Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой




НазваниеЭстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой
страница3/10
Дата публикации23.11.2013
Размер1.1 Mb.
ТипРеферат
www.lit-yaz.ru > Философия > Реферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Так, между отрочеств:
Между равенств,
В свежих широтах
Зорь, в загараньях

Игр – на сухом ветру
Здравствуй, бесстрастье душ!
В небе тарпейских круч,
В небе спартанских дружб!

20 июня 1922
      
          Сплав логико-понятийного узла и стихийно-природного, тепло-интуитивного. Оформленность, рациональность, выраженная в интенсивном аналитизме, – с  одной стороны и с другой – принципиальная невозможность окончательного претворения, переливы за предел, разрыв формы, “направленность формы против себя самой” (13, с.154), экстатическое движение  (поэмы: “С Моря”, “Попытка комнаты”, “Новогоднее”, “Лестница” и др.).
     Открытая  парадоксальность, взаимовосполняющие противоречия, импульсивность, ищущая опоры в традиции, – одновременность этих начал говорят о многоплановости, многоуровневости  цветаевского лирического мира. Цельность и монолитность которого (идентичность личной и сверхличной воли в случае Цветаевой) не есть доступность охвата как целого, но целого, пребывающего в иерархии контекстов. Лирическое выражение Цветаевой сочетает в себе “объективную космичность” и импрессионистическую косноязычность; преломление древности-вселенскости через внутреннюю ситуацию (циклы “Сивилла”, пражские  и берлинские стихи 1922-1923гг., “Провода”).
      При доминирующей стихии становления стих Цветаевой – это точность и концентрация состояния. М. Цветаева -  “медиум чувства”.
      Психологический “механизм” лирического творчества Цветаевой – эзотерический экстатический поток. А “...хождение по слуху” (М. Цветаева) – основа рождения смысла из звуковой первопричины. Слуховые корни поэта уходили в “первоначальное мелодическое дрожание” (А. Павловский) и путём звукового прозрения, преобразованного в материю мысли (перво-мысли) и материю чувства, переводили их энергетические сгустки в ритмо-слово-мысль. Материализуя перво-смысл, творили слово по законам источника, не сглаживая современной слово-нормой, не “упрощая” технической оболочкой ассоциации, не ставя его в однозначную связь метафорой, тем самым исключая вторичность и принципиальную объяснимость задействованной интеллектуальной энергии, оставляя слово приоткрытым (развёрстым) рождению, первоощущению бытия (“...и вспых Всех древностей...”). Цветаева в слове живёт корнем, последовательно восстанавливает внутреннюю форму слова (“Поэма Воздуха” – ярчайший тому пример.). Или:
Рас - стояние: вёрсты, мили...
Нас рас - ставили, рас - садили,
Чтобы тихо себя  вели
        По двум разным концам земли. <...>

     Итак, энергетический  источник  поэзии  Цветаевой – слух (“Ухом – чистым духом Быть”.(“Поэма Воздуха”)), “замещающий  физический” (М. Цветаева), ино-слух (“Слышу не слова, а какой-то беззвучный напев внутри головы, какую-то слуховую линию – от намёка до приказа...”(14, с.402)), рождающийся  на  почве  противоречия: противостояния раскрытия и сокрытия. Марина Цветаева – абсолютный слух XX века, данный поэту трансцендентно, не на почве литературного опыта. 
     В основе художественного впечатления Цветаевой – интимно-органическое родство смыслов, рождающихся самопроизвольно,  “закон созвучия смыслов”, выстраивание  слухо-смысловой, осязаемой линии (“Ночные шепота: шелка...”, “Ночь”). “Слуховой зрачок”, образы почти не подсказаны зрительно, а внутренним наитием состояния. Цветаевские звуко-смыслы, подчиненные гравитационной силе и одновременно сосредоточенные в себе, благодаря “самопредстоянию” (Г.Гадамер) вызывают сложным образом сгущённые  созерцания, нередко перерастающие в магнетизм заклинания (“Есть час на те слова...”). Самозамкнутое  брожение ритма выводится на свет мелодией целого – просветляется. Вся  Цветаева – осознанный отказ видеть там, куда смотрят другие (“Ходячие истины забудь!”), презрение к жизненному шаблону.  Отказ  от  единства образного представления, вообще от какой-либо описательности ради неожиданной полноты отношений  чего-то несвязанного и неординарного. Цветаевское слово как бы “опрокидывает” самое себя, “обскакивает” себя и через самопротиворечивость формы возвращается к самому себе, само уже являясь тем, что оно значит, достигая своего “присутствия”. Дерзновенность для Цветаевой существеннее, первичнее адекватности, она – признак подлинного мышления.
     Для Цветаевой важно не слово, а перво-движение, слово-действие, слово как “зеркало участия”. Слово – подобие жизненного чувства, чувстводейства, которое больше слова. Цветаева видела явления, обнаруживала сущности, а не вещи – их признаки. “Есть вопросы, на которые нельзя ответить словами, можно ответить плечом и ребром, потому что слова – даже то же ребро “Поэмы Конца” – всегда умны (ребро: Адам: Ева – и так далее – и даль во все стороны – и неминуемо отводит друг от друга) и содрогание от такого стихотворного ребра – только призрак этого живого содрогания. Мы словами выводим мысль из  её лона на  свет, и этот свет неизменно-холоден... всю “Поэму Конца” – с бумаги – в грудь, уничтожая слова, делая их тем, чем они были: боком, плечом, ребром, вздохом” (11, с.417).
     В поэзии Цветаевой действует закон звукового основоположения, абсолютная единственность интонации, её непресекающаяся  пронзительность (“Терпеливо, как щебень бьют...”). Слово, переходящее в интонацию, в жизне-движение.
     Цветаева извлекает из слова не столько его предметное вещественное значение (это для неё вторично), сколько его эмоционально-психический тон, смысловое отношение (“Душа”, “Ручьи”, “Поэма Горы”, Поэма Конца” и др.).
Явление и слово преломляются у неё через характер личностного переживания.
     Для Цветаевой  характерна символизация, динамизация признака (“Беглецы? – Вестовые?..”. Цикл “Деревья”). Важна не вещественная предметная сторона образа, а его диалектичность – противоречивость и изменчивость, динамичность, подводящая к предельности. Это образ-состояние  (“Не краской, не кистью...”). Это метаязык на уровне явлений,  перерастающий прямую предметность слов, замещающий заданную конъюнктурность смысловой потенцией, перспективой, покоящейся на изначальности смысла. “И прочь от прочности! И прочь от срочности! В поток! – В пророчества Речами косвенными. ...”. Метаязык как условие установления  целостного смысла  за  пределами сказанного. Цветаевское слово контекстуализировано, переходно; переполняясь точностью, оно уменьшается в своих материальных пределах, это уже слово-интонация, на пределе к несказанному, связанное с внесловесным  контекстом-пространством. Слово, ощущающее себя в бытии, из бытия, а не о бытии. Бытие в творчестве  Цветаевой говорило своими корнями. Цветаевское разверзание слова, растворение, затихание его в подлинной действительности или опора слова в аналогии мифа как отсвете вечности – всё это тенденция слова стать категорией, понятием. Цветаевское слово – это воздымаемое и немотствующее слово, держащее в себе “спор мира и земли” (Хайдеггер). Это всегда экстатическое слово, в своём экзистировании  выходящее за пределы себя  - сокрытое слово (молчащее), созерцающее подлинную реальность, пребывающее слово: по принципу - о ней (о Реальности) не говорят, в ней  пребывают. О ней говорят лишь тогда, когда начинают путь  из  неё, но о ней молчат, когда ею становятся.
     Поэтическое слово работает на те планы и срезы реальности, в которых физический мир может быть понят только по отношению к другим, высшим планам реальности. Особое напряжение цветаевского слова создаётся противонаправленными движениями внутри самого слова: экстатического молчания (созерцания) и онтологического философствования – “вскрывания, обнаружения в великой обнажённости и прозрачности слова бытия вещей...” (Ортега-и-Гассет), обретающими своё единство за пределами текста.
     Если у О. Мандельштама и Б. Пастернака – тенденция овеществления мира, что в определённом смысле (особенно у Мандельштама) есть признание конечного, завершённой реальности, то у Цветаевой – принципиальное развеществление мира, признание незавершённой реальности, отступающих пределов, самопорождающихся смыслов. (“Чтоб вновь, как некогда, Земля – казалась нам. Чтобы под веками свершались замыслы”.)  Поэтическая логика Цветаевой – это принцип развеществления  случайного на пути к сущностному.
      Контексты культур прошлого не являются для Цветаевой культурно-художественной переработкой-воссозданием, т.е. рациональным моментом, негласным культурным этикетом. Культурная ситуация для Цветаевой – психическая ситуация, сверхиндивидуальный импульс постижения сущности сущего.
      Мифологическая знаковость Цветаевой сопрягает смысловую ёмкость и первозданность мифа, врастающего в интимный жизненный контекст, претворённого в образ-символ, извлечённый из глубин жизни, а не восполненный (заимствованный) в культуре прошлого. Здесь усиливается внутренняя связь. Абсолютный поэтический инстинкт не отпускал поэта от первоисточника. Не образование, приводящее к идеальному знанию, но внутреннее знание – чувствознание, “образующее”, расширяющее сознание.
     Путь Цветаевой обратен рационализации – замыканию реальности на самой себе.  Следовательно, звуко-смысловая (мысль – уровень слова, смысл – уровень звучания), потенциальная сторона цветаевского образа первична; и в этом случае система мотивов является руководящей, отсюда цикличность цветаевской  лирики.
     Марина Цветаева создавала новые формы стиха, и эта особенность органически вытекала из сути её поэзии: где есть внутренняя речь, там есть и новые формы. А внутренняя речь всегда косноязычна, “безъязычность” – открытость – есть начало словотворения: попытка претворения в языке “все-языка” (“...тот свет...все-язычен”).
     Внутренняя природа цветаевского стиха уподобляется сжатой пружине, направление двустороннее: к первооснове – вверх и вниз – единовременное укоренение связи и абсолютной свободы. Пружина, накапливая энергию переживания, сжимаясь, идёт вниз, достигая абсолютного слухо-истечения, и в тот же миг – положение нового начала, не выведенное наружу, оно ещё покоится в предельной точке, но, накапливая энергию сопротивления, из достигнутого развёртывается в несокрытое новое. Развёрстость и предельность. Одноположение восхождения и нисхождения. Достижение предела полагается преодолением его же. Отсюда переходность (“заскок”) ритма, формы, образности цветаевского стиха. Невозможность окончательного свершения здесь, ибо источник запределен.  Такова в общих чертах структурно-семантическая модель цветаевского стиха.
     Как бы парадоксально это ни казалось, невыразимость (как и безмерность), неумолимая логика парадокса становятся для Цветаевой принципом творчества (в дальнейшем мы попытаемся показать решительную оправданность этого). Цветаева сознательно стремилась к абстрагированию и абсолютизации. И сознавала, что воображение есть проявленность невидимо пребывающего, есть “отражение прежних опытов” (Н.К. Рерих).
Да вот и сейчас, словарю
Придавши бессмертную силу, -
Да разве я  то говорю,
Что знала, пока не раскрыла
Рта, знала ещё на черте
Губ,  той – за которой осколки...
И снова, во всей полноте,
                       Знать буду, как только умолкну.        (“Куст”)

Сравнить с хайдеггеровским: “Чистое и обыденное равным образом суть сказанное. Слово как слово, поэтому никогда непосредственно не ручается за то, является ли оно существенным словом или иллюзией” (16, с.39).
(Не случайно, актёры, читающие Цветаеву, жалуются на почти не запоминаемость и не произносимость её стихов.)
       Культивируя роль поэта, М. Цветаева не культивировала слово: она не доверяла ему. Отсюда открытый напор невыразимого, дважды сокрытого, и “уничтожение слова”, и его прорывание за пределы самопротиворечивости, превращающее слово в слово-прорыв, ибо нет речевого эквивалента для огненной действительности, духовной – внутренней реальности. В этом Цветаева перекликается с Платоном, считавшим, что слова скорее скрывают, чем раскрывают истинную природу вещей. “Всё есть символ” (Гёте). Но поэтическое  слово есть звучащее слово. И поэтому поэтическое слово есть вспоминающее слово. В звучании оно возвращается к своей первооснове, праистории, воссоединяется с звуковой энергией Космоса. Звучанием выводит себя из самозамкнутости, выдвигает себя, достигая “самопредстояния”  и “излучения” и выводит на свет неисчерпаемость смысла.  Вот где  происходит встреча поэтического слова с молитвой  - в явленном звуке. Ибо молитва - наработанные  тысячелетиями звукосочетания, взаимодействующие со звуковыми полями Космоса.  Звуковая сакральность, ритмичность поэтического слова снимают с него языковую одномерность. Вот почему М. Цветаева в слове живёт звуком, звукосозерцанием. Её слово выходит из себя в звук, иссякает в звуке, сбрасывая материальное, оставляет идеальное. Звуко-слово Цветаевой – поход в преджизнь. Порой Цветаева в слове живёт просто голым звуком, отваживаясь на “опасность” опережения. (“Любви достоин, лишь вперёд ушедший”.) Звук переходит в свет, в новое качество.
     В этом цветаевском “уничтожении слова” во имя приоткрытия чего-то большего, несравнимого, непроизносимого, стоящего  за  словом, может быть и скрывается предвосхищение или осознание “умирания искусства” (Вейдле), умирания как нового рождения искусства – прямого пребывания в нём эзотерической истины и ипостасного единства его с религией, наукой, философией на ступени эзотеризма, слияния их в одном  Имени.  Ибо за словом стоит Слово.
      Средоточие индивидуальности, выведение мира из самоё себя, требование “полноты и простора душевной экзистенции через увеличение размаха своей сокровенной жизни” (В. Дильтей) становятся средоточием поэтического мира Цветаевой, закреплённого в большей Реальности.
      Ритм Цветаевой – пульс  переживания. Это достаточно упорядоченный ритм (с преобладанием логаэда), целостный, непрерывный (переходность не есть прерывность), но он так же достигает своей объёмности, качественного предела и структурно-смысловой перспективы – в паузах, периодах, переходах.
      Изучая эзотерическую традицию, мы понимаем, что Марина Ивановна Цветаева была на луче телепатического контакта (это условие всякого подлинного творчества, которое есть “проход” в различные слои космического Разума, выход к Господу). Чем выше контакт, тем более “сновидческую”, “стихийную”, принципиально неузнанную форму выражения он принимает. Гениальные “бормотания”, “темноты” Цветаевой в поэзии 1923-25гг. лишь проявление силы того, что через неё хотело быть: “Недр достовернейшую гущу Я! мнимостями пересилю!” (“Провода”). Избыток видимости голосом. Поэтому и любовные переживания для неё есть повод к визионерскому переживанию. Мир вовсе не то, что нам открыто или нами выдумано о нём: “...великая ложь лицезренья” (Цветаева). Поэт – жертва проявления непроявленного, жрец  Непроявленности, смыслосотворения мира. Жертвенная открытость поэта, жертвенное пресуществление его поэтического “я” в ином. Поэма “Попытка  комнаты” – три стены, а не четыре, ибо в четырёх стенах наличествует не всё, что пребывает (ср. у Хайдеггера: “Бытие есть ничто, отличное от всякого сущего”).  “Над ничем  двух тел. Потолок достоверно пел – Всеми ангелами” (“Попытка комнаты”). “Ничего, так по плечу и  росту Нам – что и перечислять не надо” (“Новогоднее”) (Соч., с.572). “Ничем”, “ничуть” и есть начало бытия для Цветаевой.  “Рифма – что – как не-целый ряд новых Рифм – смерть? (Соч., с.573).  Если бытие есть ничто, то смерть есть бытие. Творение  есть свидетельствующее  о себе бытие. И творение и смерть – узнавание. Незавершённость бытия (“здесь-бытия”) есть незавершимость поэзии. Разрешимость сна – “выходы из зримости”. Творение языка как “приношение даров”, единый поток действительного, взрывающий видимость. Творение языка как становящееся сущее есть впускание поэзии – “...потому что, когда “новости” изнутри...” (Соч.-2, с.508).
     В поэме “Попытка комнаты” Марина Цветаева предсказала своё будущее не-здесь с Р.М. Рильке. Не поэт предсказал, а язык предсказал (впустил в себя).  Средоточие в языке, сосредоточение языка вызвало к наличествованию будущее и забегание за него – его  длительность. Будущее сокрыто в языке. Оно в нём всегда – сейчас – пребывает и ждёт своего выводителя-воплотителя.
     Из письма М. Цветаевой  Е. Черносвитовой (секретарю  Р.М. Рильке): “Письмо, которое будут читать все, кроме него! Впрочем, может быть, отчасти сам его пишет - предсказывает. Хотите одну правду о стихах? Всякая строчка - сотрудничество с высшими  силами, и поэт – много, если секретарь!” (Соч.-2, с.508). “...Зная большее, творю меньшее. Посему мне прощенья нет. Только с таких, как я, на Страшном суде совести и спросится. Но если есть страшный суд слова – на нём я чиста” (Соч.-2, с.407).
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой icon«…Звали меня Мариной…» о личности, судьбе и творчестве Марины Ивановны Цветаевой
Цель: познакомить учащихся с личностью, непростой судьбой и творчеством М. Цветаевой

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconПоэтический мир Марины Цветаевой Урок-новелла
Учитель. На прошлом уроке мы познакомились с биографией Марины Ивановны Цветаевой, проверим качество усвоения материала. Вопросы...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconБиография и творчество М. И. Цветаевой и Э. Дикинсон
Именно поэтому темой нашего исследования стали сходства и различия в биографии и творчестве русского поэта Марины Ивановны Цветаевой...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconТема: Лирика Марины Цветаевой «Красно кистью рябина зажглась »
...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconСценарий поэтической гостиной «Памяти Марины Цветаевой»
Сценарий поэтической гостиной, посвященной 120-летию со дня рождения Марины Цветаевой

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconГермания марины цветаевой
Вся лирика М. Цветаевой ‒ это непрерывное объяснение в любви к людям, к миру и к конкретному человеку. Живость, внимательность, способность...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconВиктория швейцер «Быт и бытие Марины Цветаевой»
Цветаевой-Эфрона. В тексте появилось не­сколько новых главок, дополнить книгу которыми я посчитала необходимым

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconПоэтика границы в лирике марины цветаевой
...

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconУрок литературы в 9 классе на тему: «Обычное женское счастье мое!»
Марины Ивановны Цветаевой, проанализировать отдельные стихотворения ее любовной лирики; повторить биографию Цветаевой

Эстетика трансцендентного в творчестве марины цветаевой iconУрок литературы. Тема. Поэтический мир Марины Цветаевой
Цель урока: рассказать об основных темах и мотивах цветаевской лирики, особенностях лирической героини стихотворений, дать ключ в...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница