Мир Л. Н. Толстого




НазваниеМир Л. Н. Толстого
страница1/3
Дата публикации22.01.2015
Размер0.58 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Философия > Документы
  1   2   3

Тема: Мир Л. Н. Толстого


Цель: актуализировать личностные знания учащихся по изучаемой теме; создать содержательные условия для понимания уникальности личности писателя; содействовать осознанию учащихся личностной ценности изучаемого материала.

Тип урока: интегрированный.

Эпиграф: Вечная тревога, труд, борьба, лишение — это необходимые условия, из которых не должен сметь думать выйти хоть на секунду ни один человек… Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость.

Л.Н. Толстой
^

Ход урока:yasenevo_10.jpg


I. Организационный момент.

II. Краткая хроника жизни и творчества Л. Н. Толстого.

1828 г. 28 августа — родился в Ясной Поляне.

1831 г. — смерть матери.

1828—1836 гг. — жизнь в Ясной Поляне.

1837 г. — переезд в Москву, смерть отца; опекунство над детьми сестер отца: А. И. Остен-Сакен, после ее смерти П. И. Юшкова, жившая в Казани.

1841 г. — переезд в Казань.

1844 г. — поступление в Казанский университет на юридический* факультет.0b1fa68f89197452ccf24eda09cb2dc8.jpg

1874 г. — переезд в Ясную Поляну.

1851 г. — отъезд на Кавказ, начало службы в армии.

1852 г. — повесть «Детство».

1854 г. — повесть «Отрочество», участие в обороне Севастополя.

1855 г. — увольнение с военной службы по личному прошению.

1857 г. — повесть «Юность», первое заграничное путешествие.

1859 г. — открытие школы в Ясной Поляне.

1862 г. — женитьба на Софье Андреевне Берс*.

1863—1869 гг. — роман «Война и мир».

1873—1877 гг. — роман «Анна Каренина».

1881 г. — переезд в Москву.

1882 г. — «Исповедь».

1886 г. — повесть «Смерть Ивана Ильича».

1891—1892 гг. — помощь голодающим в Орловской и Рязанской губерниях.

1889—1899 гг. — роман «Воскресение».

1901 г. — отлучение от церкви. 1102-177.jpg

1903 г. — «После бала».

1910 г. — уход из Ясной Поляны и смерть.

^ III. Личность Л. Толстого.

Рассмотрите фотографии Л. Толстого и портреты кисти И. Н. Крамского, И. Е. Репина, Л. О. Пастернака и др. Выберите один из фотопортретов или портретов. Запишите ваши впечатления. Попробуйте определить «фокус лица». Чем интересен или нет человек на фотографии или портрете?

^ IV. Творческий мир Л. Толстого.

Прочтите отрывки из статей, посвященных творчеству и личности Л. Толстого (см. дополнительный материал к уроку). Выделите, что получило у критиков положительную оценку, а что — отрицательную. Попробуйте согласиться или не согласиться с мнением критиков, используя знания о творчестве Л. Толстого, полученные в предыдущих классах.

^ V. Творчество.52.jpg

Письменно сформулируйте свои представления о творческом мире Л. Толстого.

^ VI. Анализ творческих работ.

VII. Домашнее задание.

1. Прочитайте первую часть романа.

2. Подготовьте сообщение об истории создания романа «Анна Каренина».

^ Дополнительный материал к уроку:

«Немногие русские литераторы начинали свою деятельность так счастливо, правильно и разумно, как начал ее граф Л. Н. Толстой, автор “Детства”, “Отрочества”, “Записок маркера”, “Севастополя в декабре, марте и августе”, “Рубки леса” и последних произведений, названных в заглавии нашей рецензии.

Мы и не говорим уже о том, что даровитый повествователь имел счастие начать свою деятельность в период полного сближения между русскими деятелями по литературной части, в период терпимости, дружелюбия и, по возможности, ясных взглядов на искусство — это закулисные обстоятельства русской журналистики, о которых публика может не звать ничего, или почти ничего, без большого для себя ущерба. В самой литературной карьере графа Толстого, в порядке его произведений, в приеме, им сделанном, мы не можем не видеть правильного, многообещающего развития, необходимого всякому сильному таланту. Автор “Детства”, едва выступив на литературное поприще, не встретил от публики ни холодности, ни мгновенного сильного успеха, всегда почти действующего на молодых писателей довольно вредно. Масса читателей прочла его первую повесть с удовольствием, запомнила начальные буквы. которыми было подписано произведение, и затем сохранила свои похвалы до дальнейшего времени. Люди, привычные к пониманию поэзии и юрко следившие за всеми новыми явлениями в отечественной словесности, одни приветствовали появление нового таланта с горячностью — таким образом, успех произведений графа Л. Н. Толстого прежде всего начался в круге писателей и истинных дилетантов по литературной части.004590.jpg

Нам случалось не раз слышать, как слишком взыскательные ценители упрекали иное произведение графа Толстого в отсутствии современной мысли; мы, с одной стороны, должны сказать, что каждая его страница кипит современностью, но современностью поэтической, а не поучтельно-преднамеренной. Во всякой вещи новеллиста нашего сказывается нам сильный и разумный человек нашего времени, писатель зоркий, правдивый, молодой по сердцу, молодой по убеждениям. Кто не способен оценить моральной стойкости и твердости автора, тот едва ли способен оценить что бы то ни было. Граф Толстой положительно верит в свой талант и в свое право относиться ко всем предметам, с какой ему угодно точки зрения. Он не увлечен никакими авторитетами, но вместе с тем не вдается в погрешность большинства молодых писателей, т. е. не считает себя непогрешимым учителем общества. Он имеет свои твердые, чистые убеждения и крепко держится за них, не воспринимая ни одной новой мысли без строгой оценки. Его дальнейшее развитие будет, может быть, медленно, но оно не перервется ни минутами бессилия, ни годами горького разочарования. Он может дышать легко и свободно, ибо не принадлежит ни к одной литературной партии, ни к одному из временных направлений, за его время возникавших в литературе».

^ Из статьи А. В. Дружинина (1824—1864) «Метель». — «Два гусара». Повести графа Л. Н. Толстого» (1856)

«Вместе с проблемой описания встает вопрос и об изображении характеров, проблема портрета. Для Толстого, творчество которого внесюжетно, это тоже основной вопрос. В дневнике есть опытный набросок портрета (Кноринг), снабженный комментарием: “Мне кажется, что описать человека собственно нельзя <...> он человек оригинальный, добрый, умный глупый, последовательный и т. д. — слова, которые не дают никакого понятия о человеке, а имеют претензию обрисовать человека, тогда как часто только сбивают с толку”. Иначе говоря — портрет должен слагаться из отдельных конкретных черточек, а не из общих определений. Не только сюжетология, но и щыдология Толстого не интересует. Его фигуры крайне индивидуальны — это, в художественном смысле, означает, что они, в сущности, не личности, а только носители отдельных человеческих качеств, черт, большею частью парадоксально скомбинированных. Личности эти текучи, границы между ними очерчены не резко, но резко выступают конкретные детали. Отсюда особые приемы характеристики у Толстого: образ не дается в слитном, синтетическом виде, но расщеплен и разложен на мелкие черточки. Получается ощущение необыкновенной живости, хотя, с другой стороны, общей характеристики нет. Именно это разумеет, по-видимому, сам Толстой, когда записывает: “Перед тем, как я задумал писать, мне пришло в голову еще условие красоты, о которой (котором? — Б. Э.) я и не думал, — резкость, ясность характеров”. Недаром у Толстого нет отдельных, обособленных, замкнутых фигур — “героев”, по отношению к которым другие играют служебную роль. Все одинаково выпуклы — и вместе с тем как бы сливаются с другими или взаимно обусловливают друг друга. Личность как психологическое целое в творчестве Толстого, в сущности, распадается».29.jpg

^ Из книги Б. М. Эйхенбаума (1887—1959) «Молодой Толстой»
(1-е издание — 1922)


«Внимание графа Толстого более всего обращено на то, как одни чувства и мысли развиваются из других; ему интересно наблюдать, как чувство, непосредственно возникающее из данного положения или впечатления, подчиняясь влиянию воспоминаний и силе сочетаний, представляемых воображением, переходит в другие чувства, снова возвращается к прежней исходной точке и опять и опять странствует, изменяясь по всей цепи воспоминаний; как мысль, рожденная первым ощущением, ведет к другим мыслям, увлекается дальше и дальше, сливает грезы с действительными ощущениями, мечты о будущем с рефлексиею о настоящем. Психологический анализ может принимать различные направления: одного поэта занимают всего более очертания характеров; другого — влияния общественных отношений и житейских столкновений на характеры, третьего — связь чувств с действиями; четвертого — анализ страстей; графа Толстого всего более — сам психический процесс, его формы, его законы, диалектика души, чтобы выразиться определительным термином».лев-толстой-севастополь-223x300.jpg

^ Из статьи Н. Г. Чернышевского (1828—1889) «Детство и отрочество». Сочинение графа Л. Н. Толстого. «Военные рассказы»
графа Л. Н. Толстого» (1856)

«В этих правилах, программах, расписаниях и журналах слабостей мы видим нечто вроде системы обучения — Толстой таким способом развивает технику самонаблюдения и анализа. Действительная его жизнь, как видно из тех же дневников, идет своим путем — совсем не в целях самовоспитания, не и целях практического приложения придумываются эти правила. Искажение своей душевной жизни — постоянный его метод, и наивно было бы, как делают некоторые, верить ему в этих случаях.

С точки зрения психологической, Толстой полон противоречий, в которых психологам и следует разобраться. Один пример. В своих воспоминаниях о студенческой жизни Толстого Загоскин говорит, что среда, в которой вращался Толстой в Казани, была средой развращающей и что Толстой должен был инстинктивно чувствовать протест; в ответ на это сам Толстой замечает: “Никакого протеста я не чувствовал, а очень любил веселиться в казанском, тогда очень хорошем, обществе”. Загоскин удивляется нравственной силе Толстого, сумевшего устоять против всех соблазнов, — Толстой замечает: “Напротив, очень благодарен судьбе за то, что первую молодость провел в среде, где можно было смолоду быть молодым, не затрагивая непосильных вопросов и живя хоть и праздной, роскошной, но не злой жизнью”. С другой стороны, в “Исповеди сам Толстой говорит об этих и следующих годах так: “Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Я убивал людей на войне, вызывал на дуэль, чтоб убить: проигрывал в карты, проедал труды мужиков; казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство... Не было преступления, которого бы я не совершал”. В своих “Воспоминаниях детства” Толстой определяет второй период своей жизни (после 14 лет) как “ужасные 20 лет или период грубой распущенности, служение честолюбию, тщеславию и главное — похоти”».3500.jpg

^ Из книги Б. М. Эйхенбаума «Молодой Толстой»

«“У Толстого душа — Психея”, божественная бабочка, пойманная в тысяче петельные сети тончайших наблюдений, попавшаяся в паутину из кожи, мускулов и нервов. У Достоевского — ясновидящего, — его гениального противника, характеристика начинается совершенно противоположным образом: с души. У него душа на первом плане: самовластно она кует свою судьбу; тело свободно и легко, как покров насекомого, облекает ее просвечивающее пламенное зерно. В самые счастливые секунды она может его прожечь и подняться ввысь, взлететь в сферы чувств, в область чистого экстаза. У Толстого — зорковидящего настороженного художника — душа не может подняться ввысь, не может даже свободно дышать — всегда чело толстой, тяжелой корой обволакивает душу, всегда приковывает ее к жестокому закону тяготения. Поэтому и самые окрыленные его создания не могут подняться к богу, не могут возвыситься над земным и освободиться от мира; они с трудом, как носильщики, шаг за шагом, точно таская на спине собственную тяжесть, задыхаясь, ступень за ступенью, подымаются, чтоб очиститься и освятиться, все больше и больше утомляясь от тяжелой ноши и прикованности к земле. Никогда Психея, божья бабочка, не может непосредственно вернуться в свое платоническое царство; она может только свертываться в куколку и переживать превращения в борьбе за очищение и тяжкое освобождение от законов тяжести, но не может всецело избавиться от тяготения плоти, к которой прикованы все типы Толстого, как к допотопному наследственному греху. Вероятно, час трагической мрачности Толстого зависит от этого примата, от власти и плоти над душой. Ибо земной, чуждый юмору художник нам до боли напоминает, что мы живем на тесной земле и окружены смертью, что мы не можем бежать и спастись от прикрепленности нашей плоти к земле, что мы окружены media in vita наступающей пустотой. “Я желаю вам больше духовной свободы” — писал однажды пророчески Тургенев Толстому. То же самое можно пожелать его образам — немного больше духовного полета, отхода от реальности и плотского, радости, или ясности, или беззаботности, или же по крайней мере научиться мечтать об этих более чистых, более ярких мирах».

^ Из статьи Стефана Цвейга (1881—1942) «Лев Толстой» (1928)

«В “Ответе Синоду” есть одно слово ужасающей искренности, в котором вдруг сказывается весь прежний, истинный Л. Толстой, узнается “лев по когтям”, великий язычник, дядя Ерошка: “Мне надо самому одному жить, самому одному и умереть” (с. 11). Чем больше вдумываешься в это слово, тем оно кажется неимовернее. Он — христианин, по крайней мере, считает себя «христианином», сущность христианства для него в любви к людям: любить людей значит быть вместе с ними в жизни и в смерти — жить и умереть, для них. И вот, однако, оказывается, что ему этого вовсе не надо; ему надо жить не с людьми, а “одному” — “одному самому жить, одному самому умереть”. “Ты царь: живи один” — он исполнил этот завет. Он жил один, один умрет: “этот человек никогда никого не любил”, и его никто не любит. Не любовь к людям, не соединение с людьми, а уединение, “могущество и уединение” — вот истинный смысл его жизни. И ведь нельзя было, кажется, выбрать времени, более неудобного для такого признания: именно теперь, когда окружает его такая слава, такая любовь людей, какой никогда еще не был он окружен, когда почти все образованные люди не только России, но и всего мира теснятся вокруг него, как ученики вокруг учителя, как овцы вокруг пастыря, именно теперь он почувствовал, что он один и что ему надо быть одному. О, тут уже не игра, не притворство: тут последняя правда всей его жизни, последняя суровость к себе и другим, тут его истинное величие. Он знает, что вся любовь, слава мира — только обман и призрак; знает, что никто не любит его самою, что никому нет дела до него самого, до его подлинной жизни и смерти, до его вечного спасения или вечной погибели, до его христианства или нехристианства, до христианства вообще — никому ни до чего и ни до кою нет дела, никто никого и ничего не любит, потому что никто ни с кем не любит единого. <...> Следуя за Л. Толстым в его бунте против церкви, как части всемирной и русской культуры, до конца — русское культурное общество дошло бы неминуемо до отрицания своей собственной русской и культурной сущности; оказалось бы вне России и вне Европы, против русского народа и против европейской культуры; оказалось бы не русским и не культурным, т. е. ничем. В толстовском нигилизме вся послепетровская культурная Россия, опять-таки по выражению Достоевского, “стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездной”. Думая, что борется с церковью, т. е. с историей, с народом, за свое спасение, — на самом деле борется она за свою погибель: страшная борьба, похожая на борьбу самоубийцы с тем, кто мешает ему наложить на себя руки.92233d529f497593274cd1e24fae4d22_full.jpg

И всего страшнее то, что борьба эта происходит глухо, немо. Высказалась церковь, высказался Л. Толстой. Но два главные противника — русский парод и русское культурное общество — безмолвствуют. Народ безмолвствует как всегда: безмолвие же культурного общества имеет особый смысл: тут своего рода “заговор молчания”. Нельзя говорить за Л. Толстого, значит, нельзя говорить и против него, нельзя даже говорить о нем. И вот молчат. Но “когда молчат — вопиют”. Как это всегда случается в России, образовалась цензура, более действенная, более жестокая, чем первая, — цензура “общественного мнения” — совершенно точное, хотя и обратное, как в зеркале, отражение первой. Русская мысль оказалась между двумя цензурами, как между двумя огнями, — и Л. Толстой замкнулся в магический круг.

Положение не только безвыходное, но и бессмысленное, как в бреду: со всех сторон призрачные чудовища; надо от них бежать, спасаться, а ноги не двигаются, нельзя сделать шагу. Нельзя говорить о христианстве Л. Толстого: но ведь нельзя и молчать. Не каждый ли из нас имеет право сказать, подобно ему, хотя, конечно, в другом, более скромном смысле: “Мне надо самому одному жить, самому одному умереть; соблазняют ли кого-нибудь, мешаю; ли кому-нибудь мои верования, — я не могу их изменить, не могу иначе верить, как так, как я верю, готовясь идти к тому Богу, от которого исшел”. Если есть то, перед чем моя жизнь и смерть имеют такой же вечный смысл, как жизнь и смерть Л. Толстого, я не могу молчать».

^ Из книги Д. С. Мережковского (1866—1941) «Лев Толстой

и Достоевский» (1901—1902 гг.)

«“Волчьи глаза” — это неверно, но это выражает резкость впечатления от его глаз: их необычностью он действовал на всех и всегда, с молодости до старости (равно как и особенностью своей улыбки). Кроме того, что-то волчье в них могло казаться, — он иногда смотрел исподлобья, упорно.

Только на последних его портретах стали появляться кротость, покорность. благоволение, порой даже улыбка, ласковое веселье. Все прочие портреты, чуть не с отрочества до старости, поражают силой, серьезностью, строгостью, недоверчивостью, холодной или вызывающей презрительностью, недоброжелательностью, недовольством, печалью... Какие сумрачные, пристально-пытливые глаза, твердо сжатые зубы!

“Проницательность злобы”, сказал он однажды по какому-то поводу — о чем-то или о ком-то. Это к нему неприложимо. Справедливо говорил он о себе: “Зол я никогда не был; на совести два, три поступка, которые тогда мучили: а жесток я не был”. И все-таки, глядя на многие его портреты молодых и зрелых лет, невольно вспоминаешь эту “проницательность злобы”. “Дух отрицанья, дух сомненья”, как когда-то говорили о нем, цитируя Пушкина, “разрушитель общепризнанных истин”... Для таких определений он дал столько оснований, что их и не перечислить. Вот у меня на столе его швейцарский дневник 1857 г. Всюду он верен себе: “Странная вещь! Из-за духа ли противоречия или вкусы мои ложны вкусам большинства, но в жизни моей ни одна знаменито прекрасная вещь мне не нравилась”.

В зависимости от настроений, от той или иной душевной полосы, в которой он находился, — причем эти полосы чередовались у него, как известно, очень часто и резко, — или в зависимости от среды, в которой он был в данную минуту, он был то одним, то другим, и это тотчас сказывалось на всей его внешности; он сам говорил: “Как много значат общество и книги. С хорошими и дурными я совсем другой человек”. Все же в портретах его молодости, зрелости и первых лет старости всегда есть нечто преобладающее, такое, что, во всяком случае, не назовешь добротой.нестеров.jpeg

Вот портрет его студенческого, казанского времени: довольно плотный юноша, стриженый ежом, серьезное и недовольное лицо, в котором есть что-то бульдожье. Затем — офицерский портрет: стрижен тоже ежом, только более острым и высоким, лицо несколько удлиненное, с полубачками, взгляд холодный и надменный; на мундир накинута на плечи щегольская николаевская шинель со стоячим бобровым воротом. Полная противоположность этому портрету — другой офицерский портрет, по-моему, один из самых замечательных его портретов; тут очень мало общего с вышеназванными; это то время, когда он приехал в Петербург из Севастополя и вошел в литературную среду, ему под тридцать лет, он в артиллерийском мундире совсем простого вида, худ и широк в кости, снят до пояса, но легко угадываешь, что он высок, крепок и ловок; и красивое лицо, — красивое в своей сформированности, в своей солдатской простоте, тоже худое, с несколько выдающимися скулами и только с усами, редкими, загибающимися над углами рта, и с небольшими умными глазами, сумрачно и грустно глядящими снизу вверх...»

^ Из книги И. А. Бунина (1870—1953) «Освобождение Толстого» (1937) Из ответа Л. Толстого синоду

«Так вот что справедливо и что несправедливо в постановлении обо мне синода. Я действительно не верю в то, во что они говорят, что верят. Но я верю во многое, во что они хотят уверить людей, что я не верю.

Верю я в следующее: верю в Бога, которого понимаю как Дух, как Любовь, как начало всего. Верю в то, что Он во мне и я в Нем. Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим кощунством. Верю в то, что истинное благо человека — в исполнении воли Бога, воля же Его в том, чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в Евангелии, что в этом есть закон и пророки. Верю в то, что смысл жизни каждого отдельного человека, поэтому только в увеличении в себе любви; что это увеличение любим ведет отдельного человека в жизни этой ко все большему и большему благу, дает после смерти тем большее благо, чем больше будет в человеке любви, и вместе с тем более всего другого содействует установлению в мире царства Божия, то есть такого строя жизни, при котором царствующие теперь раздор, обман и насилие будут заменены свободным согласием, правдой и братской любовью людей между собою. Верю, что для преуспевания в любви есть только одно средство: молитва, — не молитва общественная в храмах, прямо запрещенная Христом (Мф. VI, 5—13), а молитва, образец которой дан нам Христом. — уединенная, состоящая в восстановлении и укреплении в своем сознании смысла своей жизни и своей зависимости только от воли Бога.

Оскорбляют, огорчают или соблазняют кого-либо, мешают чему-нибудь и кому-нибудь или не нравятся эти мои верования, — я так же мало могу их изменить, как свое тело. Мне надо самому одному жить, самому одному и умереть (и очень скоро), и потому я не могу никак иначе верить, как так, как верю, готовясь идти к тому Богу, от которого исшел. Я не говорю, чтобы моя вера была одна несомненно на все времена истинна, но я не вижу другой — более простой, ясной и отвечающей всем требованиям моего ума и сердца; если я узнаю такую, я сейчас же приму ее, потому что Богу ничего, кроме истины, не нужно. Вернуться же к тому, от чего я с такими страданиями только что вышел, я уже никак не могу, как не может летающая птица войти в скорлупу того яйца, из которого она вышла.

“Тот, кто начнет с того, что полюбит христианство более истины, очень скоро полюбит свою церковь или секту более, чем христианство, и кончит тем, что будет любить себя (свое спокойствие) больше всего на свете”, — сказал Кольридж.

Я шел обратным путем. Я начал с того, что полюбил свою православную веру более своего спокойствия, потом полюбил христианство более своей церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина совпадает для меня с христианством, как я его понимаю. И я исповедую это христианство; и в той мере, в какой исповедую его, спокойно и радостно живу и спокойно и радостно приближаюсь к смерти».
  1   2   3

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Мир Л. Н. Толстого iconУрок литературы Тема: Жизненный и творческий путь Л. Н. Толстого
Наглядные пособия и оборудование: портрет Л. Н. Толстого работы художни­ка И. Е. Репина (1887) и другие портреты писателя; выставка...

Мир Л. Н. Толстого iconВ чем состоит смысл заглавия романа Л. Н. Толстого «Война и мир»?
...

Мир Л. Н. Толстого iconУчебное пособие Махачкала 2002 Печатается по решению Ученого Совета...
В учебном пособии рассматриваются узловые вопросы, связанные с историей создания, жанровой структурой, проблематикой и поэтикой романа...

Мир Л. Н. Толстого iconФ. М. Достоевского и Л. Н. Толстого ("Преступление и наказание",...
К. И. Мегаева. Русский универсальный социально- психологический роман Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого ("Преступление и наказание",...

Мир Л. Н. Толстого iconРоль пейзажа в романе Л. Н. Толстого «Война и мир»
Помимо лирической и психологической связи с героями, пейзажи Толстого несут и другую, часто не меньшую нагрузку: они уясняют смысл...

Мир Л. Н. Толстого iconПроверочный тест №6 по теме «Очерк жизни и творчества Л. Н. Толстого. Роман-эпопея «Война и мир»
Как называлось первое произведение Л. Н. Толстого, опубликованное в журнале «Современник» Н. Некрасова?

Мир Л. Н. Толстого icon44-я научно-практическая конференция старшеклассников, посвящённая
«Война 1812 года глазами Л. Н. Толстого» (по роману Л. Н. Толстого «Война и мир»)

Мир Л. Н. Толстого iconПроект Головкина Никиты, Нечаевой Анастасии, учащихся 11 класса,...
Исследовательский проект Головкина Никиты, Нечаевой Анастасии, учащихся 11 класса, по теме: «Война и мир в романе Л. Н. Толстого...

Мир Л. Н. Толстого icon«Нравственные искания главных героев романа Л. Н. Толстого “Война и мир”» ученица 10 «А»
И окажется, что эти вопросы интересуют не только героев классических романов, но и нас, простых смертных. Романы лишь помогают правильно...

Мир Л. Н. Толстого iconО проведении конкурса сочинений «Мир детства в произведениях Л. Н. Толстого»
В связи со 185-летием со дня рождения Л. Н. Толстого, в целях приобщения детей и подростков, их родителей к литературе, национально...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница