Свидетельствует умное число




Скачать 245.44 Kb.
НазваниеСвидетельствует умное число
страница1/3
Дата публикации15.01.2015
Размер245.44 Kb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > История > Документы
  1   2   3
Алла Марченко

СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ УМНОЕ ЧИСЛО
От них все скрыли, а они все нашли.

Анна Ахматова


Датировка произведений Анны Ахматовой — головная боль публикаторов. Н.Я.Мандельштам, ссылаясь на Осипа Эмильевича, утверждала: АА использовала мнимую датировку как проверенное конспиративное средство, дабы скрыть сначала от Гумилева, а потом от Шилейки и Пунина свои, так сказать, “левые шашни”. С той же целью, дескать, стягивала в циклы стихи, написанные в разное время и обращенные к разным лицам. Меж тем не все так просто-вульгарно. Уже потому не просто, что Ахматова, надеясь на уникальную, как мстилось ей, память, датировала автографы через два на третий; память, увы, оказалась не феноменальной. Это во-первых. Во-вторых: еще во младости она убедила себя, что проза, как и “трибуна”, “обнажает”, а лирика, как и сцена, “скрывает”: напускает туманцу. Оттого так бездумно-легко переадресовывала стихи, даже те, в которых в момент создания, под “легких рифм сигнальные звоночки”, говорила с одним. А кроме того: нет у нас оснований не доверять АА, предупреждавшей, что некоторые из ее лирических миниатюр вообще не имеют адресатов. (См. у П.Н.Лукницкого: ни к кому не обращено — просто было такое настроение.)

Разумеется, в рассуждении подавляющего большинства ахматовских произведений затейливая путаница датировок и посвящений вполне безобидна. Да, ставит в тупик публикаторов, да, порой доводит тихие комментаторские распри до громкой вражды, но на доверительных отношениях поэта и читателя практически не сказывается. Возьмем, к примеру, зацитированный до “невтерпеж” цикл “Смятение”. Так ли уж важно “читателю стиха” знать (с точностью до микрона), кому он посвящен или обращен?

Я, грешным делом, считаю, что к Георгию Чулкову, красоту которого отмечает даже избалованная мужским вниманием Тэффи и с которым Анна Гумилева каталась по Булонскому лесу в 1911-м. А судя по ее донжуанскому реестру, продиктованному по просьбе П.Н.Лукницкого, не только каталась. В чулковской беллетристике тех лет, кстати, один из завсегдатаев полубогемных тусовок щеголяет с красным цветком в петлице. Но при этом отнюдь не исключаю, что легендарный триптих — всего лишь вариация на заданную Блоком тему:

В кабаках, в переулках, в извивах,

В электрических снах наяву

Я искал бесконечно красивых

И бессмертно влюбленных в молву.

А лицо (“О, как ты красив, проклятый...”)? Да мало ли было красивых мужских лиц в кругу общения Анны Ахматовой! Даже бесконечно красивые попадались. И через полвека она почему-то (!) не позабыла, как хорош был в молодости Перец Маркиш: “...Он был так фантастически красив, что когда в 13-м году остался в Париже совсем без денег, то пошел по объявлению на конкурс красоты и выиграл первый приз” (в передаче Наймана). (Апропо: “Смятение” как и “Прогулка”, это — 1913-й.)

Конечно, если удастся выяснить, какой из вариантов и в данном, и в аналогичных случаях ближе к истине, в летописи жизни и творчества Анны Ахматовой станет одним пробелом меньше, но и только. Текст не утратит эстетической безупречности, а силовые линии судьбы и творческого поведения не изменят вектора (Как твердо судьба ведет свою линию...). Иное дело стихи второй половины 30-х гг. Тут приблизительность, формально-текстологически, может, и допустимая, непоправимо искажает славную биографию Анны Всея Руси. И прежде всего самую уязвимую из сюжетных ее составляющих — историю отношений с Львом Гумилевым. Казалось бы, после опубликования “Записок” Л.К.Чуковской и мемуаров Эммы Герштейн яснее ясного: сын был неправ, обвиняя мать в том, что жила в свое удовольствие и ничего не делала, дабы вытащить его из “каторжной ямы”. Но Лев Николаевич не доверял почтенным дамам из материнской “свиты”. Прирожденный Историк и сын своего отца, Гумилев-младший верил числам: дескать, умное число точнее передает оттенки смысла, чем слова, слова, слова. Матушка, подсунув “Реквием”, уговаривала: “Приговор” посвящен ему, Левушке. И написан в день, когда стал известен приговор по его делу, пересмотренному летом 1939-го: всего 5 лет исправительно-трудовых лагерей за антисоветскую агитацию. А то, что стихи опубликовала “Звезда”, истолковав как фиксацию очередного любовного фиаско, чистой воды недоразумение. Между тем, даже в таком компетентном издании, как ахматовский однотомник в “Библиотеке поэта”, приводится иная дата: 22 июня 1939. Ну, какой вывод из сопоставления умных чисел мог сделать Лев Гумилев? А заодно с ним и вся антиахматовская рать? Стишок-де амурного происхождения и в “Реквием” вставлен для восполнения объема. 22 июня 1939 года? 22 июня жизнь подследственного Гумилева еще висела на волоске, ведь его сняли с этапа, а дело отправили на доследование только потому, что прокурор потребовал смертной казни! Уж кто, а она, мать, должна была твердо, на всю оставшуюся жизнь, запомнить: легкий приговор маркирован иным числом: 26 июля 1939 года (см. у Э.Г.Герштейн: “Лева был отправлен в лагерь всего на пять лет. Это считалось очень легким приговором. И объясняли его тем, что Ежова убрали, а на его место пришел добрый и справедливый Берия”).

Ахматова, разумеется, ничего не забыла — как можно забыть: арестные бумаги сына постоянно в ходу, и “Приговор” абсолютно адекватен ситуации, как она складывалась после 26 июля, но совершенно невозможен — кощунствен! — ежели, поверив нарочито мнимой, сбивающей со следа датировке, соотнести его с состоянием дел и чувств Анны Ахматовой и Льва Гумилева на 22 июня.

И упало каменное слово

На мою еще живую грудь.

Ничего, ведь я была готова,

Справлюсь с этим как-нибудь.

Справлюсь — с чем? А что если добренький Берия примет во внимание аргументы прокурора и подпишет расстрельный приказ? Словом, давным-давно пора датировать “Приговор” сообразуясь с оттенками опасного смысла: не раньше 26 и не позже 29 июля 1939. Ан нет: и в двухтомнике М.Кралина, и в многотомнике Н.Королевой: 22 июня 1939-го.

И вот еще на какое соображение наводят умные числа. Считается, что знаменитое покаяние 1961 года (“Так не зря мы вместе бедовали...”) связано с пресловутым (позорным) циклом “Слава миру” (1950, “Огонек”). Дескать, Ахматова пошла на тот шаг только после последнего, третьего ареста сына (в ноябре 1949-го), а до этого, в отличие и от Мандельштама, и от Пастернака, оставалась “чистой, словно перед Господом свеча”. На самом деле в ноги “падишаху” Анна Андреевна грохнулась гораздо раньше. Это простодушная Эмма Григорьевна поверила сказочке про справедливого Берию. Ахматова звериным своим нутром мгновенно почуяла: существует опасная, темная связь между внезапным интересом к ее творчеству со стороны журналов и издательств летом 1939-го (Константин Симонов лично пожаловал в Ленинград, чтобы выпросить у нее стихи для “Московского альманаха”) и легким приговором по делу Л.Н.Гумилева. Живой легенде давали понять, что готовы сохранить ее как национальное достояние, но... в обмен на вещественное доказательство лояльности. Ахматова намек поняла. Ранним летом 1934-го, уже после ареста Мандельштама, но до первого ареста Пунина и Гумилева, она таинственно промолчала в ответ на настойчивый совет Пастернака вступить в Союз писателей*. А вот в 1939-м, дождавшись открытки с подтверждением, что милость не аннулирована и Левушка благополучно добрался до назначенного приговором Туруханского края, она немедленно (11 сентября) подала заявление в ленинградское отделение Союза писателей с просьбой принять ее в число его членов. И тут же посыпались милости. Перечисление их заняло бы не одну страницу. Назову самые существенные. Президиум СП СССР в срочном порядке направил в ленинградский Совет Народных Комиссаров письмо с настоятельной просьбой предоставить А.А.Ахматовой отдельную от Пуниных жилплощадь, а также назначить персональную пенсию. В повышенной пенсии все-таки отказали, но вряд ли негативное решение имело персональный акцент: началась война с Финляндией, и программу социального обеспечения трудящихся вынужденно урезали. Что касается личной жилплощади, то от этого предложения АА, видимо, сама отказалась: в чужой коммуналке слишком много всевидящих глаз и всеслышащих ушей. Зато в пунинских нищих хоромах за ней закрепили отдельную, непроходную комнату.

Царственным жестом отмахнулась АА и от выхлопотанного К.И.Чуковским единовременного пособия: не к лицу попрошайничать, ежели у нее авансовый договор сразу с двумя издательствами, а телефон разрывается — названивают изо всех, буквально всех редакций!

Ну, прямо как в странном, не объяснимом тогдашними обстоятельствами стихотворении 1922 года: “Дьявол не выдал. Мне все удалось. / Вот и могущества явные знаки. / Вынь из груди мое сердце и брось / Самой голодной собаке”.

Гослитовский сборник по техническим причинам застрял, а совписовский в мае 40-го быстрехонько подписали в печать, через две недели Ахматова уже сочиняла дарственные... К тому времени (до 20 мая 1940) дописан и запрятан в самый дальний угол подвала памяти и расстрельный “Реквием”, и созданные одновременно с этой мощной антисталинской бомбой крамольные и полукрамольные пехотные мины (“Стансы”, “Поздний ответ”, “Уложила сыночка кудрявого...”, “Памяти Булгакова”).

Прочитайте заподряд первый том и первую книгу тома второго подготовленного Н.В.Королевой шеститомника, единственного на сегодняшней день солидного издания, где стихи Ахматовой расположены в хронологическом порядке. После двадцатого мая 1940-го и до 1946-го АА не зафиксировала на бумаге ни единой “антисоветской” строки. Договор с Дьяволом надо было соблюдать. Чтобы не выдал.

Но вернемся в 1939-й. Как следует из “Записок” Л.К.Чуковской, 29 июля АА прочитала ей не только “Приговор”, но и еще одно стихотворение, разъяснив, что оба— новые, а про новые, мол, никогда не знает, получилось или нет (“Про свои старые я знаю все сама, словно они чужие, а про новые никогда ничего, пока они не станут старыми”). И еще спросила: какое из двух Л.К. больше нравится. Л.К., смешавшись, на каверзный вопрос не ответила. И, кажется, понятно — почему: “Приговор” ее ошеломил, а про другое, как, впрочем, и про все “безумно-любовные” опусы АА, и она никогда ничего не знала. Но мы-то знаем: “Приговор”, вписавшись в “Реквием”, стушевался и потускнел, зато второе не потерялось и в блеске сокровищ “Алмазного фонда русской лирики”. Если, конечно, его отреставрировать, то есть вернуть тексту первоначальный вид:

Годовщину веселую празднуй —

Ты пойми, что сегодня точь-в-точь

Нашей первой зимы — той, алмазной —

Повторяется снежная ночь.
Пар валит из-под царских конюшен,

Погружается Мойка во тьму.

Свет луны, как нарочно, притушен,

И куда мы идем — не пойму.
Меж гробницами внука и деда

Заблудился взъерошенный сад.

Из тюремного вынырнув бреда,

Фонари погребально горят.
В грозных айсбергах Марсово поле,

И Лебяжья лежит в хрусталях...

Чья с моею сравняется доля,

Если в сердце веселье и страх.
И трепещет, как дивная птица,

Голос твой у меня над плечом,

И внезапный согретый лучом

Снежный прах так тепло серебрится.

В процитированном виде алмазный шедевр света не увидел и сохранился в автографе 1939 г. да, с незначительными вариациями, в дневнике обладателя дивного голоса — Владимира Георгиевича Гаршина*, так как при первопубликации (“Звезда”, 1940) Ахматова дипломатично изъяла третью строфу: “Тюремный бред” — это, позвольте, о чем? Царские конюшни пришлось сделать просто желтыми, а Марсово поле — славным. В “Беге времени” текст напечатан полностью и без вынужденных, подцензурных замен, но, увы, с искажающей правдоподобие обстоятельств правкой: “веселая” годовщина превратилась в “последнюю”. Так с тех пор и печатается, хотя и самый неискушенный, но от природы чуткий к слову читатель стиха наверяка на этой самой кочке споткнется: последние годовщины на столь высокой, ликующей ноте не празднуют. И мысли не допускаю, чтобы Ахматова не чувствовала неуместность замены. А если чувствовала, то почему испортила замечательную, совершенную вещь?

Н.В.Королева объясняет это тем, что после разрыва с Гаршиным (в 1944-м) АА “отредактировала”, практически переработала, целый ряд обращенных к нему текстов, некоторые перепосвятила, в том числе и алмазную “Годовщину”, как бы переадресовав ее Н.Н.Пунину. Переадресовка-де потребовала и передатировки. Было, в автографе, 1939, стало, в “Беге времени”, — 1938. (Окончательный разрыв с мнимым адресатом произошел в сентябре 1938-го, в 1939-м совместные годовщины Ахматова и Пунин уже не отмечали.) Однако: раз Л.К.Чуковской стихотворение было прочитано как новое в июле 1939-го, логичнее печатать текст, учитывая окончательную авторскую волю, то есть по “Бегу времени”, но датировать все-таки не по ахматовскому последнему хотенью-веленью, а по списку Дилекторской: 9—10 июля 1939.

Логика хотя и странноватая, но здравому смыслу, на первый взгляд, не перечит, тем паче что так называемый список Дилекторской — документ авторитетный. Но не противоречит только до тех пор, пока мы не прочтем все, без изъятий, первые главки “Записок” Чуковской: от 10 ноября 1938-го до 29 июля 1939. В этом перечне трудов и дней Анны Ахматовой нет ни одного светлого промежутка. “Вы знаете, что такое пытка надеждой? После отчаяния наступает покой, а от надежды сходят с ума”. Она так сосредоточена на своей беде, так измучена семнадцатью месяцами ожидания (“Семнадцать месяцев кричу, зову тебя домой...”), что не может даже, порывшись в черновиках, составить подборку, слепить цикл. Из редакций звонят, умоляют, а она: “Не хочу я искать, рыться... Бог с ними... Да и остались одни безумно-любовные...” (запись от 18 мая 1939). Какие стихи, до стихов ли! И из дома — всю зиму! — ежели и выползает, то по Левиным делам. Впрочем, та бесконечная зима, особенно февраль, — не для прогулок: “Сухо, бесснежно, холодно” (“Записки”). И выглядит ужасно: “Лицо маленькое, сухое, темное. Рот запал”. Лидия Корнеевна пугается: “Вам надо почаще ходить гулять”. А она: “Что вы! Разве сейчас можно гулять!” Не спорю, Чуковская приходит на Фонтанку, 38 не каждый день, а великие поэты существа не только творческие, но и чудотворческие. Но чтобы такое чудо, как “Годовщина”, произошло, да еще в дни, когда пытка надеждой стала невыносимой и “безумие крылом души закрыло половину”, Анне Андреевне надо было по крайней мере справиться с глухим раздражением, какое на протяжении всех этих семнадцати месяцев вызывает у нее Владимир Георгиевич Гаршин. Конечно, не только он, но он особенно, ибо ближе всех. “Знаете, — говорила она ЛКЧ, — ... я стала дурно думать о мужчинах”, и не слушая возражений процитировала чьи-то слова: “Низшая раса” (запись от 18 мая 1939 года).

И тем не менее: не только в списке Дилекторской, но и в дневнике Гаршина под аккуратно переписанной “Годовщиной” стоит та же дата: 9—10 июля 1939 г. Необъяснимо? Необъяснимо. Умные числа и те запутались в показаниях. И все-таки попробую их распутать, дабы они, распутавшись, подтвердили: стихотворение написано зимой 1938-го, в феврале или в начале марта, то есть перед самым арестом сына, и что Ахматова не лукавила, исправляя мнимую дату при подготовке рукописи “Бега времени” — с 1939-го на 1938-й.

10 марта 1938-го враз переменило приоритеты доарестной жизни. В том числе и жизни в стихе. Какие любови, какие амурные годовщины? Если сын — в тюрьме? Архивы следует не хранить, а жечь! “Годовщина”, в отличие от иных ценных бумаг, в печь не попала, закатилась в щелку и протаилась в нетях* целых 17 месяцев.


До того самого срока, полагаю, таилась-пряталась невостребованная, пока, понуждаемая обстоятельствами, Ахматова не заставила себя пересмотреть свой архив. Смею предположить, что бесценная рукопись обнаружилась скорее всего в интервале между 21 и 29 июля. И вот почему смею: по записи Чуковской от 21 июля 1939-го, Анна Андреевна в этот день — в очень плохой форме: “молчит — тяжело, внятно”. До 29-го они не видятся, а 29, как уже упоминалось чуть выше, радостно-возбужденная охотно читает новые стихи (“Приговор” и “Годовщину”), а кроме того сообщает поразительную новость: несколько дней назад выпущен из тюрьмы Николай Давиденков, университетский приятель Льва, арестованный одновременно с ним. По-видимому, именно это Чрезвычайное Событие — и вырывает Ахматову из “тюремного бреда”, ненадолго, но вырывает. Сделав усилие, она выныривает из безумия — чтобы наконец-то озаботиться неотложными и крайне важными, на данный момент наиважнейшими, литературными делами. Больше того, судя по тому, что вариант “Годовщины”, сохраненный в дневнике Гаршина, в незначительных деталях, но все-таки отличается от процитированного: вместо повторяется (ночь) — возвращается; вместо взъерошенный (сад) — и мечется, вместо вынырнув (из тюремного бреда) — вырвавшись, стихи вручены Владимиру Георгиевичу в знак помилования сразу же по обнаружении пропажи, а окончательная доводка произведена позднее, при составлении подборки для журнала “Звезда”. Предполагаю также, что тогда же нашлась и еще одна завалившаяся в щелочку пропажа. Я имею в виду загадочный экспонат, поступивший в Музей Анны Ахматовой на Фонтанке в 1995 году от невестки В.Г.Гаршина. Это — русский “Вечер” (1912 г.), спаренный любительской обложкой с книжечкой ахматовских стихов, переведенных на английский, изданной в Лондоне в 1927-м. В каталоге-приложении к сборнику “Владимир Георгиевич Гаршин” он подробно описан, но не откомментирован. А поломать тут голову есть над чем, потому что на переплете английского издания сделана такая дарственная: “Моему Володе. Аня. Третье лето”. А на авантитуле, и тоже рукой Ахматовой: Гаршину и совершенно невозможная дата: 28.10.41. 28 октября 1941 года АА вместе с семьей Л.К.Чуковской тряслась в эшелоне Казань—Ташкент, а из Ленинграда улетела на военном самолете, с одним узелком, оставив рукописи и прочие реликвии на попечение Гаршина. (Как вспоминает Ирина Пунина, едва открылся снежный путь, Гаршин несколько раз являлся на Фонтанку и на саночках увозил к себе брошенное “Аней” имущество).
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Свидетельствует умное число iconВзять жизнь в свои руки
Европе, так и за ее пределами. Об этом свидетельствует многочисленность курсов и семинаров с большим числом участников, число изданий...

Свидетельствует умное число iconОтчет Клинцовской районной межпоселенческой центральной библиотеки...
Число читателей по району составило 8589 человек, книговыдача – 185299 экз., число посещений составило 91319. По сравнению с 2011...

Свидетельствует умное число iconДуховно-нравственное воспитание личности
Анализ психолого-педагогической литературы свидетельствует о том, что воспитанию духовности было уделено немало внимания. Многие...

Свидетельствует умное число iconУрока: Обучающая
«число», «цифра», сравнивать число и выражение, закреплять изученные приемы сложения и вычитания

Свидетельствует умное число iconПригласительный билет
Недавно в москве прошла двенадцатая церемония вручения литературной премии имени андрея платонова «умное сердце», присуждаемой писателям...

Свидетельствует умное число iconУчебнику «Математика. 1 класс». Авторы: Л. Г. Петерсон Тема: «Число Цифра 7»
Число и цифра 0; 1; 2; 3; 4; 5; 6; 7; 8; 9; 10. Сравнение чисел. Понятия «сумма». «разность»

Свидетельствует умное число iconРазработка урока математики во 2 классе Работу
Цели: формировать умения умножать число 7 на однозначное число; закреплять табличные случаи умножения на 2, 3, 4, 5, 6; совершенствовать...

Свидетельствует умное число iconМушинский В. О. Основы правоведения
В мире увеличивается число молодых людей, проживающих так называемым «гражданским браком», увеличивается число разводов, всё большее...

Свидетельствует умное число iconВнеклассное мероприятие по математике
Один – очень важное число. Каждый человек в мире один. Одна мама у ребенка. Одно солнце на небе. А еще число один часто встречается...

Свидетельствует умное число iconУрок 76 Тема урока. Множественное число имён существительных. Именительный...
Цель: у учащихся формируется умение правильно склонять имена существительные во множественном числе, распознавать единственное и...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница