Ленинградские повести




НазваниеЛенинградские повести
страница2/6
Дата публикации29.06.2013
Размер1.45 Mb.
ТипДокументы
www.lit-yaz.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6
^

ПОВЕСТЬ ВТОРАЯ


Командировка в город Выборг
“Нет огня, подобного страсти, нет спазмы, подобной гневу, нет сети, подобной обману, нет реки, подобной желанию”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 251)

1.

“Идите, смотрите на этот мир, подобный царской колеснице!”

(ДХАММАПАДА, СТ. 171)

Электричка отправлялась в шестнадцать, часов тридцать минут, а в шестнадцать часов сорок минут осень уже закружилась, завертелась вокруг меня.

И мелькали за окнами осенние цвета. И осенние пейзажи были пестры по-осеннему. А сам я уже не первый день торопился по осени и качался в пригородных электричках, не заметив в коротких командировках по Ленинградской области, как пришла она, осень; а только однажды увидел вдруг и печаль в разноцветных пейзажах, что сменялась за стеклами окон, и деревья в осеннем убранстве, и осеннее небо пустое, и осеннюю грусть, что висела подобно паутине, и осеннее тихое солнце.

В пустоватой электричке было холодно, пассажиров было не много; в конце, у двери, играли в карты на маленьком чемодане, положенном на колени, а чуть ближе три девушки говорили о чем-то. Две девушки сидели спиной ко мне, а та, что сидела ко мне лицом, третья, была миловидна, и все больше слушала, иногда чуть кивая головой; и молчала.

Я ехал в город Выборг, в котором пишу эти строки, и который старался представить себе. Уж так случилось, что вот, коренной ленинградец, изъездивший немало дорог, я никогда не был в Выборге, до которого от Ленинграда чуть больше двух часов езды электричкой.

2.

“Если странствующий не встретит подобного себе или лучшего, пусть он укрепится в одиночестве”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 61)
А Выборг волновал меня с раннего детства. Я ожидал встречи с ним, зная наперед, что встреча эта разочарует меня, зная наперед, что все, ожидаемое долго, долго разраставшееся в воображении, подобно диковинному растению, всегда разочаровывает фактом своего существования, своей естественностью и возможностью.

А слово «Выборг» таило в себе что-то привычное и загадочное; может, воспоминание о финской войне, а может, через слово “финская”, связанное с Финляндией, финским языком, финскими домами, финской музыкой, финской живописью. А еще, когда говорили “Выборг”, всегда откуда-то из детства вспоминались слова: “закрытый город” и “граница”, хотя свободный проезд до Выборга разрешен еще с конца сороковых.

А еще, в моем воображении, город Выборг почему-то всегда связывался с картинами какого-то несуществующего, а, может быть, когда-то виданного мною фильма о затемненных улицах, о ночном патруле, шагающем по мокрым черным мостовым.

Так думал я о Выборге, поглядывая в окно электрички и на девушек, что сидели впереди.

А электричка от станции Рощино мчалась уже без остановок.

А три девушки все говорили о чем-то. Я слышал обрывки фраз и вскоре сквозь постукивания движущегося вагона разобрал, что говорят они о Киплинге; и удивился, и ненароком стал вслушиваться, но шум электрички заглушал девичьи голоса.

3.

Трепещущую, дрожащую мысль, легко уязвимую

и с трудом сдерживаемую, направляют как лучник стрелу.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 33)

А за окном уже темнело и становилось холодно.

А до Выборга было еще далеко, еще много времени, которое давно прошло, а тогда тянулось бесконечно долго.

Я рассматривал лицо девушки, обращенное в мою сторону, и что-то знакомое в нем вдруг мелькнуло или почудилось мне. И силился я припомнить что-то ускользающее, давнее, и не смог припомнить.

А девушка поправила волосы, причесанные гладко, и в движении ее была строгость. И что-то далекое и очень теплое вновь шевельнулось в моей памяти, да так и не прояснилось.

Сейчас, когда я пишу эти строки в номере гостиницы, что больше похожа на каюту корабля, мне кажутся невероятными случайные пересечения дорог человеческих во времени и пространстве, и ощущение времени, давно ушедшего.

А некогда, томя ожиданием, это время, теперь давно ушедшее, милое и дорогое, тянулось бесконечно; и я торопил минуты, и они пролетели, и вот уже десятая осень с тех пор проплывает за стеклами моих окон, в которые я и взглянуть-то забываю.

Глядя в темнеющие иллюминаторы гостиничного номера, я удивлялся, что сразу не вспомнил...

Да разве на единый миг забывал я?

Да разве можно забыть конец того крымского лета, пляж и горячую гальку, развевающиеся знамена полосатых тентов, здесь и там, по пляжу, белые и пестрые пятна, безграничное небо и солнце, и те зеленые глаза.

А загорелые руки и косы у ног моих,

а глаза необычные, светло-зеленые, порой даже золотисто-зеленые...

А тогда, в электричке, я вглядывался в милое, такое знакомое лицо и не мог ничего припомнить.

А девушка уже заметила мой взгляд, и рассматривать ее стало неловко; и потому я повернулся к темному окну, напрягая память, и уже заметил, что скоро станция Каннельярви, а это значит, что до Выборга еще немногим больше часа езды.

Вагон чуть похрустывал, постукивая монотонно, и вдруг затих. А в самом его конце, за головами девушек тихо заиграли скрипки. Они заиграли что-то не грустное и очень согласное. И свет какой-то чудный разлился по вагону. И я ничуть не удивился, а только напряг слух и зрение; и увидел, и услышал, и почувствовал, что еду в электричке, а девушка, сидящая напротив, улыбнулась в мою сторону, и улыбка ее была тиха и сдержанна, а зубы свежи... и я вспомнил!

Я все вспомнил и даже закрыл глаза от неожиданности.

О, как просто и естественно было бы мне теперь сразу подойти к ней, сказать что-нибудь...

Но время, время, которое мы подгоняем, безжалостно к нам, время необратимо в своем движении. И. наверное, странным показалось бы ей, девчонке, мое обращение.

Слишком много времени стояло между нами.

4.

“Человека же, срывающего цветы, чей ум в шорах,

похищает смерть, как наводнение спящую деревню”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 47)
Я приехал в Выборг поздно вечером и сразу же отправился по его асфальтированным и мощеным улицам отыскивать гостиницу “Балтика”, в которой надлежало мне остановиться. Силуэт круглой, приземистой башни на рыночной площади, каменное низкое здание рынка, гористая крепостная улица и сама крепость рождали во мне странное чувство. И я подымал голову и рассматривал черные силуэты города на вечернем небе. И тогда являлись мне видения стражников, одетых в кольчуги и шлемы, с длинными мечами; и смоляные факелы, отражающиеся в темных водах бухт и каналов, виделись мне. Казалось, иногда в ночи звучит гортанная чужеземная речь, а силуэты старых зданий еще более усиливали эти ощущения. Но я искал гостиницу, а потому мысли мои очень скоро вернулись к заботам о предстоящей ночи.

Гостиница “Балтика” оказалась кораблем, который, очевидно, навсегда бросил свои якоря у пирса, что под крепостью, прикрутился тросами и канатами к чугунным кнехтам, запечатал свои дизеля, а у входа, где некогда стоял вахтенный матрос, теперь сидит на скамеечке женщина, дежурный администратор, и выписывает приезжающим квитанции.

А ночью, когда пассажиры расходятся по каютам, «Балтика» уходит в свои диковинные рейсы, по странам дальним и ближним, в края пестрых базаров воспоминаний, мимо островов невозвратности.

Ночь качала корабль.

А проснувшись утром, из иллюминаторов кают вновь увидишь старинную каменную крепость, стены которой сложены из разного камня Бог весть на каком растворе. А окна, точнее бойницы, по всей крепостной стене; а еще, сойдя на берег, можно увидеть дальние бухты, рвы и мосты; а здесь каменные тротуары и площади... камень, камень...

Вот он, Выборг!

И ты спешишь в город, пока прозрачное утро еще горит холодным огнем.

А на улицах, в первых автобусах, на тротуарах и на дорожках сквера, что по набережной, то тут, то там не проспавшиеся, часто не прибранные лица, носят следы утомления и плохо проведенной ночи. На обшарпанной скамейке, у Доски почета под портретами лучших людей района, спит в носках, подняв воротник серого мятого пиджака, Рыжий Человек; а рядом на земле, Его Правый Ботинок, подошвой кверху. Чуть поодаль, у закрытого пивного ларька громко сморкается огромная баба, а у ее ног хитрый пес придает своей морде виноватое, несчастное выражение. Мимо с корзинами, не торопясь, проходят люди, одетые в самое драное и ветхое, что только нашлось в доме. Это грибники на первых автобусах спешат в лес за грибами. А в автобусах новгородский и псковский говор, незлобный маток, старые корзины, да пустые ведра. Утренняя дымка рассеивается, и окружающее приобретает четкие контуры. Все привычно и обыденно. Да, я дома, в Ленинградской области, в городе Выборге, заселенном после войны бездомным людом.

5.

“О! мы живем очень счастливо, не томящиеся среди томящихся, среди томящихся людей живем мы, не томящиеся”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 199)
А мне надо спешить. Сегодня встреча с начальником объекта, и я с механиком отправляюсь на строительный участок, где уже стоит наш фургон, официально называемый “Передвижной Технический Кабинет”, более похожий на терем-теремок, установленный на современные колеса и имеющий внутри зрительный зал на тридцать мест. В нем и предстоит мне читать цикл лекций о прогрессивных методах труда на строительстве. Раздобыв матрац и постельное белье, в фургоне можно ночевать – это и дешевле и, пожалуй, удобнее, чем в гостинице.

Пока я веду официальные переговоры, мой механик, человек бывалый, знакомится с объектом; смотрит, где что лежит – может и пригодится. А позже рабочие заходят к нам, знакомятся с техническим кабинетом. А у нас только стол, экран, стеллаж да тридцать стульев; все крупное. Потом фургон подсоединяют к коммуникациям (это к водопроводу и электричеству), и в терем-теремке становится тепло, светло и уютно.

Два дня уже находимся мы на объекте, а высокое начальство все никак не решит, какую из четырех бригад послать раньше на лекцию, а какую позже, да оно и понятно. В эти дни ожиданий, от безделья или от одиночестве, я часто вспоминаю ту девушку, из электрички, ее улыбку, голос, которого я не слышал, а еще то далекое лето в Крыму, и страницы старого дневника, и море, и глаза золотисто-зеленые, почти желтые днем, и волосы, что ночами подобны невиданной мною и возможно несуществующей шелковистой траве.

Я вспоминаю непрестанно. А чем больше я размышляю, тем сильнее укрепляюсь в своем предположении. Конечно же, это она, только тогда, десять (точнее двенадцать) лет назад, она была старше и у нее была уже дочь, которая училась в первом классе.

Неотвязные мысли о девушке из электрички уже постоянно преследовали и мучили меня, и однажды я решил, что обязательно встречу ее вновь. Я задумал найти ее в этом городе, хотя способа отыскать ее пока не придумал.

А механик мой с утра отправлялся за грибами в соседний лес и натаскал уже четыре ведра грибов. Вечерами мы разбирали грибы и чистили, и готовили к жарке, сушке, и засолке. И приходил к нам сторож, дед Серега, и рассказывал о себе, и о старине, и о местном начальстве, а еще про животных. И узнал я много грустных историй, и полюбил собак, коров и лошадей еще сильнее.

И узнал, как плачет скот, когда его ведут на бойню, потому что все понимает. А лошади все понимают, как люди.

И рассказал старик про лошадь Майку, которая поднимала голову и ржала, лишь только заслышит его, даже издали. Уж, как ни прячься, а она заслышит и ржет. И рассказывал дед Серега, как работал с Майкой восемь лет и кнута в руки не брал, и ни разу не пропил ее лошадиный овес, а наоборот, не ленился, свежую травку ей косить с весны до самого первого снега. И Майка воза не боялась, и все слова понимала. И рассказывал дед Серега, как его переселили далеко от конюшни, а в конюшне случился пожар. Сарай, что рядом стоял, начисто сгорел. А у Майки отнялись ноги. Нервничала, видно, очень, пока отперли конюшню

Я слушал деда, а когда он уходил, писал эти строки, и размышлял о своем, и разбирал старые страницы дневника, писанного мною двенадцать лет назад. А в дневнике все записи об Ирине, да несколько ранних моих наивных стихотворений безискусных.
6.

“Одно полустишие, услышав которое становятся спокойным,

лучше тысячи стихов, составленных из бесполезных слов”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 101)

Дневник начинался записью:

Крым. Лето 1958 г..

У моей любимой волосы заплетены в две пушистые косы.

У моей любимой глаза желтые, как у кошки, а губы теплые и ласковые.

У моей любимой красивые ноги, а когда она пляшет на летней эстраде, все мужчины смотрят на них, и их взглядами можно клеить стекло к металлу.

^ Моя любимая очень хорошо пляшет, а когда она называет мое имя, голос у нее низкий, грудной и очень мелодичный.

Вчера утром, когда мы ели сардельки с мутным, столовским чаем, она мне сказала, что завтра из Москвы к ней прилетает муж. (О, эти летающие мужья, о эти телеграммы..!)

У моей любимой очень красивый купальник. Я ее успокаиваю. Я говорю, что самолеты разбиваются очень редко, не чаще одного раза в год; а в этом году уже был такой случай. Гурзуф. 24 августа.
Это первая запись. Таких коротких записей несколько, всего — меньше половины «общей тетради». Вот последняя запись:

3

Я сегодня грущу,

о липах, о листьях уплывших, опавших, о красных зака­тах, как осень печальных, о лете прошедшем.

^ Ax, косы не новы, но косы прекрасны; пушистые косы, и ноги, как бронза, красивые ноги на пляже.

А солнце лениво лучами ложилось сквозь листья.

И плески у плеса...

Ах, плакать не надо о листьях уплывших, но очень их жалко.

Улыбок утраты.

Улыбок утраты, как солнечный зайчик, в купальне купаясь в костюме купальном.

^ Потом разговоры.

Потом разговоры, небрежно, с опаской, с разведкой и страхом, и интеллекта плесканья у плеса,

А солнце лениво клонилось, клонилось. А вечером скучно и хочется к людям. А косы и платья, и стройные ноги, и встречи волнуют. А листья уплыли.

А ты мне открытку сегодня прислала.

Ленинград. ^ Озерки. Зима. 1958 г.

14. Декабря. Холодно.
Остальные записи дневника всё в том же роде — стихи, не стихи. Я знал их наизусть, мне они были милы, как первые мои поэтические опыты. Всё это я писал Ирине, точнее, о Ирине. Одно из стихотворений заканчивалось словами:

^ У моей любимой глаза желтые, как песок, а иногда, как усталое солнце”.
7

“Нет огня большего, чем страсть. Нет беды большей,

чем ненависть, нет несчастья большего, чем тело.

Нет счастья равного спокойствию”.

^ (ДХАММДПАДД. СТ. 202)
Каждый вечер приходил дед Серега и рассказывал о грибах, а еще говорил о корзинах, как надо их плести из прутьев, начиная с донышка,

"А теперь корзину такую в Выборге не купишь. Нет корзин. А прутья к ним надо гибкие, летние, а осенние прутья – каляные. Да! Плести их теперь некому. Вот был Николай Иванович, вот он плел! По десять штук на день плел и продавал. А что? Только давай. А в прошлом годе случилось на похороны ехать в Затяги. Муж жену топором порубал. Руки порубал, голову, ну, словом, вся черная покойница. А рядом еще гроб. Глянул, а там... Мать честная! Николай Иванович! Царство ему небесное! Тоже помер, видать. Люди говорят, пошел в лес, мол, и помер. Да-а. Теперь корзину такую плести у нас некому".

Так говорил старик, и мы пили втроем чай и слушали последние известия о запуске очередного спутника земли. А после дед прощался и уходил: “Сторожить пойду”.

И тогда я вынимал из стола листики старого дневника, и просматривал записи, которые помнил наизусть, и вспоминал Ирку, и писал эти строки, и размышлял о девушке из электрички, и думал, как отыскать ее.

Что знал я о ней? Только то, что лет ей за двадцать, что ехала она в Выборг, в будний день, и говорила с подругами о Киплинге.

Сведений не так уж много, если б не этот разговор.

О Киплинге сейчас говорят редко, не потому, что он плохой писатель; просто его не переиздают. То ли бумаги мало, то ли есть писатели поинтересней.

Вероятно, девушка ехала в Выборг не случайно. Возможно, она живет в Выборге, а может быть, работает или учится. Впрочем, она уже вышла из школьного возраста, а институтов в Выборге нет. И я предположил. Я решил, что работает эта девушка в школе. В английской школе, а такая школа в Выборге есть. А коли так, то и разыскать эту девушку возможно.

Придя к этому выводу, я разволновался и долго ходил по “теремку”, и успокоиться все не мог. И снова садился за стол, и пытался писать, и не мог, и все думал об Ирке, и лето в Крыму вспомнилось мне.

8

“Легко жить тому, кто нахален, как ворона,

дерзок, навязчив, безрассуден, испорчен”.

^ (ДХАММАПАДА. СТ. 244)
А лето было необычным. Какое-то особенно ясное, особенно голубое.

А мне было тогда двадцать четыре года, и я только месяц назад демобилизовался из армии.

Я вспоминал подробности, растягивая удовольствие вспоминать.

Я вспоминал, как приехал в Гурзуф и снял комнату с низким окном в поселке Артек. Комнату я снял на двоих, потому что через день из Москвы должен был ко мне прилететь мой товарищ по службе в армии Сашка Гринберг.

Мы жили легко и беззаботно, а потом Сашка познакомился с беленькой девушкой Надей и уехал с ней в Москву. А Надя перед отъездом познакомила меня со своей подругой Ири­ной. Ирина танцевала на летней эстраде в Мисхоре.

Вот и все. А потом я думал об Ирке, вспоминал час за часом наше лето, и улыбался себе, и хмурился, и строил рожи, которые отражались в никелированном чайнике еще страшней и противней, а может быть, очень смешно.

Позже, приготавливаясь ко сну, я опять вспомнил то лето и Сашку, и жалел его, и завидовал ему, а завидовать было нечему. Сашка влюбился, как Ромео. В Москве он сделал предложение Наде, вернее не Наде, а ее родителям. Родители не отказали, а Надя как-то смолчала, а позже, назавтра, сказала, что он, Сашка, все это зря затеял, и она извинит ему эту его поспешность, если он одумается. А дело было в том, что она беременна, и уже на четвертом месяце, и, вообще, прежде чем идти к родителям, Сашке следовало поговорить с ней, спросить у нее.

Но Сашка женился на Наде.

Это было в октябре, а в январе у Сашки родилась голубоглазая дочка, которую назвали Мариной.

Я вспоминал это с умилением и легкой горечью, потому что на то была причина.

В ту ночь я заснул очень поздно.

9

“Вырубите лес, а не одно дерево.

Из леса рождается страх”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 233)
Четыре дня уже находимся мы на объекте, а высокое начальство все никак не решит, какую из четырех бригад послать раньше на лекцию, а какую позже, да оно и понятно.

Два выходных дня я проболтался по улицам Выборга, а утром, в понедельник, ждал управляющего трестом в его просторной приемной, которая помещалась в старинном финском здании, а потому и высота приемной была достаточна, и все коридоры ее были широки.

Я читал вчерашнюю газету, и не без интереса знакомился с ходом уборки на полях нашей необъятной родины, а еще с различными событиями культурной и спортивной жизни, а еще я прочел в газете, что уже снизили цены на сахар и основные продукты питания в Объединенной Арабской Республике. Вот это, да!

С глубоким удовлетворением отложил я газету и заинтересовался беседой двух рабочих, что, сидели тут же в приемной, ближе к окну.

А беседа протекала очень оживленно. Первый, небритый рабочий, говорил о новых ценах на водку и коньяк, жаловался или просто рассказывал, а второй, бритый, очень правильно и доходчиво разъяснял ему, что это повышение цен полезное:

"Нечего водку жрать, надо больше есть мяса и масла".

А сам, вытаращив круглые глаза, эдак незаметно, но многозначительно кивал небритому головой в мою сторону, поосторожней, мол. Я, конечно же, заметил его знаки и подумал, что и сам знаю все это, не иностранец же я.

Да, действительно, мясо в магазинах города Выборга пока появлялось очень редко, а колбаса еще реже; даже с луком пока перебои. А в мебельном магазине с утра до вечера восемь продавцов и два кассира торгуют только вешалками для пальто и полосатыми матрацами, которые никто не поку­пает, потому что люди уже ими напаслись.

Но я-то понимал, что все это не типично, временно, хотя пока еще не верил, что коммунизм наступит сразу, в 1980-ом году. Мне казалось, что здесь наши вожди явно ошибались немного. Ну, сказали бы, — в 1990, это еще другое дело. Надо ведь успеть всё достроить.

И я стал вспоминать стеклянную витрину нового современного магазина мебели, который выстроен недавно на окраине Выборга, по дороге к стадиону “Авангард”.

И тут совсем некстати я вспомнил, как несколько лет назад с Сашкой Гринбергом, купил в Москве новую чешскую мебель для его малогабаритной квартиры. А мебель в двери не проходила по размеру. Пришлось ее разобрать и собирать уже в комнате. Вероятно двери в Чехословакии шире, чем у нас в России.

А еще я вспомнил Надю с Маринкой, на руках, и как мы потом с Сашкой обедали в “Пекине”, и как он рассказывал мне, что случилось в прошлом году.

10

“Ибо ты сам себе господин. Ибо ты сам себе путь”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 380)

Это случилось осенью 1960 года.

Субботним вечером Надя купала Маринку, и вдруг раздался звонок. Обычный, даже чуть робкий звонок.

Сашка отпер дверь и увидел на пороге парня, высокого, одетого очень аккуратно.

Парень был голубоглаз и внешне даже приятен; он очень вежливо спросил Надежду и приветливо улыбнулся.

Но Сашка ему ничего не ответил, а дверь захлопнул и прошел в кухню за сигаретой, потому что сразу узнал эту, никогда прежде не виданную им, рожу с блеклыми бровями и ресницами.

А парень не уходил и продолжал звонить вежливо, пока Сашка взвешивал в руке маленький туристский топорик (“убью еще”) и клал на место, а потом отломил от швабры половину деревянной палки (“этим не убьешь”) и снова распахнул дверь.

Разговор с парнем получился, я бы сказал, несколько односторонний.

Просто парень заговорил о Наде и с своей дочке, а Сашка просто бил его короткой палкой, руками и ногами, пока снизу не прибежал коренастый сосед Сашкин, Гиви Говалов, кандидат технических наук и большой любитель футбола.

Сашка и Гиви вынесли слабо сопротивляющегося парня во двор, положили его на скамейку лицом вниз и разошлись по своим квартирам, а парень продолжал лежать на скамейке, на всякий случай: “Как бы не было еще хуже, черт их подери! Дочка, дочка, дочька! И неизвестно еще от кого у нее эта дочка”.

11.

“У цветов аромат не распространяется против ветра, также у сандалового дерева, у тагры или у жасмина”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 54)
И почувствовал Сашка, что устал, и стыд почувствовал, и жалость, непонятно к кому; и увидел испуганную, виноватую Надю с Маринкой на руках. А голубоглазая Маринка после купания была в светлом платочке и ела яблоко, и улыбалась. И Сашка ушел на кухню, чтобы злить себя. И представлял себе Сашка, как этот чистенький подонок, предварительно заперев все двери на ключ, насиловал слабую доверчивую Надьку, оставленную и преданную подругами, в его высокой городской квартире. И утверждался Сашка в своей правоте. Но злость проходила и прошла. Да и что помнить? А Надюху Сашка любит, и Маринку любит.

“А что у тебя?”

Да, что у меня? И где моя Ирка? И чего я жду? И на что еще надеюсь?

Так думал я.

12

“Совершай с твердостью, ибо расслабленный странник только больше поднимает пыли”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 313)
А дни мои в Выборге теперь стали напряженны. И работы было много, а еще ежедневно три часа я посвящал поиску той девушки из электрички.

Я засыпал поздно, и снились мне сны.

И снилась мне Ирка, или та девушка из электрички.

Снилось будто я уже отыскал ее в этом осеннем городе;

и смотрел ей в глаза; и растворялся в них бесследно. А она не удивлялась; а только глубже и яснее становился ее взгляд. А меня уже не было. Но я все чувствовал и видел ее глазами.

Ежедневно с трех часов я приходил на площадь, что перед английской школой и рассматривал выходящих из шко­лы, пока не становилось темно, а потом возвращался в “терем-теремок” и пил вечерний чай, и слушал деда Серегу. А дед рассказывал о сыне.

А сын у него уже тридцать лет, все прокурором в Ленинграде. Ой, сколько всего было... А сын все прокурор. Да.

А еще дед Серега рассказывал, как в старину в деревнях люди жили.

И об отце своем, у которого восемь детей было; и про хо­зяйство, в котором десять овец с лета, десятка два гусей и две лошади. "Теперь таких хозяйств нет. А свиней отец не держал. Говорил, что свинья хлебный зверь, а с овец и шерсть и овчина".

А еще дед рассказывал, как однажды отец выменял у соседа за лошадь двухлетку ("Эх, была кобылка!") – двух телок, телегу да еще свинью в придачу. Свинью отец зарезал, а окорок закоптил и на чердаке к стропилам подвесил. А сосед не стерпел и ночью полез к ним воровать окорок, да дед Серега, молодой еще был, объелся грибков и вот, надо же, в тот самый час пошел ночью по нужде во двор, да и вора-то спугнул. "Был бы отец в доме или старший брат, с двустволки б пристрелили". Так говорил дед Серега, а еще рассказывал, как чисто люди в деревнях жили. "И блуда никакого не было". Вот по сю пору знал дед одну только женщину жену свою покойницу, на которой женил его отец на всю жизнь. "А теперь что?"

И еще дед рассказывал, что у них в деревне парни к девкам сами не подходили, а, бывало, на посиделках подойдет девка к парню за подругу, не желает ли он с Нюрой или с кем другим посидеть. А Нюра, мол, желает. Так вот за подружек и договаривались. "А грязь эта только у городских была. Прости, господи, в Бога не верю".

"А теперь что?"

И старик рассказывал о местном начальстве; и тут то впервые заговорил мой механик. Он стал рассказывать сказку или не сказку о каком-то городе — про его людей, и про его автобус.

“А город был обычный и стоял на реке. И двадцать че­тыре улицы спускались к реке. А для порядка и ясности, улицы носили названия партсъездов: имени первого партсъездя, имени второго партсъездя, и т. д. до двадцать четвертого партсъезда. А поперечные улицы носили названия съездов комсомола. И было в городе три площади: Площадь Мира, Площадь Труда и Площадь Восстания; и были дома культуры имени Пятилеток и был в городе Бульвар Профсоюзов...”.

Тут вдруг я заметил, что дед Серега с каким то злорадством слушает моего механика, изредка одобрительно кивая головой. А механик, поощряемый дедом, продолжал:

“И разъезжали по городу новые автобусы, и все в городе было, как в автобусе. Были там сидячие места, и были стоячие, и за проезд надо было платить деньги. Но были и такие, которые за проезд не платили ”

Ох! Здесь я должен напомнить читателю, что пишу эту повесть в 1970 году, а потому, остерегаясь возможных неприятностей, не стану пересказывать всего, что наговорил мой “молчаливый” механик о том, как захватывали сидячие места в автобусах, и как стоящие пассажиры обожали сидящих, готовые отдать за них все, что имели: и кровь, и жизнь, и семью; и как мчался автобус, раскачиваясь и кренясь на крутых поворотах совершенно прямого пути; и что пели стоящие пассажиры, и как умирали. Да я и не слушал механика, клянусь, что не слушал. У меня и свидетель есть, что я выходил из фургона, будто бы так, по нужде, чтобы не слышать... Да, да, живой свидетель, из соседнего дома... Мне запомнилось только, что сидящие пассажиры были разные... Были лысые и волосатые, были дураки и умные, были рыжие и черные, чаще толстые и красные, но и те и другие умели держать себя на людях очень элегантно и душевно, при этом за сидячие свои места они всегда держались очень крепко. Вообще я потом и не слушал механика, а только внимательно наблюдал за дедом Серегой: не приклеена ли у него борода, и нет ли у него пистолета под фуфайкой? Но пистолета не было.

А механик продолжал, и мне пришлось опять выйти из фургона, будто бы по делу. Ну, что мне семейному, его сказки-рассказки? И без того понятно, что дед Серега – скользкий какой-то. Да и семья у него кулацкая. А механик с ним заодно. И вроде они давно знакомы друг другу, особенно дед...

Ночь была тихой и прохладной. Я вернулся в фургон, когда механик уже закончил свои речи и включил магнитофон. А на пленке была записана очень хорошая песня: “А что случилось? Ничего не случилось! ”.

Ничего не случилось.

15.

“Кто облачается в желтое одеяние, сам не очистившись от грязи, не зная ни истины, ни самоограничений, тот не достоин желтого одеяния”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 9)
А когда дед Серега ушел, попрощавшись, я улегся спать и долго думал об Ирине; и видел ее девушкой в электричке; и думал о девушке из электрички, и видел ее Иркой на пляже в Крыму, и все опять с начала.

Каждый день теперь с трех часов, я дежурил на площади, где английская школа, рассматривая выходящих учеников и преподавателей. Дежурил до самой темноты, но тщетно. И вдруг...

Однажды, около четырех часов начался сильный ливень с градом и ветром. Ровно в четыре часа из дверей школы вышла девушка в дождевом плаще. Девушка раскрыла зонтик и пошла по направлению к автобусной остановке. Я сразу узнал эту походку. Этот жест, этот поворот головы. Я сразу узнал эту девушку и не поверил глазам, потому что шел сильный дождь с градом и снегом. А через минуту девушку уже уносил рычащий автобус, и тогда я понял, что никакого дождя и никакого града не было, а только теперь хлынул проливной дождь с градом и мокрым снегом, а ветер орал так, что можно было сойти с ума.

Я вернулся в “терем-теремок” и слушал, как гулко колотится мое сердце в стенах фургона. Механик перематывал кинофильмы. Мне завтра надо было ехать в Москву на четыре дня. Надо было готовиться в дорогу, но я не мог готовиться. Я вообще не мог ни о чем уже думать, даже об Ирке.

16.

“Кто сдерживает пробудившийся гнев, как сошедшую с пути колесницу, того я называю колесничим; остальные – просто держат вожжи”.

^ ДХАММАПАДА, СТ. 222)
В Москве я пробыл всего один день, а через три дня уже вернулся в Выборг с новой болью, с новой – горечью в сердце. В Москве я узнал, что Сашка Гринберг застрелился из отцовского трофейного пистолета, хранимого Сашкиным отцом, как память о каком-то событии военных лет. А Надя с Маринкой переехали к Надиным родителям, которые теперь живут где-то под Москвой. И еще я узнал, что Надя уже взяла свою прежнюю девичью фамилию – Васильева.

По дороге домой я думал об Агасфере, бессмертном Агасфере, страдающем вечно, и о страдающем Прометее. И думал вообще о преступлениях и наказаниях. Любой назначенный срок наказания, оставляет надежду, а с ней и возможность мечтать.

Я думал о справедливости; и вспоминал Сашку Гринберга; и вспоминал его отца, с которым провел в Москве бессонную ночь за разговором.

А Сашкин отец говорил не о Сашке, а рассуждал о жизни и о том, что такое “вечно”; как это страшно ВЕЧНО.

За что? Что сделал Сашка преступного в своей жизни? Какое преступление совершила его дочка, которая играет во дворе с такими же белоголовыми девчонками, и только иногда, когда малыши ссорятся, ко всем обидным дразнилкам и словам для нее есть ещё одно, самое обидное слово, на которое маленькая девочка не знает, как ответить.

Ах, малыши не виноваты; так же, как их мамы и папы, которые подчиняясь каким-то не писанным, а может быть писаным, законам, пометили во всех документах, что Сашкина дочь не такая, как все.

А еще Сашкин отец говорил о смерти. Он видел ее много раз. Он говорил, что смерть мгновенна, да, мгновенна, а потому смерть – не самое страшное в жизни.

У него шесть боевых орденов и восемь медалей, вот они.

У него погибло на фронте четыре брата, вот они.

У него пятый брат Герой Советского Союза, вот он.

Так говорил мне Сашкин отец, и показывал фотографии. А я смотрел и не видел лиц, а только холодно становилось мне, и ветер чувствовал я в сердце, и спазма сдавливала порой мое горло.

А Сашкин отец говорил, что смерть – это самое последнее и "неприятное" мгновение в жизни. Но смерть мгновенна. Бесконечно ничто, потому что ничто наступает после смерти. Как ни тяжела смерть, какими муками телесными и душевными она ни сопровождалась бы, но повторяю, смерть мгновенна, и потому перетерпеть ее можно. Ведь боль и ужас – это еще жизнь, а смерть мгновенна.

Я слушал напряженно, а Сашкин отец теперь говорил уже, как в бреду.

^ Я хочу быть пленным немцем в осажденном Ленинграде.

Обмороженной рукой вытирать плевки и слезы, умирая от презренья, умирая от бесчестья, умирая от несчастья, от стыда и лихорадки, от контузий и поноса.

^ Голод порождает слабость, боль и страх, и безнадежность. Холод порождает ужас и видения пустыни.

Я хочу быть пленным немцем в осажденном Ленинграде.

Умирая бесконечно в ненависти и проклятьях, вечно в ужасе и боли, непрестанно умирая, я оставлю своим детям свою проклятую землю, породившую фашизм, допустившую фашизм.

^ Пусть Германия разбита и лежит под сапогами. Кровь и Пепел и дороги, по которым убегая, никуда не убежали, я оставлю своей дочке.

Я хочу быть пленным немцем в осажденном Ленинграде.

^ У меня есть дом и пища. Нет войны, и светит солнце. Есть друзья, и есть работа. Я хочу быть пленным немцем.

Тот, кого сжигали немцы. О, Майданек! О, Освенцим! Я хочу быть пленным немцем, пленным немцем, пленным немцем...”.

Уже под утро я ушел из Сашкиного дома.

О чем говорил его отец? Демагогия все это. Да пленные немцы закончились еще в сороковых. Как это «Я хочу быть…»?

Одно я понял, что и Сашкин отец какой-то скользкий. И велико было у меня желание позвонить куда следует, но телефон-автомат оказался испорчен; да и некогда мне было, и я отправился на аэродром, по дороге забывая бредовые речи Сашкиного отца.

17

“Как плодовитая трава бирана, растут пе­чали у того, кого побеждает это несчастное желание - привязанность к миру”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 335)
В Выборге меня окружила привычная обстановка. Осень кончилась. В быстро темнеющем пространстве дождливых дней, и при электрическом свете я теперь почти постоянно думал о девушке из электрички. Воспоминания о ней порождали грусть и предчувствия, а может и какие-то неясные надежды, они волновали меня непрестанно. Я понял, что встреча с ней совершенно необходима мне, она изменит мою жизнь. Ведь, тогда, в дождь, я уже видел эту девушку, она вышла из здания школы. Значит, мои предположения оказались верны.

И я принял решение; завтра же пойти в английскую школу, назваться писателем и напроситься на приглашение, почитать стихи ученикам старших классов.

Так я и сделал.

Встреча со старшеклассниками была назначена на четверг.

18.

“Я буду терпеть, как слон в битве

терпит стрелу, выпущенную из лука”.

^ (ДХАММАПАДА. СТ. 320)
Четверг начался для меня еще глубокой ночью, “с нуля часов по московскому времени”.

Я тщательно пересмотрел свои стихи и отобрал двенадцать стихотворений из тетрадей 1965 – 1968 года, а еще подготовил цикл “Голубому перелеску”, который нравился Ирине. Я привел в порядок свой костюм, что в походных условиях было не просто, а в три часа дня я уже вел салонный разговор с преподавателями литературы английской школы. Я говорил, что знал, о делах писательских, и о лауреатах Нобелевской премии Александре Солженицыне и Борисе Пастернаке, умершем от унижений. И рассказывал о прозе Константина Вагинова. А когда я заговорил о Киплинге, Вера Николаевна, преподаватель русской литературы в старших классах, приятно улыбаясь, сказала, что вот, мол, Ирине Сергеевне не повезло, она так любит поэзию, а сегодня, как назло, у нее нет часов, и потому ее не будет на встрече. А потом сказала еще что-то о комсомольце Чупрове, мальчике способном, сочинившем очень хорошее стихотворение о Родине.

Ничего пока еще не произошло, только вдруг свет померк в преподавательской, и гулом наполнилось ее пространство. А еще, дальние удары колокола из-за окна сильно отдались в моем сердце и заклубили тревогу, разрастающуюся и трепещущую. И озноб почувствовал я, и почувствовал, как шевелится земля; а еще острую боль почувствовал я под лопаткой, и услышал тишину, и увидел свет люстры в учительской, и увидел преподавателей, и услышал Веру Николаевну, а она говорила, обращаясь ко мне, что у нее есть томик стихов Киплинга, изданный еще в тридцатых годах и купленный ею за тридцать пять рублей в Ленинграде, “у книжного спекулянта на Литейном”.
19.

“Не потому он старший, что его голова седа.

Он в преклонном возрасте, но называют его

“состарившийся напрасно”.

^ (ДХАММАПАДА, СТ. 260)
Я читал стихи в небольшом зале, с эстрады, освещенной ярко, а потому ребят в зрительном зале видел плохо. Я читал о дорогах, что подобны пересекающимся замкнутым кольцам; о ветре, что курит трубку костра; о ночи, что качается на ветке. Я кончил читать, распрощался с ребятами, распрощался с преподавателями и вышел на улицу.

Автобуса еще не было, и я закурил сигарету и задумался. Я думал о том, что Ирина Сергеевна не может быть моей Иркой; Ирка актриса, а не преподаватель, да и лет ей уже теперь около сорока. Я думал о том, что Ирина Сергеевна не может быть Иркиной дочкой потому, что Иркину дочку звали Машенькой, и ей сейчас не более двадцати лет.

А в сердце была тревога и ощущение большого несчастья... И вдруг я почувствовал что-то, и обернулся, и увидел направляющуюся ко мне девушку, ту девушку, которую я видел в электричке, которую помнил с далекого крымского лета, которую разыскивал так долго.

А я стоял с сигаретой в руке. А я смотрел, как она переходит дорогу и подходит ко мне. А я услышал знакомый голос, и только позже понял, что она сказала мне:

–- Здравствуйте, я Ирина Александровна. Я слушала Ваши стихи из зала.

А еще она сказала, что преподает русскую литературу в приморской школе. Вы знаете Приморск? Это бывший Койвисто, сорок километров от Выборга. А еще она сказала, что ей понравились мои стихи и особенно о голубом перелеске. А еще она пригласила меня в Приморск, к ее ученикам, почитать им стихи, поговорить о поэзии... А еще сказала, что в Выборге она оказалась случайно, просто приехала навестить подругу Ирину Сергеевну, которая преподает в этой школе.

Я, кажется, отвечал что-то, и даже спросил, сколько лет ее подруге. А Ирина Александровна ответила, что они с подругой в прошлом году закончили Герценский пединститут, и смутилась немного, а еще спросила, люблю ли я Бетховена. В ее музыкальной школе на следующей неделе студенты Ленинградской консерватории будут исполнять фортепьянные сонаты Бетховена.

Я бросил сигарету, потому что подоспел наш автобус.


1   2   3   4   5   6

Похожие:

Ленинградские повести iconУрок-исследование «Тема труда в повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством» в 6 классе
Исследовать связь образа Вакулы с темой труда в повести; показать, как в повести отразилась мечта Гоголя о сильной, гармоничной натуре,...

Ленинградские повести iconХудожественная литература Абрамов Повести и рассказы. Астафьев В....

Ленинградские повести iconПервая радость и первая боль
Цели: учить понимать специфику повести Л. Толстого (совмещение героя повести и рассказчика, исповедальная интонация, роль второстепенных...

Ленинградские повести iconУрок по литературе в 7 классе Тема урока: «Нравственные идеалы в...
...

Ленинградские повести iconЧто смешного и что страшного в повести? Трагическая сатира М. Е. Салтыкова
Портрет Салтыкова-Щедрина, иллюстрации к повести, произведение «История одного города»

Ленинградские повести iconРеферат По литературе на тему: Вклад Н. М. Карамзина в развитие русского языка и литературы
К чему ни обратись в нашей литературе – всему начало положено Карамзиным: журналистике, критике, повести, роману, повести исторической,...

Ленинградские повести iconТамара Шамильевна Крюкова Дата рождения
Писатель разноплановый. В её багаже есть фантастические и реалистические повести, повести-сказки, рассказы, сказки и стихи. Её книги...

Ленинградские повести iconМаленькие повести и рассказы
«Повесть» применяли для обозначения прозаических (а иногда и стихотворных) произведений, не обладающих ярко выраженной экспрессивностью...

Ленинградские повести iconПлан-конспект урока по фрагменту повести В. Распутина «Прощание с Матёрой»
Цель урока: воспитать у учащихся чувство любви к родному дому, определить нравственные аспекты поступков героев повести и отношении...

Ленинградские повести icon«итог пережитого »
«Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение». Между тем Толстой всю жизнь писал повести и рассказы. В 50-е годы он завоевал известность...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
www.lit-yaz.ru
главная страница