высокий берег.

– А где же мы поднимемся?

– А вот дальше, у мертвого дерева, лесенка есть, – объяснил парень. – Дайте-ка ваши сумки.

Он подхватил обе сумки и улыбнулся.

– О! – сказал он с уважением. – Булькает!

– А там и закуска есть, – ответил Зыбин.

– Неплохо, – засмеялся парень. – А у нас второй день стоит ларек закрытый – переучет.

– А тихо-то у вас, – сказал Зыбин. Теперь он шел неторопливым шагом и опять чувствовал необычный простор, тишину и спокойствие. – А ведь сюда город хотели перенести, Кларочка, – сказал он. – Вот в эту степь. Это после землетрясения 909 года. Хорошо, что Зенков отстоял. Зенков – это тот, который собор выстроил, – объяснил он парню.

– Замечательный человек, – с готовностью подхватил парень. – Говорят, в соборе этом ни одного гвоздика нет. Все само собой держится.

– Ну, это, положим, враки, – ответил Зыбин.

И вдруг остановился. Перед ним из-за поворота появилось несколько невысоких деревьев с острыми зелеными листьями необычайной нежности и хрупкости; огромные матово-белые цветы лезли на макушку, сваливались с сучьев. Они висели гроздьями и были пышными, огромными, блестящими, как елочные украшения. То есть каждый цветок не был огромным, он был крошечным, но вся шапка была огромной, как театральная люстра. А цвет у шапки был талого молока: матовый и чуть молочно-желтый. Нигде Зыбин не видел ничего подобного.

– Что это за деревья? – спросил он.

– А мертвые, – ответил парень. – Задушенные.

– Но на них же листья и цветы, – сказал Зыбин.

– А вы подойдите, подойдите, – сказал парень.

Это была действительно мертвая роща, стояли трупы деревьев. И даже древесина у этих трупов была неживая, мертвенно-сизая, серебристо-зеленая, с обвалившейся корой, и кора тоже лупилась, коробилась и просто отлетала, как отмершая кожа. А по всем мертвым сукам, выгибаясь, ползла гибкая, хваткая, хлесткая змея – повилика. Это ее листики весело зеленели на мертвых сучьях, на всех мучительных развилках их; это ее цветы гроздьями мельчайших присосков и щупальцев, удивительно нежные и спокойные, висели на сучьях. Они были так чужды этой суровой и честной смертной бедности, что казались почти ослепительными. Они были как взрыв чего-то великолепного, как мрачный и волшебный секрет этой мертвой реки и сухой долины ее. В этом лесу было что-то сродное избушке на курьих ножках, или кладу Кащея, или полю, усеянному мертвыми костями.

– Страшное дело, – сказал Зыбин. – Вы понимаете, Кларочка, они же мертвые. Их повилика задушила.

Клара ничего не сказала, только мотнула как-то головой.

– И она тоже погибнет, – сказал Зыбин, – только она не знает об этом. Она такая же смертная, как и они. Вот выпьет их до капли и сдохнет.

И вдруг сказал:

– Смотрите, их двое, и машут нам. Сюда идут!

Действительно, с горы спускались два человека. Один, высокий, с плащом через руку, впереди, другой, низкий, в плаще и в шляпе, сзади. Он был кривоногий, как такса.

Зыбин сунул руки в карманы и встал неподвижно, ожидая их. Клара подошла и облокотилась о ствол мертвого дерева. Парень молчал. Два человека! Два человека!! Два человека шли молча, не останавливаясь и не переговариваясь. Походка их была тяжелая и неторопливая.

«Хорошо; что я оставил браунинг, – подумал вдруг Зыбин. – Надо бы…» Но мысль мелькнула и пропала.

«Надо было обязательно встретиться с Линой, – подумал он почти бессмысленно. – Боже мой, как у меня все нелепо получается! И как тогда было хорошо на море!»

И он сейчас же увидел белую стену городского музея на самом берегу, старую рыжую пушку у входа на камнях, маленького человека с указкой в руке – это вдруг на мгновение пришло к нему, согрело его, и он улыбнулся.

Клара стояла у дерева и неподвижно и пристально смотрела на приближающихся. Он к ней обратился с чем-то, она не ответила.

Первым к Зыбину подошел тот кривоногий, что шел сзади, высокий остановился поодаль и с любопытством оглядел Клару. Всю, с ног до головы. У кривоногого были курчавые черные волосы, густые брови, сросшиеся на переносье, острый маленький подбородочек, быстрые, острые мышиные глазки. А в общем – чахлое, ничтожное личико.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответил Зыбин.

– Жарко, – сказал маленький и расстегнул плащ (показались красные нашивки). – Товарищ Зыбин? Мы не дойдем с вами до машины? Нужно поговорить.

– А вы что, из правления? – спросил Зыбин, словно продолжая какую-то игру, и взглянул на Клару. Она молча стояла у дерева и смотрела на них.

– Из правления, – многозначительно улыбнулся кривоногий и, обернувшись, посмотрел на высокого. Тот все так же молча рассматривал Клару.

– Ну что ж, пожалуй, придется ехать, – сказал Зыбин.

Он вынул из кармана десятку и протянул Кларе.

– Дойдете до правления, там найдете попутную машину. Поезд будет только вечером, – сказал он деловито.

– Ну зачем же такую красивую девушку заставлять по такой жаре что-то искать, – серьезно сказал кривоногий. – Мы довезем ее. Да, впрочем, вы сами довезете. Нам ведь вас только на пару слов.

– Я сейчас же пойду к директору, Георгий Николаевич, – сказала она. – Они дадут нам проститься?

– Ай-ай-ай! – улыбнулся кривоногий (высокий по-прежнему стоял молча и неподвижно). – Вы смотрите, как они нам не доверяют.

– Ничего, – сказал высокий снисходительно, – постараемся заслужить их доверие.

Клара вдруг ухватила Зыбина за плечо.

– Слышите! Пусть предъявят документы, слышите! – крикнула она. – Так мы никуда не пойдем.

Кривоногий улыбался все ласковее и ласковее. От этого все черты, мелкие, хищные и незначительные, сближались, и лицо теперь казалось почти черным.

– Если предъявлять, то начнем уж с вас, – сказал высокий, приближаясь. – Паспорт у вас с собой?

– Но домой-то вы ее, верно, доставите? – спросил Зыбин.

– Ну конечно, – равнодушно успокоил его высокий. – У нас две машины.

– А ордер при вас? – спросил Зыбин низенького и вынул паспорт. Высокий взял его, открыл, закрыл и сунул в карман.

– Ну а как же? – удивился низенький. – Мы, Георгий Николаевич, свято выполняем закон. Мы сделаем что-нибудь не так, а потом вы нас затаскаете по прокурорам. Знаем мы это! Нет, у нас все в порядке.

Высокий вынул из сумки новенький сверкающий бланк. Слово «ордер» выглядело как заголовок. Подпись была голубая, факсимильная. Его фамилию вписала от руки круглым, почти ученическим почерком какая-то молодая секретарша, нежная мамина дочка.

Зыбин посмотрел, кивнул головой, отдал ордер и повернулся к Кларе.

– Ну что ж? Давайте хорошенько попрощаемся, Кларочка! Можно? – спросил он высокого.

– Да, пожалуйста, пожалуйста, – всполошился кривоногий.

– Да ради Бога, – равнодушно сказал высокий.

И они оба слегка отошли к мертвой роще.

^

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   38

Похожие:

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconЮрий Осипович Домбровский Факультет ненужных вещей
Страшная советская действительность 1937 года показана в книге Ю. Домбровского без прикрас. Общество, в котором попрана человеческая...

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconИмя прилагательное это часть речи, которая отвечает на вопросы Какой? Какая? Какое? Какие?
Тасманский Дьявол обнаружил, что у него скопилось много ненужных вещей. Он узнал, что их можно продать в комиссионный магазин. Помоги...

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconДспп – факультет дошкольной и социальной педагогики и психологии, его
Фмф – физико-математический факультет, фно факультет начального образования, фо – финское отделение, фп – факультет психологии, фф...

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconПрограмма учебной дисциплины «Серебряный век» русской поэзии (спецкурс)
Факультет исторический, факультет связи с общественностью, факультет изо и дизайна

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconФилологический факультет научное студенческое общество исследовательский...
Прохоров Юрий Евгеньевич (д ф н., д п н., профессор, ректор Гос. Иря им. А. С. Пушкина, Москва, Россия). Приветственное слово

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconПлан мероприятий в рамках проведения общероссийской благотворительной...
Проведение акции по сбору б/у вещей для малообеспеченных семей. Выдача вещей б/у малообеспеченным семьям

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconТема природы главная в лирике сибирского поэта юрия мишуты
Юрий Николаевич Мишута родился в Боготоле. Окончил факультет журналистики высшей партийной школы в Хабаровске. Геологоразведчик,...

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconНиколай Степанович Гумилев (1886 – 1921) акмеист
Африку (Египет и др.) после поступления на юридический факультет Петербургского университета (историко-филологический факультет)

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей icon-
«Крайслер» с московскими номерами. В нем двое мужчин одного возраста: каждому чуть за сорок. За рулем Анатолий, коллекционер, антиквар....

Юрий Осипович Домбровский : Факультет ненужных вещей Юрий Домбровский Факультет ненужных вещей iconСтихи Юрий Алексеевич Краснокутский начал писать в девятом классе....
Ставропольского медицинского института и все 6 лет обучения сотрудничал с газетой «За медицинские кадры». По распределению работал...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница